Этих дней не смолкнет слава

Очерк

Есть в арсенале наших слов
одно из лучших — ВЕТЕРАНЫ.
В нём ВЕТЕР фронтовых годов
и боль святой отцовской РАНЫ
Гужева С.А.

Глава первая
Мне было 17 лет, когда я презабавным случаем оказалась в Чириково, родовом селе отца, которого всю жизнь глубоко любила. Сколько помню своё отрочество, отец за пишущей машинкой стучит по буквам, печатает «Макея». В 1954 году вышла в свет его книга о боевой жизни партизанского отряда, в которой он принимал непосредственное участие. В лесах Белоруссии в годы Великой Отечественной войны широко развернулось партизанское движение. 143 тысячи народных мстителей вели «рельсовые войны», разрушая железнодорожные сообщения в тылу противника. Срывались перевозки немецких войск и техники. Командиром 620 партизанского отряда имени Чапаева был молодой лейтенант, Макей Севастьянович Михолап. Отец рассказывал, как попал в его отряд, вырвавшись из Могилёвского концлагеря. В партизаны шёл не один. Дорогу в лес ему решились показать семнадцатилетние хлопцы, которые в пути прониклись к истощённому раненому красноармейцу состраданием и уважением. В самой глухой лесной чащобе нарвались они на полицаев, шнырявших в лесу. «Куда путь держите?» — спросили отца, старшего в группе, воткнув дуло автомата в его живот. Отец содрогнулся, тяжёлым обухом ударила по голове страшная мысль: «из-за меня пропадут хлопцы». Бесконечными казались секунды, отделявшие жизнь от смерти. Он упёрся в дуло автомата и, не отводя глаз от полицая, ответил: «Идём в партизаны». «Полицаи» вдруг рассмеялись, похвалили отца: «Герой! И хлопцы твои держались молодцом. Покажем вам дорогу к Макею». Так отец прошёл суровую проверку. «Полицаи» оказались переодетыми партизанами, шли по заданию, намекали, для установления связи со старостой села. А хлопцы пронесли отвагу в партизанском отряде до конца войны.
Об отдельных эпизодах из своей военной жизни отец рассказывал не часто, потому в разные годы слушала его с большим интересом и вниманием. В 1940 году отец окончил Московский университет и вместе с семьёй (со мной и мамой) выехал по распределению на работу в город Бельск Белостокского воеводства на территории Польши. В Бельске он был назначен директором польской школы. Но через несколько месяцев пришла повестка из военкомата. Призывали на краткосрочные военные учения, после окончания которых к жене и годовалой дочери он не вернулся. В должности командира роты его застала война. В первом же бою под Могилёвым на реке Сожь отец был ранен. «Я ещё бежал в атаку на ноге, перебитой ниже колена, не чувствуя боли, — рассказывал отец, — и вдруг упал. Увидел, что правая нога лежит на земле перевёрнутой и как бы отдельно от меня». Истекающего кровью бойца доставили в медсанбат. Рана оказалась тяжёлой.
— Если бы пуля прошла на вылет! А она застряла. Рану мою в поле обработали санитары, перевязали ногу, но операцию сделать не успели, — сокрушался отец, — немцы подоспели, захватили госпиталь. Поубивали наших врачей, постреляли всех тяжелобольных, и кто громко стонал. Я выдюжил, стиснул зубы от боли и гнева.
Отец говорил, поглядывая на коробочку между нами. В коробочке на вате лежал тёмный кусок металла — пуля, мучившая его более 10 лет.
— Избавился, наконец! А нога так короче и осталась, хромать папка твой до конца будет. Да костыль, чай, не подведёт. Он тяжело поднялся с дивана, улыбаясь, как всегда, виновато, и положил коробочку рядом с боевыми наградами в шкаф. Передо мной коротко, но чётко проплыла картинка из раннего детства. На крыльце деревянного флигеля с длинной, блестящей на солнце бритвой в руке сидит отец. Морщится. По ноге стекает что-то густое вместе с кровью.
— Иди, погуляй, не смотри, — увидев меня, натужно улыбаясь, говорит он, — у папы твоего рана загноилась. Вскрыл.
В другой раз отец посвятил меня в самую трудную историю своей военной жизни:
— В плену я, дочка, не по своей воле оказался. Когда кости на ноге чуток срослись, появилась надежда на побег в партизаны. Бежал как? Это, дочка, легко одним словом сказать — «бежал». А на деле так было: немцы, чтобы горшки выносить по утрам за ранеными да раздавать жидкую похлёбку из бульбы или брюквы, оставили при госпитале двух пожилых белорусок. Одна всё приглядывалась ко мне. Раз застала меня за снятием грязных бинтов на раненой ноге. Немцы не лечили нас. Ни медикаментов, ни перевязочного материала не выдавали. Каждый день из палаты выносились трупы, что устраивало врагов: чем меньше русских в палате, тем меньше котёл для еды. В моей ране завелись опарыши. Я их вытаскивал с омерзением. Не знал тогда, что они меня спасали от гангрены. Женщина шепчет, давай, мол, сынок, помою твои бинты. Я отдал. На закате октября всё ещё тепло светило солнце. Скоро принесла она чистые бинты и засыхающие листья подорожника. Я сделал перевязку, поблагодарил. Она плачет беззвучно и опять шепчет: «Сынок, похож ты на мово старшОго хлопца. Я тебя за него выдам. Согласен?» Я кивнул и дня через три переселился в хату к Даньковым. (Немцы поначалу охотно отдавали безнадёжных калек на жительство селянам). Моя спасительница проживала с мужем и семнадцатилетним сыном. Старшего похоронила давно, а забыть горе не могло материнское сердце. Но она не догадывалась, какое горе причинит ей мой отец. Благодаря драникам и молоку, силы его с каждым днём восстанавливались. С молоком поначалу случился конфуз. Жадно припав к крынке в первый день у Даньковых, он опустошил её и с нарастающим изумлением и тошнотой уставился глазами в донышко. Там увидел он толстую живую лягушку. Недоразумение разрешила сама хозяйка: «Ай-ай, не предупредила! Лягушку ложем в крынку, сынок, чтобы молоко не скислось. Это уж так заведено испокон веков». Отец быстро сошёлся с молодым сыном хозяйки. А та радовалась: добрый брат сыну и, авось, помощник в хозяйстве будет. «Добрый помощник» тем временем замышлял побег. «Хорошо бы до снега к партизанам добраться, но одному тропы не зная, не дойти». К ноющей боли при ходьбе он привык. В одну из суббот готовил он баню, колол смолистые поленья. Хлопец таскал из речушки воду. Нельзя было упускать момент, и отец сурово приступил к допросу: знает ли хлопец дорогу к партизанам? Хлопец неопределённо мотнул головой. Опустил глаза. Было понятно, он не доверяет. «Я русский офицер, — немного патетически представился отец, — на печи меня не удержать. Война докажет, кто на Русь с мечом придёт, от меча и погибнет. Веришь в это?» Хлопец мотнул головой утвердительно, сказал, оглядываясь на хату, что в урочища один не поведёт, только с другом. Друг Свирид оказался смышлёным хлопцем старше своих лет, с пробившейся, но ещё прозрачной бородкой. «Я, дядько, сухарей наберу. Дорогу сыщем», пообещал он с явным воодушевлением. Заговорщики условились встретиться ранним утром следующего дня.
Партизанский отряд Макея Михолапа к 1942 году разросся и, обретя статус бригады, держал круговую оборону на Могилёвщине. Боевые действия согласовывались с Клическим райкомом партии. Фашисты так возненавидели партизан, что не брали в плен, убивая на месте. Отец более трёх лет не расставался с записными книжками. Сотню имён, дат, событий – всю партизанскую жизнь с разнообразием характеров людей, трагичностью событий войны и моментами обычного человеческого счастья, запечатлели его карандашные строчки. Материал, накопленный в Брянских, Бобруйских и Усакинских лесах Белоруссии, содержал бесценные свидетельства патриотизма людей всех национальностей, их волю к победе над вражьей силой, неистребимую жизнестойкость в тяжелейших условиях, чистоту помыслов и высоту любви к родной земле.
Партизаны уничтожали мосты, по которым двигались вражеские эшелоны, наводя ужас на гитлеровцев. Диверсионно – разведовательные группы осуществляли связь с местным населением и карательные меры в отношениях с лжепартизанами. Отец не мог участвовать в этих операциях: раненая нога свирепо болела и кровоточила. Он отвечал за моральный дух друзей-партизан: выпускал партизанскую газету «Макеевец», в которой печатал свои стихи. Писал их ночами при свете коптилки. Выпускал боевые листки с карикатурами на немецких военачальников. К ним сочинял не замысловатые частушки, которые в свободные от боёв дни, распевали партизаны:
Гитлер Муссолини приказал,
Чтобы он с Россией воевал:
Там поправим мы делишки
Пироги возьмём и пышки —
Жёлуди оставим мужикам.
Русский хлеб, я знаю, ошень гуд.
А зольдат мои на всё пойдут.
Русский уголь и руда
Будут наши навсегда.
Русским даже жизни не дадим.
Да-да!

Конец частушки звучал энергично:
Это вам наука, вашу мать!
Как на Русь идти войною,
Как в Москве пить чай без бою,
Как с Большевиками воевать.
Гибель Макея и партизанских друзей «пеплом Клааса стучали в сердце». Так родились повести «Макей и его хлопцы», «Партизанские ночи», «Тираспольские ворота». Через долгие десятилетия партизанские стихи отца вошли в современный сборник «Эхо двух войн». Хорошо, что об этой войне он уже ничего не знает. Был бы поражён и уязвлён в самое сердце: фашизм обрёл новый ареал распространения. И при этом среди братьев-славян. Приведу несколько строк из тех его военных стихов, написанных в сороковых годах в лесах Белоруссии:
Никогда ещё в жизни так
Нам, товарищ, не было круто:
Это свастики чёрный знак
Нас с тобой, словно спрут, опутал.
На смерть гармониста
Кто смертью храбрых пал в бою,
Тот вечно будет жить в народе,
С тобою будет он в походе,
И песню будет петь твою.
Когда ты снова вступишь в бой,
Земля от мин начнёт дымиться —
Щитом он встанет пред тобой,
В рядах он первым будет биться…
Письмо матери
Заживёт моя рана — и в бой!
Снова в бой через кровь и мрак,
коль по нашей земле родной
ходит волчьей походкой враг…
…Оказавшись в рабочем посёлке Старая Майна, я встретилась с людьми, знавших лично моего отца, читавших его стихи и книги, над которыми они плакали. Я горжусь отцом, никогда не прикрываюсь его именем как щитом от ударов судьбы.
…Маленький белорусский городок Клецк. Отец, вернувшись из Бобруйских лесов, работал вторым секретарём горкома. В лесах Белоруссии всё ещё оставались отряды националистов (бандеровская ОУН). Зимой 1945 года на первого секретаря горкома было совершено чудовищное покушение. Через окно бандеровцы метились в партийного работника, а застрелили его жену и новорожденного ребёнка, которого мать кормила грудью. Весной они добрались и до нашей семьи. Явились вдвоём, силой выставили нас с братом на улицу и погрузили на телегу весь бедный наш послевоенный скарб, включая бельё, одежду, пистолет отца и даже туфли-лодочки матери. Время для грабежа бандиты выбрали удачное: отец в больнице, мать ушла его навестить. На столе оставили корявую записку: «Ни бядуй партезан. Не шукай нас. Сами тя сыщем». «Неужели я выжил, чтобы погибнуть теперь, когда чудом встретился с семьёй? Или чтобы пережив оккупацию, погибли жена и дети?» Так думал отец, узнав о налёте бандитов. Он был в то время прикован к койке мучительной болью в позвоночнике. Созрело единственно правильное решение: надо возвращаться на родину, в родное Поволжье.
Как-то раз я спросила отца, отчего у него открылись боли в позвоночнике, с которыми он слёг в больницу.
— Отряд наш партизанский в засаду попал, дочка. Фашисты воспользовались первомайским праздником в 1943 году. Мы этот праздник в лесу справляли. Окружили нас. Пришлось бежать, в болотах спасаться. Залегли в топи пахучего травостоя ничком: фашисты с собаками охотились на людей, спускали ищеек на наших товарищей. Мы, укрывшись водорослями, под торчащими стеблями нераспущенной ещё таволги слышали их душераздирающие крики. Втискивали себя в студенистое, хлюпающее болото, а дышали через трубочку из бересты. Вот и простудился. Позвоночник и ноги так заболели, думал, не встану. Ты же книжку мою о партизанах читала. Забыла?

Глава вторая.
Наша семья вернулась в Россию в 1947 году. Отца в Куйбышеве (ныне город Самара) назначили на должность директора мужской гимназии. На ремонт учебного учреждения в районе «Безымянка» выдали деньги, которыми отец, человек честный, принципиальный коммунист, не поделился с заведующим районного отделения. Тот использовал «компромат», заключающийся в том, что отец был в фашистском плену. Отец, заполняя анкеты, этого не скрывал. Если кому-то был выгоден акцент на этом факте, он мог бы добиться трагических последствий для отца и всей семьи – высылки на Калыму или северный Урал. Таково было время. До выступления Хрущёва на XX-м съезде КПСС семья наша жила под карающим Дамокловым мечом, скитаясь по сёлам Ульяновской области без угла, а родители порой и без достойной работы. В немыслимых условиях отец корпел над своим любимым детищем – «Макеем». Переезды семьи с места на место были трудными. Отец жалел меня. За время учёбы я сменила девять школ. Одного учителя помню и почитаю всю жизнь. Был он вхож в нашу семью, приносил нам, детям, пластинки с классической музыкой, с ариями из опер, интересные книги (я запомнила Гюго «Труженики моря», Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле», стихи Роберта Бернса в переводе Маршака). Помню себя ученицей седьмого класса. Отец преподаёт военное дело и историю Древнего мира в одной из школ Ульяновской области. Мой кумир, Зиновий Анатольевич Амиров, там же преподаёт историю советского периода, старательно избегая восхваления вождя. Он горячо спорит с отцом, используя непонятные мне слова – узурпатор, мистификатор. Я слышала его отрывочные фразы за чаепитием взрослых: «при царе было больше свободы слова. Вы воевали за родину, не за Его режим»… И далее: «Великие просветители Чернышевский, Герцен, Писарев сейчас сгорели бы от стыда…» А однажды, когда затихла моя шумная маленькая сестрёнка, с которой я была обязана находиться, чтобы не мешать беседе взрослых, я услышала крамолу: «Вы же боитесь Его, прячете семью от истукана, страдающего маниакальным синдромом». Кого боится мой отец-герой? От кого прячется? Истина открылась скоро.
Прошли годы. Вышла в свет главная книга отца, после чего наша семья из пяти человек обосновалась в Ульяновске. Поселились и пережили мои родители несколько тяжелейших лет в домике, бывшем свинарнике, принадлежащем старинному другу отца, Голумбиевскому. Я долго помнила запах навозных куч. Теснота сокрушала и унижала взрослых и нас, детей. Родители спали за ширмой в уголке на железной скрипучей кровати. Я, десятиклассница, спала на столе, брат под столом, четырёхлетняя сестрёнка в ванночке. У мамы была подорвана нервная система. Она страдала раздражительностью, часто впадала в отчаяние, переживала депрессии. «Виновников» страданий назначала попеременно — то папу, то меня. В десятом, выпускном классе, я не выдержала, бросила школу и сбежала тайком в Москву к усатой тёте Кате…
…Как же был доволен отец получением в конце пятидесятых годов трёхкомнатной «хрущёвки»! В ней проживали две семьи: отец с матерью и молодая семья моей младшей сестры с ребёнком. У родителей крошечная спаленка со столиком, где размещалась печатная машинка. Отец работал на ней. На условия, будучи чрезвычайно скромным, не жаловался. Но однажды зашёл к Правдину, партийному работнику высокого ранга, с просьбой об издании стихов какого-то молодого поэта. Чиновник рассеянно слушал и вдруг прервал:
— Я читаю Ваши стихи и статьи в газетах. Журналист должен освещать повседневную жизнь народа. В последнем номере «Ульяновской правды» помещена весьма перспективная информация о докторе Чучкалове и его чудодейственных источниках. Но каковы Ваши жилищные условия? Есть, где писать?
Отец замялся. Разговор принял оборот сомнительный для его первоначальной задачи. Сбитый с толку, он честно пытался вернуть тему, расхваливая даровитого поэта. Однако, признался, что в трёхкомнатной квартире прописаны восемь человек, но сын в армии, а старшая дочь с внучкой снимают комнату.
— А какова перспектива, товарищ Кузнецов, если молодая семья дочери разрастётся?
Чиновник выразительно взглянул на отца и продолжил:
— Подождёт Ваш поэт со своею славой в тени таких наград. (Для приёмов у начальства отец надевал орден Красного знамени и медали, на которые и был кивок).
Партийный чиновник порылся в газетах.
— Ваш журналистский отчёт о поездке в Минск интересен, а тот факт, что в Минском музее целый угол отведён памяти партизанского отряда, в котором Вы воевали, о котором написана Ваша книга, даёт основание для решения, — он улыбнулся, помолчал минуту, и твёрдо закончил: — Ветерана и инвалида войны, журналиста и писателя мы должны, обеспечить отдельной квартирой. Обязаны, Александр Родионович!
Через месяц отцу выдали два ордера для получения двух двухкомнатных квартир в новом доме «на песках». В нашей семье долго вспоминали, как вернулся обескураженный, даже чем-то расстроенный отец с приёма у начальника. В 65 лет его, кроме того, снабдили машиной «Москвич». Советская власть гордилась защитниками державы, заботилась о них. Эстафету уважения, неподдельного внимания к нуждам ветеранов подхватило и нынешнее правительство России. Но нарастающий в обществе в конце восьмидесятых нигилизм разрушал сложившееся мировоззрение. Я помню, с какой горечью отец процитировал однажды Сократа: «Если бы младость умела, если бы старость могла». Этот вздох был вызван моими высказываниями о Сталине.
— Не горячись, дочка! Да, гибли солдаты миллионами на той войне с именем Сталина, как ты говоришь — узурпатора. И в моей книге это отражено. Но «не ненависть, а любовь к истине руководили моим пером». Это слова, между прочим, нашего земляка, поэта и партизана, Дениса Давыдова. Отец помолчал немного и продолжил, словно набравшись сил:
— Сталин был символом веры в победу. Ну как у верующих крест на шее — символ веры. Как верят в Бога? Просто верят без доказательств его существования. «Для сердца надо верить». Постулаты теоретически выверенными и правильными были в учении Маркса-Ленина. На практике многое искажено… до безобразия. Вождями не была учтена природа человека. Она не только созидательная, но и разрушительная, вот в чём дело. Воевал я, как в песне поётся, «за Родину, за Сталина». А пришлось на родине от Сталина скрываться. Парадокс.
Думаю, знал он больше, чем мог сказать. Приспособленцем не был. Частенько неудобен был начальству, забывая, что «критика снизу — это яд. Сверху — вот это лекарство!». Выйдя на пенсию, целиком посвятил себя журналистике. Много ездил по стране. Встречался с боевыми друзьями. Повидался и с одряхлевшей своей спасительницей. Она давно простила его, хоть и ругала когда-то проклятущим, «бо увёл тайком хлопчика воевать против супостата». Начинающие литераторы тянулись к чуткому, бескорыстному и опытному собрату по перу. Среди них — Николай Благов. В 1955 году в Ульяновском издательстве вышел первый сборник стихов поэта «Ветер встречный», в 1957 году — второй, включивший в себя стихи и поэму «Волга». Отец был их первым редактором. Николай любил отца, часами засиживался в нашем доме, став уже известным в стране, маститым литератором. «Первому и самому мудрому редактору моему, герою – партизану, бойцу сабельной чистоты, душевнейшему, лагороднейшему человеку» — с такими словами «высокого штиля» дарил он свои сборники отцу. Плодотворно сотрудничал отец с газетами «Ульяновская правда» и «Ульяновский комсомолец». А в последнее десятилетие обернулся к затаённой любви всей своей жизни — рисованию. Лучшая работа «Партизан с конём», пробивающимся через лесную чащу в пургу, находится в нашем ульяновском краеведческом музее. Её отец писал после войны в 1948 году в селе Игнатовка Майнского района. Достаточно вглядеться в написанный им мощный ствол старой берёзы с толстой, шершавой и тёмной корой, запорошенной вьюгой, чтобы догадаться о его способностях. Он был коротко знаком с художниками той поры — П. Паниным, великолепным мастером-акварелистом, И. Лежниным, А Моториным. Они видели в нём хоть и несостоявшегося мастера кисти, но всё-таки человека, чьё зрение различало самые тонкие оттенки цветов, а рука была способна к точному и выразительному изображению предметов. «Знаешь, дочка, я в молодости хотел стать художником. Наверное, был бы талантливей, чем писатель», — однажды признался он.
В последний раз я встречалась с отцом зимой. Он был нездоров, но бодрился. За 30 лет после первого издания «Макея» у него накопился богатейший фотоматериал для иллюстрации партизанского движения и героев его повести. Он работал над языком, вставлял новые эпизоды, один из которых особенно впечатляет. «Я не мог внести его в книгу, — как бы оправдывался отец, — так-как, во-первых, не ручался за достоверность, а во-вторых, эпизод был связан с именем Сталина. Но в Гродно я встречался с одним из героев моей книги, Парховченко Иваном Григорьевичем, комиссаром партизанского отряда, и он подтвердил реальность легенды о столе.
Даже подарил фотографию стола, — смотри, дочка, это сам Парховченко, а это — тот самый стол!», — с восторженной ноткой рассказывал отец. Стол был инкрустирован разными породами деревьев. Мастер не один год делал заготовки из пластин тёмного морёного дуба, смуглой, мягкой древесины сосны и древесины осины молочного цвета. Клеем он не пользовался. Сверлил отверстия и загонял шпоны. Стол предназначался в дар нашему вождю от Белорусского народа. Но началась война, и стол вместе с его мастером Орловым попал в руки фашистов. Те потребовали, чтобы мастер срочно переадресовал свой шедевр: приближался юбилей Гитлера, которому исполнялось пятьдесят лет. Мастер прикинулся больным. Ему угрожали расправой. А в это время партизаны готовили операцию «Свадьба» (она описана отцом в повести о Макее). В результате этой бесшабашно-отчаянной операции стол был отбит у немцев. Вместе с мастером стол самолётом был отправлен в Москву.
Зима того года стояла холодная. Отец кутался в плед. «Знакомая девчонка моей комсомольской юности улетела с дочерью на юг», — сказал грустно. Я знала, что его «девчонкам» по 70-75 лет. Посмеялась немного. «Вслед ей стишок накрапал жиденький. Послушай». И он начал протяжно «подвывать», как все поэты:
Я завидую Вам. Вы на юг улетели.
А у нас здесь метели, а у нас здесь метели…
А у нас здесь морозище градусов сорок.
И весна к нам теперь возвратится не скоро.
Дальше не читал, сказал, забыл, а в руке дрожал исписанный листок. Румяная весна возвратилась, шумела листьями молодых тополей. Утро вливало прохладу в открытую настежь дверь лоджии. Отец дохромал до письменного стола и вдруг стал медленно сползать со стула, на который присел. «Что это?» — прошептал он, не веря и изумляясь приходу своей смерти. Это было утро 17 мая 1988 года.