Повесть
Глава первая
Эта страна находится на том самом месте, где по библейскому преданию Ной пришвартовал свой ковчег на горе Арарат после сорокадневного плаванья по мировому океану. Кто забыл притчу о разочарованном Боге, у которого «первый блин» создания людей вышел «комом», тем напоминаю: первые люди оказались нравом весьма недостойным Его. Тогда и разверзлись хляби небесные, и обрушил разгневанный Господь на юную землю мировой потоп. А после того вновь покаялся Творец, увидав голую землю с одним благочинным семейством Ноя и со спасённым «семем», сиречь генетическим материалом всех созданных Им животных и растений. И дал Он смиренному и без соседства людского грустному Ною зарок – никогда более не проявлять свою крутизну. А гарантией того зарока стала семицветная радуга, соединявшая землю Его с небом Его. Льёт дождь – это не потоп, потому как перекидывает Господь в успокоение и утешение цветастый мост. Блюдёт закон! Однако через много колен от Ноя в землях Израильских поселился некто Лот. Раскинулся его шатёр с добропорядочной женой и детьми рядом с городами Содом и Гоморра. До Господа доходили дурные слухи о непотребных деяниях жителей тех городов. И послал Он в Содом и Гоморру Ангелов в качестве ревизоров. И убедился: никакого почтения к Ангелам. Более того, похотливые, погрязшие в страшном разврате толпы мужчин (от стариков и до юнцов), вознамерились обесчестить посланников неба. Воистину прав был Бог наш, вновь разгневавшись и предав огню те города. Назидательная история. Не правда ли? Зло наказуемо. Доподлинно известно нам и то, что вновь излил Бог свою благодать на благонравных: через посланника Ангела повелел Он Лоту с женой спасаться бегством от жара огня тех городов. «Бегите, дети мои, чур, без оглядки». Но женщины страх как любопытны. Оглянулась на пожарище жена Лота, и обратил её за непослушание Господь в соляной столб.
Лия, никогда прежде не держащая в руках Библию, с тайным волнением читала рассказ о древней земле Урарту. Почему-то запечатлелась исповедальная заповедь Ангела, обращённая к жене Лота: «Спасай душу свою: не оглядывайся назад». О горе Арарат тоже бытовала интересная легенда. Будто сеял Бог землю через огромное сито, когда создавал «твердь и хлябь». Остались в сите камни, он их вывалил. Высокую груду камней назвал горой Арарат, а то, что рассыпалось рядом – страной Карастан, страной камней со столицей Эрибуни. Вот туда в начале семидесятых годов двадцатого столетия летел лайнер, то ныряя в белые пуховые перины облаков, то скользя брюхом по мелким барашкам, словно по заснеженным просторам тундры. А Лия всё всматривалась в окно иллюминатора и не могла наглядеться на вдруг открывшуюся взору землю, исчерченную дорогами, по которым мелкими жуками ползли машины, на геометрически ровные жёлтые поля и синие вены рек. Сверху смешными спичечными коробками мелькали дома каких-то городов. Лия летела впервые, и всё внизу было необычно и чудно. Ей хотелось восхищаться и делиться с кем-нибудь счастьем полёта. Но рядом пассажиры, как сговорившись, клевали носами. Это удивляло Лию и вызывало лёгкую досаду. Оживление внесла стюардесса, проходя по салону с подносом, на котором размещался богатый обед: телячий язык в желе, чай с булочкой, ярко пахнущей ванилью и в качестве десерта кисть великолепного, янтарного винограда. Крупные армянские носы двух соседей перестали сопеть, уткнулись в блюдо с едой, заговорили между собой на своём, как потом узнала Лия, «древнем, царственном» языке, якобы адекватном библейскому праязыку. Через сиденье от себя Лия услышала лепет двух малышей, оглянувшись, заулыбалась им, но они никак не реагировали на её желание подружиться. Малыши были в возрасте её доченьки, лет четырёх-пяти. Только её девочка была худенькой и беленькой, а эти «парни» выдавали будущую кряжистую фигуру своей мамаши, которая не спала, но, повесив голову с чёрным снопом густых волос на грудь, застыла в позе Будды, разглядывающего свой пуп. Лия заскучала после обеда и бесплодных попыток найти контакт хоть с кем-нибудь из пассажиров и вздремнула, потому что самолёт забрался на такую высоту, что ничего уже нельзя было разглядеть за дымчатой кисеёй, залепившей иллюминатор. Полёт длился почти пять часов. Долетели в сумерки. Лия, утратившая первоначальное радостное возбуждение, устало оглядывалась, ища глазами Аганеса. Но её не встречали. Она забеспокоилась, обнаружив, что все её спутники необычайно быстро как бы рассосались, исчезли с аэровокзала. Аэропорт закрыли. Лия оказалась совершенно одна на круглой площадке Ереванского аэропорта. К нарастающему волнению добавился хлынувший невесть откуда взявшийся дождь. Лия зажала между колен свой клетчатый чемоданчик и с головой укрылась припасённым плащом. «Боже мой, куда деться? Неужели всю ночь стоять под дождём?» Лия ужаснулась этой перспективе. Но впереди ожидало худшее: резкий гудок машины и чей-то чужой мужской голос. Она затравленно сжалась, решив, что возле неё закружился первый «стервятник». Он звал Лию сначала на своём языке, потом, услышав отчаянное «нет!» – на русском. Подруги предупреждали: «летишь к армяшкам, они русских женщин так любят, что берегись… Затащат, покуражатся…». «Стервятник» делал круги вокруг неё на своей машине и звал: «Что ты стоишь? Намокла вся. Садись скорее!». Никого-никого вокруг. Лия заплакала навзрыд и сдалась, шмыгнула в машину: будь, что будет! Шофер обернулся к ней, спросил участливо: «Не встретили? Зачем плачешь? Довезу, куда надо. В Горис? До гостиницы довезу, хотя…» Он не договорил. Машина рванула и понеслась. Ехали молча и бесконечно долго. Лия ничего не видела, кроме тьмы за стеклом.
– Куда едем, – спросила, наконец, хлюпая носом.
– В Ереван, куда же ещё? У нас далеко от аэропорта до столицы. Зачем плачешь? Скоро доедем. Видишь огни?
Через минут десять шофер опустил вниз стекло машины, через которое больше не хлестал дождь, зато тускло светились зелёные рекламы магазинов и кафе. Буквы не русские. Но это город, а не одинокая длинная дорога в пугающую неизвестность. Возле какого-то розоватого здания шофер остановил машину и с лёгким скачком на крыльцо открыл дверь, видимо, гостиницы. Не успела Лия облегчённо вздохнуть, как он вышел, молча завёл машину, бросил через плечо «мест нет», и они покатили дальше. Так повторилось ещё два раза. На Лию вновь тёмной волной накатило недоверие, от которого пальцы рук нервно переплелись, сжались в замок и хрустнули. «Что он там говорил? Ломает комедию, тянет время до ночи, а я сижу, как кролик. Самой надо зайти в гостиницу и узнать, есть место или нет».
– Позвольте мне самой попросить ночлег, я – женщина, меня пожалеют.
– Пожалуйста.
Шофер нехотя ответил, явно обкатывая какую-то мысль. Он сидел спиной к ней. Лия не видела его лица, и это пугало и настораживало.
– Что же мы стоим?
– Думаем.
– Поехали! Я сама буду штурмовать следующую гостиницу. Не выгонят меня в ночь на улицу. Сяду и до утра досижу в коридоре.
Машина послушно выехала на большую дорогу. Лия сочиняла страстную речь, с которой обратится к метрдотелю. Но скоро увидела, что оказалась внутри узкой аллеи из переплетённых стеблей виноградника. Аллея упиралась в строение, которое трудно было рассмотреть из-за темноты. Шофер нарочито громко хлопнул дверцей своей машины и, наклоняясь к раскрытому окошку, где сидела Лия, отрывисто сказал: «Выходите. Приехали. Чем сидеть в коридоре гостиницы, переночуете в моём доме». Не оглядываясь, подхватив её клетчатый чемоданчик, он исчез, и тут же распахнулась дверь дома, в проёме которой появилась женская фигура. Лия пошла ей навстречу. Пожилая женщина молча улыбалась, жестом приглашая в дом. «Это мать шофера», – догадалась Лия, здороваясь и силясь улыбнуться в ответ. «Она не знает ни одного русского слова. И жена моя не знает», – донёсся голос шофера. Навстречу вышла девочка с большим животом. «Его жена совсем ребёнок», – мелькнуло в голове Лии. Шофер что-то тихо и ласково сказал обеим. И они разошлись по маленькой квартирке, чистенькой и уютной. У одной стены круглого зала Лия заметила большой кованый сундук, застланный пёстрым лоскутным одеялом. Неуверенно присела на него и сразу же навалилась неодолимая усталость с острым и непонятным желанием уснуть на этом сундуке.
– Садитесь. Снимите обувь. Зачем стесняетесь? Будьте, как дома. Так у вас говорят?
Лия вспыхнула от своей недогадливости, когда шофер обратился к ней с предложением снять обувь. На полу, рядом с сундуком, лежал толстый коврик с ярким национальным орнаментом. Беременная девочка поднесла к сундуку таз с водой и поставила на коврик. Лия скинула босоножки и окунула ноги в тёплую воду. Девочка на корточках быстро-быстро стала обмывать её ноги.
– Что ты делаешь? Я сама! Лия поджала ноги и, умоляюще глядя на шофера закричала:
– Скажите ей, чтобы прекратила! Я сама… и наклонилась над тазом.
– Это обычай предков. Зачем кричишь? – ответил он спокойно, бросив жене короткую фразу. Девочка немедленно унесла таз за перегородку, вернулась, нерешительно подала Лии полотенце и тапочки. «Надо будет всё рассказать Аганесу» мельком решила Лия, заходя за перегородку, где висел голубой под цвет обоев умывальник, и кое-как с непривычки долго мыла под ним шею с раскрасневшимся лицом. Когда вернулась, с изумлением увидела, что комната изменилась. На столе, накрытом белой скатертью, красовались тарелки с мелким чёрным виноградом, арбузом, лепёшками и крупно нарезанными кусками мяса.
– Вы гостей ждёте?
Лия обратилась к шоферу и только теперь заметила, как он молод, моложе её. Заметила и мягкие черты смуглого лица, и курчавые чёрные волосы. Он улыбался. Виден был нижний ряд очень белых зубов.
– Гости уже здесь. Из самой России. Мы рады. Давайте ужинать. При последних словах Лия поняла, кому обязана неожиданным торжеством. Смущённо и растроганно села за стол. Вот чем обернулись её страхи! Стыдно вспомнить, кого боялась, мальчишку этого? Славная, тихая семья, – подумала Лия, оживив в памяти шумное общение своей семьи за столом. Вполне оправившись, она с удовольствием уплетала лепёшки с мясом, нацеливаясь на ярко-красные ломти арбуза с блестящими сочными вакуолями. И тут услышала, как они переговариваются, не глядя друг на друга, как бы боясь спугнуть её аппетит. Несколько раз прозвучало имя Франтик, с которым мать обращалась к шоферу. «Неужели это его имя? Какое глупое! Так котов зовут». Лия не могла сдержать улыбку, вставая из-за стола, и по-свойски обратилась к молодому человеку:
– Франтик! Если решается вопрос о ночлеге, то лично я хочу спать на этом сундуке. Лицо Франтика передёрнулось.
– Моё имя Аршак. Домашним позволено обращаться иначе. Гости у нас занимают кровать. Вам постелют.
Кровать стояла у окошка, из которого лился мирный, молочный свет полной луны.
«Да он гордец!» – подумала Лия и не решилась протестовать. Пожилая женщина уже застилала чистым бельём широкую железную кровать с набалдашниками на спинках. Девочка убирала со стола посуду. Огромный живот мешал ей, когда она тянулась за тарелками.
– Можно я помогу?
Лия обратилась к праздно стоящему у окна Аршаку, и не дожидаясь его ответа, захватила горку тарелок. Аршак что-то сказал жене, отнял из рук Лии посуду, вместе с женой пошёл к выходу. Обернувшись у дверей, коротко взглянул на гостью и, пожелав спокойной ночи, ушёл.
Лия проснулась рано. На сундуке лежала, свернувшись, мать Аршака. Беспокойное чувство неудобства от того, что нарушено ровное течение жизни семьи армян, охватило её. Скорее бы добраться до Гориса, встретиться с милым Аганесом! Аршак обещал довести до аэропорта. Нетерпеливое желание покинуть чужой дом нарастало с каждой минутой. Она тихо оделась, по памяти нашла дорогу к двери, которая к радости её оказалась открытой. Аршак уже возился около машины. Деловито приветствовал гостью.
– Доброе утро! Зачем рано встали? Успеем. Завтракать надо. Отвезу вас в аэропорт, как обещал. Лия в ответ простодушно зевнула, забыв даже прикрыть рукой рот, но спохватилась, встретив ненароком насмешливый взгляд молодого человека. Не выспались? – он запнулся. – Как звать вас?
– Лия.
– Не слышал такого имени у русских. Наверное, усечённое от Лилии
– Хуже!
Он окинул её взглядом. От макушки с короткими и прямыми волосами цвета спелого ковыля до тонких ног в сандалиях. Женщина имела внешность, чуждую даже для северян – необычайно белую кожу, крупные выпуклые светло голубые глаза с высоким рисунком чуть заметных бровей, изящные бледные губы и очень тонкую, вытянутую фигуру балерины. Ещё он отметил странную, не женскую манеру не отводить взгляд. Казалось, она вызывающе смотрит на него. Аршак привык к потупленному взору жены. Все армянские женщины смиренны и целомудренны. А сейчас между его глазами и глазами гостьи что-то вроде дуэли... Неожиданно для себя он лихо подмигнул Лие, и та рассмеялась. Тот час тонкая нить приязни связала их и тянулась весь долгий путь до аэропорта, где Аршак наотрез отказался от денег за доставку Лии в Ереван и обратно, а так же за купленный им для неё билет до Гориса.
«Как армянин, – заявил Аршак, – я многим обязан русским людям». (Сказано было твёрдо, но без пафоса). «А сейчас несу ответственность, – он подчеркнул последнее слово, – за русскую гостью-женщину». Лия сделала шутливый реверанс: надо было сгладить излишнюю серьёзность слов молодого армянина. Аршак разговорился:
– Друг мой, Ован, работает на производстве электронно-вычислительных машин. Говорит, во всём помогают учёные из Москвы. И Ереван помогают отстраивать. Через два-три месяца снесут наш глинобитный домик, – продолжил он. Вашу столицу как называют? Белокаменная! А наша – розово-каменная будет. Из туфа!
Лицо Аршака светилось, словно изнутри включилась лампочка. Лия не имела ни малейшего представления о туфе. Почему-то слегка огорчила перспектива скоропостижного сноса маленького гостеприимного дома внутри аллеи из дикого винограда. А то, что всем пятнадцати республикам, входящим в Союз, помогает Россия, дело известное. Между простыми людьми считалось, что наша помощь – в дар за солидарность. Она даже выгоднее России, являясь «подушкой безопасности», чем неблагодарным республикам. (Недавние Чешские события тому доказательства). Партийная Лия не раз возмущалась такой недалёкостью мировоззрения, горячилась, доказывая необходимость сотрудничества по всем направлениям для благоденствия всех пятнадцати республик! Иногда Лия слышала неодобрительное ворчание, что, мол, кормит Россия все народы, а свой на талонах держит. А однажды обожаемый ею физрук школы, где она работала, взял на себя роль оракула: «Если Россия – многодетная мать, то дети вырастут, захотят жить отдельно, затребуют суверенитет, так сказать, а вместо благодарности кукиш матушке покажут. Вот мы, к примеру, вырастили балбеса Петьку, не хочет он династию педагогов поддержать, в кондитеры подался, заявляет, имею право». Это размытое временем воспоминание промелькнуло, как тень; не было времени одеться в слова.
– Что такое туф? Материал особый? Или камень? – спросила она, догадавшись, что наскочила на счастливую тему, которую можно эксплуатировать теперь уже до посадки в самолёт. Аршак заметно обрадовался интересу Лии к туфу.
– Туф – действительно камень, причём цветной в зависимости от залегания. Используют его вместе с базальтом, пемзой для стройки домов. Он замолчал, улыбаясь. Хотел продолжить, но отмахнулся.
– Долго рассказывать. Вы всё равно не поверите, что из этого камня ещё и шёлк вырабатывают. Армения – страна камней, Карастан.
И вдруг заторопился. Неловко протянул руку, пожал протянутую ладонь Лии и быстро удалился. Оставшись одна, Лия не сразу стёрла улыбку с растерянного лица. «Целый час времени до посадки в самолёт! Не дотянул до безупречного рыцаря, – с долей досады подумала она. А впрочем, какие претензии могут быть? Заторопился человек по своим делам».
Она огляделась, обнаружила, что в помещении Ереванского аэропорта не многолюдно. Полтора десятка не очень опрятных мужчин стояло у стойки с надписью «Горис». На неё, единственную женщину, никто не обращал внимание. Скоро подали трап. Мужчины с баулами стали подниматься в маленький самолётик, показавшийся Лие игрушечным, деревянным. И тут, как из-под земли, явился Аршак.
– В ларьке не нашёл, что хотел. Примите это, пожалуйста.
Он сунул во внешний карман её клетчатого чемоданчика свёрток, с непонятной сдержанностью отошёл от самолётика, кивнул на прощанье головой. Мотор самолётика сухо затрещал. Затрещал и весь корпус, мелко задрожали вещи сидящих. Поднявшись над столицей, пилот как бы совершил почётный круг и, ровно зарокотав, местный труженик неба отправился в путь. Полёт оказался неожиданней и прекрасней, чем в фешенебельном лайнере. Грозно надвинулась гряда исполинских хребтов Кавказских гор, сверкающих непорочной чистотой снеговых вершин. Гигантская грудь камней словно дышала, образуя при выдохе воздушные ямы. Когда самолётик круто проваливался, к горлу тяжёлым кулаком подступал пустой желудок. (Лия отказалась от завтрака в доме Аршака, наскоро глотнув мацони, и это спасало теперь от мучительных приступов рвоты). Теснота салона взывала к доступности и простоте общения: пилот переговаривался с кем-то из пассажиров, другие играли в карты. Лия заворожённо глядела в бездну. Чёрные морщины ущелий, белые купола вершин так близко, что, казалось, опусти ногу и останется след на этой вечной снеговой перине. Непреодолимо захотелось черпнуть пригоршню снега рукой. Сердце сладко и бешено стучало. Адреналин бушевал, толкал на безрассудство. Закрыть глаза и прыгнуть в эти манящие объятия гор... Она заёрзала на месте, приподнялась.
– Э-эй, женщина! Зачем встаёте? На место, на место!
Голос был груб, как будто обращён к собаке. Лия нехотя пришла в себя, пересела на пустое место рядом, якобы, это и было её намерением. Через час мужчины заметно оживились. Кто-то произнёс слово Горис, и Лия успокоилась. Приземлился самолётик на каменистое плато, скупо поросшее травой. Несколько мужчин со стонами повалились на неё, другие жестикулировали и кричали, пытаясь им помочь.
Путешественница Лия без происшествий добралась до заветного дома Аганеса и его жены Розы. Приветствиям, объятиям в мощных, нежных лапах Аганеса не было конца. Краснощёкая, тяжёлая Роза радостно восклицала по-русски, впрочем, с большим кавказским акцентом: «Не встретили дочку! Ай, какой конфуз!» Гремела посуда, и скоро стол для «дорогой Лилианы» был заставлен чашками с горячей душистой бараниной, с лавашем и свежей, обильной зеленью петрушки и кинзы. Потом на широком подносе с национальным орнаментом были поданы огромные жёлтые и зелёные груши, круглые сливы, налитые золотым соком, и самодельное вино. «За дорогую русскую гостью» трижды поднимались и мелодично звенели хрустальные бокалы.
Древнейшая страна Урарту, ныне Армения, на современной карте выглядит, как коридор между двумя крупными государствами — Азербайджаном и Турцией. Над головой Армении – цветущая Грузия, а в ногах долина реки Аракс, разделяющая Армению с Ираном. Горис – старинный городок (в летописях – поселение 5-го века н.э. на высоте примерно полутора тысяч километров над уровнем моря). Укрылся он в котловане между зубьями острых скал вблизи иранской границы. Каменные дома окружены грушевыми и сливовыми садами. По заборам густо стелется дикий виноград с сизыми кистями плодов. Маленький, беззащитный городок всей жизнью обязан речушке Варарак, притоку бурного, шумного Воротана, бьющемуся о скалы. Животворящая вода рек и родников в Армении с испокон веков была предметом обожания.
– Лилиана, тебе уже за тридцать лет, а выглядишь худой, как мальчик. И бледной, как пепел костра, – сокрушённо вздохнула Роза.
– Да вы поэт, Роза! – изумилась Лия, услышав из комнаты, которую ей выделили для проживания, густой бас армянки.
– Не я поэт. Это Сиаманто написал красивые слова о горсти святого пепла из пепелищ... Аганес резко прервал жену, красноречиво кивнул в сторону гостьи, и подхватил:
– Это дело поправимое. Поправится наша Лия, но не дай бог до твоих габаритов! Он с трудом заключил в объятия свою половинку. Вместе они составляли солидное, масштабное зрелище. Детей не уродили. К закату жизни затосковали о шуме и смехе ребёнка в своём доме. И так всё срослось сейчас между Лией с её девочкой и сиротами – стариками, что жизнь всех участников этого союза обрела ещё неведомый, но счастливый смысл.
Глава вторая
До поездки в Армению Лия снимала в одном из рабочих посёлков Волжского региона однокомнатную «хрущёвку», преподавала литературу в местной двухэтажной деревянной школе. Прошло пять лет, не омрачённых бедами, хотя и не озарённых счастьем. Пять безмятежных лет, пока не явилась к директору школы племянница, крашеная блондинка с сочными, вывернутыми губами. В довершение вульгарного образа, женщина обладала бюстом пятого размера. «Не рада я ей, Нонке, – откровенничала Директорша школы с Лией, которую уважала за ответственность в работе и правильную партийную установку на жизнь, – избаловала её сестра моя, царство ей небесное!». Директорша украдкой перекрестилась, возведя очи к потолку. Лия стёрла невольную улыбку, не соответствующую теме. «Женился отец её после смерти моей сестры на соседке, потому как Нонка не хозяйка, – продолжала Директорша, – ну и рассобачились бабы. Приняла я её, куда ж деваться! Теперь надо часы у Ивана Алексеевича сокращать, – закончила она и резко встала, по-деловому одёрнув пиджак.
В посёлок Лия попала по распределению института. Здесь вышла замуж, родила девочку, готовилась стать секретарём партийной организации школы. Политические события в стране редко заостряли внимание жителей посёлка. Эпоха Брежнева перекатывалась через них монотонной речевой волной по радио приёмнику, усыпляла шелестом газетных страниц. Посёлок жил здоровой обывательской жизнью: растил детей, занимался огородами, работал на сохранившейся от дореволюционных времён текстильной фабрике. Там же в качестве начальника цеха камвольного производства работал и муж Лии. Был бы он вполне заурядным человеком, если бы не увлечение языком эсперанто. Где и как достал Станислав Егорович замызганную в жёлтом переплёте книгу с соответствующим названием, никто не мог сказать. Но приобрёл с ней важность и налёт загадочности. Стас был не молод, но щеголеват, поменял в посёлке несколько женщин, ни одной не признавшись в любви. Однажды увидел юную девушку «с лицом нездешним выраженья» и обомлел: наконец, сбылось! Улучив момент, когда она возвращалась из школы, игриво подхватил её дипломат, оказавшийся тяжёлым из-за стопки сочинений, и представился. Плотный, лысеющий человек с глубоко посаженными глазами, широким носом и широкой улыбкой произвёл до дрожи неприятное впечатление.
– Вы грабитель? Отдайте дипломат! – Лия поморщилась от мысли, что это новоявленный ухажёр. Стас не смутился, продолжил в привычной для него наступательной манере, всегда имеющей успех:
– Virino, vi amos min! (Женщина, вы полюбите меня!) Глаза его горели живым огнём. Улыбка с безукоризненно белыми ровными зубами настроила на снисходительность.
– Так это вы полиглот? – Лия расхохоталась ему в лицо, – слышала. Переведите!
– Ne! (Нет!) Он скользнул по ней оценивающим взглядом сверху вниз и как бы окончательно утвердившись, добавил:
– Vi estas la virino de mia estonta feli;o. (Вы женщина моего будущего счастья).
– Отдайте дипломат! И адиос, амиго! (сочетание последних слов звучало в одной из популярных латино-американских песенок, которые она слышала не раз, и переводилось как «до свиданья, друг»).
– О, если произведён в друзья, то значит: mi venis, mi vidis, ke mi venkis! (Пришёл, увидел, победил).
– Я не владею, как его – эсперанто… Лия без сопротивления вернула дипломат, не оглядываясь, продолжила путь, но через десяток шагов взбрыкнула молодость козлёнком, и она кокетливо через плечо кинула ухажёру: «Мне скучно, Бес!»
– «Что делать, Фауст?» mi ploras, (Я плачу) – дурашливо крикнул вслед Стас, сделав плаксивую гримасу.
«А он знает ответ», – удовлетворённо подумала Лия. Знание Пушкина для Лии всегда было своего рода проверкой эрудиции и ключом к сердцу.
Апрель, месяц – зимоборец, обильно поливал землю. Мокрые бутоны сирени стучали в окно маленькой комнаты. Ничего интересного не предвещал Лии завтрашний выходной день. Медленное томление вечера засасывало её. Вдруг звякнуло окно, за стеклом явно кто-то затаился. Лия отодвинула тюлевую занавеску и увидела Стаса с букетиком сиреневых подснежников.
– Pardonu min. (Простите меня) Можно вручить цветы?
Лия приоткрыла окно, молча приняла хрупкие дары весеннего леса. Через долгую минуту ожидания не увидела в темноте, но услышала удаляющие шаги. А чего она ждала? Ей и самой не было ясно. Стук в дверь возмутил бы бесцеремонностью, а слова были сказаны. Она испытывала смесь грустной досады с приливом приятного оживления. Почему ни от кого другого, а именно от этого шута в шляпе на голом черепе такие нежные цветы на прохладных, мохнатых стебельках?
Через две недели их сменил раскидистый букет сирени. Стас, как и в первый раз, передал букет через окно. Пленительный запах, неожиданно вторгшийся в тесноту жилища, произвёл впечатление праздника. Лия приветливо улыбнулась чудаку с головой, украшенной на этот раз татарской тюбетейкой
– Вам идёт тюбетейка, полиглот.
– А вам – улыбка, mia feli;o (Моё счастье)
– У меня готов чай с шиповником. Заходите!
– С удовольствием!
Стас был весел за столом, выложив в стеклянную вазочку предупредительно купленные дорогие конфеты «Каракум». Он непринуждённо разглядывал комнатку в форме пенала с маленьким диванчиком и кроватью. Потом снял с этажерки несколько книжек.
– Серьёзные книги! Неужели Белинского читаете? (И аккуратно поставил на место). А приёмника нет?
– Есть патефон. Музыку тоже серьёзную слушаю. Чайковского, например. Лия наклонилась и захватила с нижней полки этажерки пластинку в коричневом бумажном чехле.
– В другой раз! – отмахнулся Стас, – у меня настроение похилять по нашему Бродвею: весна, вечер, bоne! (Хорошо) Стас не заметил, как медленная ухмылка поползла по лицу хозяйки. Он сделал ногами несколько молодёжных танцевальных движений и пропел весьма недурно куплет легкомысленной песенки:
Расцвела сирень в моём садочке.
Ты пришла в сиреневом платочке.
Ты пришла, и я пришёл.
И тебе, и мне хорошо.
– Хиляйте, полиглот! – Лия открыла дверь, – вы меня утомили…
Она подхватила игровую манеру гостя и произнесла последнюю фразу нарочито томно, слегка в нос, подражая барыне из известной кинокомедии. Стас перед открытой дверью не сразу понял, шутят с ним или выпроваживают всерьёз. Да и Лия не чётко для себя определилась, куда показывает капризный компас их отношений, на тепло или холод. Она закрыла за Стасом дверь. «Стрекозёл! Изображает из себя вьюношу». А «вьюноша» стоял перед её окном, задрав голову, и пел:
Отцвела сирень в моём садочке
Ты ушла в сиреневом платочке.
Ты ушла. И я ушёл.
И тебе, и мне хорошо.
«Каков хмырь! Самоуверен до неприличия. Считает, что «в другой раз» ему обеспечен приём с чаем и Чайковским! Дудки!» Но Стас стерёг желанную добычу, как опытный, бывалый охотник. Не спешил. Зачем нарываться на фырканье и «от ворот поворот»? Уже резвился май, вырабатывал в здоровом мужском организме андрогены. В маленьком городке настаивалась по утрам горькая свежесть остро-пряного воздуха. В такое утро Стасу «случайно» на дороге встретилась «училка», спешащая в школу с тяжёлым дипломатом, как всегда, набитом тетрадями. Стас тоже спешил на работу. Старая камвольная фабрика под горой, за городской чертой будто дышала в мареве утра. Он к ней привык. Привык к цеху, где изготавливалась шерстяная пряжа, уверенно руководил женским коллективом. Но последнее время беспокоили разбрызгиватели под потолком, не создающие необходимую влажность воздуха – важное условие их технической эксплуатации. Чертежи, графики требовали его опытного глаза. Только не сейчас. Сейчас глаза Стаса послушно изобразили изумление и радость, встретив строгий, взыскательный взгляд Лии. Он встал перед ней, широко раскрыв объятия:
– Mi pensas pri vi. (Я думаю о тебе)
– Дайте пройти! Опаздываю!
– Только через мой труп. И с напускной дерзостью шалопая затребовал мира.
Через полгода осады Лия сдалась: рабочий посёлок беден интересными мужчинами. Физрук уже имел семью, киномеханик, красный с бодуна, уверял, что бросит пить, как только она возьмёт его в дом. Посоветовавшись для проформы по телефону с матерью, Лия с сияющим Стасом вошла в тесную каморку районного ЗАГСа. На столе лежали две толстые, потрёпанные книги. Одна свидетельствовала о смерти, другая фиксировала рождения, браки и разводы граждан. Ни о каком приятном волнении в такой обстановке не могло быть речи. В первую же ночь Лия поняла, что никогда не сможет добровольно отдать своё тело этому плотному 45-летнему мужчине. Он был старше её на 18 лет. Три ночи одиноко маялся на скрипучем, узком диванчике бывалый покоритель сердец и не выдержал. «Я тебя прощаю! – торжественно провозгласил он, обратившись к жене, свернувшейся на несостоявшемся семейном ложе. «За что? – спросила она, срываясь на плачь от предчувствия неотвратимого. «За то, что ты женщина, а не девушка, как я думал». Лия молчала, хотя её тела ещё не касались мужские руки. Молчала, когда не дождавшись ответа, Стас робко пробрался под общее одеяло, где лежала, плотно закрыв глаза, трепещущая плоть – кокон, готовый к неизбежному метаморфозу.
Прошло время, и Лия привыкла к положению замужней женщины, тем более, что легкомысленный Стас на удивление всех оказался заботливым, покладистым мужем. С рождением слабенькой восьмимесячной девочки он, казалось, накрепко прикипел к семье. Лия жила ровной семейной жизнью, так и не испытав ни романтической любви, ни пылкой страсти. «Брёвнышко моё», – шептал, задыхаясь от сладостных чувств Стас. Не раз слёзы обиды наворачивались на его глаза, когда жена закрывала ему рот лёгкой ладонью: «Тише, разбудишь малышку. Давай спать».
– Kisu min, (Поцелуй меня) просил он, пряча за чужими для Лии словами, нежность к её дыханию, – mi beonos! (Я хочу)
Порой она отвечала на поцелуй, тогда его охватывало позднее раскаяние за нелепо прожитые, пустопорожние годы. «За что мне это? – вопрошал он, драматически воздевая руки, – за что счастье?» Лия не имела в школе подруг среди коллег. Её сторонились, считая выскочкой, завидовали, что прежний хват, неугомонный ходок остепенился, доставшись ей, серой моли. К тому же от фабрики, обзаведясь семьёй, Стас получил двухкомнатную квартиру в новом кирпичном доме. Трезвый мужик – редкость на селе. А если он в начальниках, то и жена в почёте. Потому Директорша школы плюсовала это обстоятельство ко всем прочим достоинствам Лии и благоволила ей, закрывая глаза на кружок, в котором молодой педагог стала проводить шокирующие эксперименты, выходя за рамки школьной программы. Лия не любила формальностей, которые сковывали работу педагога. Но поначалу добросовестно выполняла все неизбежные, громоздкие условности процесса обучения детей: писала конспекты, планы, изучала методички, вела кружок с незатейливым названием «Литература и Жизнь». На педсоветах её ставили в пример. Не было серьёзных замечаний в адрес учителя литературы и со стороны областных комиссий. Однако вместе с опытом у Лии сложилось суждение, что школьная система обучения несовершенна: она препятствует развитию самостоятельного мышления. Методики предлагали штампы, рутинные дорожки усвоения материала. Обучение, размышляла Лия, не должно сводиться к натаскиванию уже готовых ответов. Необходимо прививать критическое мышление, чтобы уберечь детей от яда скепсиса при встрече с изнанкой жизни. Так поступает медицина, когда вводит ослабленную вакцину заразной болезни. Слепое доверие к мироустройству, неумение думать, порождает инфантильных людей, убивает творческое начало. Толчком для собственного мнения у школьника должно стать логическое противоречие. Вот тогда учитель достигнет «шевеления мозгов» и интерес к предмету. Лия немало удивилась бы, если бы ей сказали, что она поддерживает Гегеля, который расценивал скептицизм как более высокую ступень развития духа. Во время одного из «окон» Лия решилась поделиться с Директоршей новыми мыслями:
– Слишком много «абсолютных истин», – Вы согласитесь, что не состоится учёный математик, если поверит, что дважды два – четыре. Даже я, не математик, могу доказать, что это не так: две капли воды при сложении дадут одну каплю.
Директорша слабо улыбнулась. Она преподавала математику в старших классах. Оставила себе полставки, вовсе не заморачиваясь над абстрактными вопросами.
– Коварная Вы женщина, Лилиана Марковна, ведь если захотеть, то можно доказать, что дважды два равно самоварной трубе. Хорошо, что Вы не догматик! Но будьте осторожны. (Она окинула зорким взглядом начальника свою любимицу). – Как там у Пушкина? «Не всякий вас, как я поймёт»...
Лия приняла этот разговор за бесспорный знак одобрения и дала волю заветному желанию – возбудить у школяров движение мысли. «Цитируют Пушкина, – рассуждала она, готовя ужин и обращаясь к Стасу, – помнят о нём со слов Белинского: «солнце русской поэзии». И это правда! В школьной программе следует воспринимать как «несомненное», бесспорное всё, что написал о Пушкине Белинский. А я познакомлю своих кружковцев со статьёй Писарева. Ты не слушаешь меня? Хорошо! Занимайся с дочкой». Дочка была маленькой копией Лии, только глаза унаследовала от отца – тёмные, с живым блеском. К пяти годам она уже называла себя: knabino (Девочка), листала на радость отцу страницы Эсперанто, и Лия знала перевод mi legasя (Я читаю).
Ребята пришли в замешательство, когда Лия за три занятия в кружке прочитала им сокрушительную отповедь Писарева, опрокинувшего с пьедестала застывший в косном хрестоматийном представлении образ Александра Сергеевича. «Всё наоборот и всё убедительно, – резюмировала отличница десятиклассница, – но поступать на филфак я теперь не хочу!». Скоро Лию вызвали в кабинет Директорши.
– Вот результат диалектики Вашей, голубушка! Пришла мамка жаловаться на Вас. И на Дмитрия Писарева! Наследили Вы с ним на золотом имени Пушкина. Как будете объясняться? Лия выдержала паузу перед насмешливо-суровым взором Директорши:
– А вот так! – вспылила она, – Дмитрий Писарев не запрещённый автор! Если брат Ленина, Александр, читал его блистательную критическую статью, – она запнулась, поняла, что эксплуатирует авторитет вождя. Отвернулась, почувствовав, что густо краснеет. Но через вздох продолжила уже проникновенно, с верой в каждое слово.
– Высоты и глубины Пушкина самому надо разглядеть. Не по школьному… Не по одной школьной программе. При широком взгляде на культуру, каждый из них интересен. Как Пушкин, так и Писарев.
Глаза Директорши утратили насмешку, оставив только суровость «убеждённого формалиста». Так называл её физрук, единственный коллега Лии, с которым она сошлась.
– Голубушка, – голос Директорши напрягся, – нам не позволено разъедать мозги учащихся нигилизмом. Мозги у подростков сырые, восприимчиво-подвижные. Школа должна иметь нравственно чутких педагогов, для которых учащиеся – не подопытные кролики. Я предупреждала, будьте осторожны.
– Подвижные, восприимчивые, – как эхо повторила Лия, – а мы блокируем эти мозги. Школа должна учить думать, а не пичкать мозги ненужным количеством знаний.
У Директорши неестественно широко распахнулись оба глаза.
– Вы что же? Систему образования желали бы реформировать? Телефон настойчиво дребезжал, Директорша сняла трубку, мрачно сообщила:
– Школа. Директор. Слушаю. Через минуту с беспокойством взглянула на Лию и срочно отправила её домой.
Дома Лию ждала неприятность: заболела дочка. Из садика быстрее удалось дозвониться до Стаса. Он принёс девочку домой, сбил аспирином температуру, напоил горячим молоком. Её стошнило.
– При большой температуре нельзя молоком поить, только чаем с лимоном, – возмутилась Лия. Стас заметил раздражённое состояние жены, но принял его за волнение при виде бледного личика с полуоткрытым ртом и лихорадочно блестящими глазами. Он впервые переживал отцовство. Позднее отцовство воспринимается остро, болезненно-ревностно. Порой Стасу казалось, что жена больше думает о работе, чем о семье, о дочке. А его душа с самого рождения девочки, с первого года её жизни, нежно ворковала. Крошечные розовые пальчики рук и ног умиляли.
«Двадцать пальцев крошек не любить нет сил! Двадцать пальцев крошек – каждый пальчик мил» – напевал он приятным вибрирующим тенорком, укладывая дочь в деревянную кроватку с ножками, креплёнными на особых согнутых, как лыжи, деревянных полозьях. Кроватка легко качалась. Чтобы ребёнок не упал, кроватка была зарешечена точёными деревянными столбиками. Это изделие смастерил в подарок коллега Лии, физрук Иван Алексеевич, по совместительству ведущий в школе и военное дело, и уроки труда, где ребята осваивали столярное мастерство. Стас отблагодарил мастера несколькими бобинами шерсти. Дочь росла. В годик бегала по комнатам от отца к матери. Стас, забеспокоившись её косолапостью, добросовестно тёр морковь, выжимал из неё сок. К пяти годам его доченька не отличалась по физическому развитию от других детей, а по интеллекту превосходила многих.
В ту роковую ночь Лия вместе с мужем сбивала высокую температуру ребёнка спиртовыми примочками, поила водой с растворённой таблеткой аскорбиновой кислоты и глюкозы. Но состояние ребёнка ухудшалось. Вызвали «Скорую». Доктор поставил страшный диагноз – двусторонняя пневмония. Лию с дочкой экстренно госпитализировали. Стас по началу часто забегал в больницу, не находя слов для выражения беспокойства. Страдальчески искал в лице жены утешение, а у неё опухшие, красные от слёз нос и глаза: детский доктор с как бы навсегда подвешенным на шее фонендоскопом заявила, что у ребёнка сердечно-лёгочная недостаточность. Избегая тревожного взгляда матери, добавила что-то про возможную «несовместимость». Лия замотала головой, не желая уточнять, с чем. (Позднее узнала – с жизнью!). Кроме лекарственных препаратов доктор назначила заместительную терапию: у Лии брали кровь из вены и вводили дочери, которая задыхалась и хрипела: «Мамочка, спаси! Я хорошая девочка». Она обвивала шею матери горячими худыми руками, вжимала измученное тельце в её спасительную грудь. «Не надо уколов! Пожалуйста!», – умоляла девочка сестричек, стоящих наготове со шприцом в руке. От Лии в течение месяца странно удалилась вся прожитая жизнь, осталась только палата с побелёнными стенами, с пружинными кроватями в два ряда, с тонкими венами на руках дочери в багровых синяках от уколов и уходящее в никуда время. Их выписали в весеннее половодье. Лёд на Волге вздыбился серыми, пористыми глыбами, ухал при всплесках, медленно истаивал в заводях. В квартире был порядок и пугающее запустение. Девочка безразлично обвела комнату взглядом, спросила о папе и, не преодолев слабости, смежила глаза. Лия зябко сжимала плечи: после душной больничной палаты в комнате ей казалось прохладно. Почему их не встретил Стас? Она вспомнила, что муж при последней встрече держался смятенно и суетно. Спешно передал кулёк со сладостями для дочки, скользнул небритой щекой по лицу жены и, сведя озабоченно брови над переносицей, пожаловался на занятость. Она отпустила его, не задавая вопросов. Но теперь он должен быть с ними, должен радоваться их возвращению, началу весны, продолжению жизни! Она позвонила соседке по квартире, мордовке Оксе, работающей в школе завхозом. Та открыла дверь, кисло улыбаясь, не приглашая в комнату.
– Станислав Егорыч осейка сказывал про командировку. Как дитё ваше? Ну и то благо, что живы-здоровы! Отдыхайте!
Лия поймала себя на том обидном обстоятельстве, что стоит перед захлопнутой дверью. Пронизывающая сердце тревога в течение дня сменилась к вечеру серой глыбой печали, а к ночи обернулась истерикой. Утром Стас тихо открыл ключом дверь, прошёл на кухню. Лия слышала, ждала, дрожа всем телом с тяжёлым предчувствием удара. Не дождавшись, сама пошла на встречу с мужем. Он, не раздеваясь, сидел за столом помятый, исхудавший.
– Не гони, сам уйду. Завязать бы всё, – сказал с отчаянной горечью и уронил голову на грудь. Потом стукнул кулаком по столу: «Не прощу себе! – забормотал, мотая головой:
– Ne estas justa, sed la vivo-la ludo, ludi bele (Жизнь не игра – играй красиво)
– Ты пьян, Стас?
– Запил, как видишь…
– Что случилось?
– Беда, estas malbona. (Это плохо)
Для Стаса изъясняться на языке эсперанто в трудных обстоятельствах было привычкой, забавным подобием страуса, прячущего голову в песок. Лия никогда не спрашивала перевода, понимала сердцем. Он близко заглянул в её похолодевшие, льдистые глаза на бледном лице с не уложенными пепельно-серыми волосами. И впрямь – «моль», как Нонка её обзывает, – мелькнуло в мутной голове. Было странно ничего не чувствовать к жене, кроме жалости.
– Когда на работу выйдешь?
– Не завтра. Больничный дочке ещё продлят. А что?
– Узнаешь всё «от ликующих, праздно болтающих» в школе. Он усмехнулся удачно вставленной фразе из стихов Некрасова, которые однажды декламировал у них дома громкоголосый школяр.
(Жена иногда готовилась к конкурсу чтецов в домашних условиях).
– Стас, пожалуйста, уйди! Нельзя, чтобы такого папу видели.
– Ну, пусть я закоренелый подлец перед тобой, хотя сама ты не без греха – холодная, прагматичная. Но дочка моя, доченька, в чём повинна?
Он пьяно зарыдал, свалившись головой на стол. Через минуту встал, медленно побрёл к выходу, не оборачиваясь, пробормотал: «Всё здесь ваше. Не приду. Сапоги с бельём Окся принесёт».
Эта сцена, неправдоподобная для ровных, устоявшихся чувств, которыми они жили все годы, отвратительная в исполнении мужа, долго оставалась за гранью понимания Лии. Не имея собственного практического опыта, она прежде жила, как под стеклянным колпаком – всё видела, чувствовала, понимала, но без свербящей боли.
В школу Лия пришла, когда кончился бюллетень, с заявлением об увольнении. Её откровенно чурались, кто с испугом, кто с сочувствием провожал глазами. Только Иван Алексеевич раскрыл объятья навстречу её затравленному взгляду.
– Ну, здравствуй! Чего не бывает в жизни! – он по-братски прижал её к себе, похлопал по спине, поцеловал в затылок, – была ты белой вороной, а стала чёрной, как все! Слаб Станислав Егорович перед женскими чарами. С тобой прыть унял. Хватило дона Спиранто на шесть лет. Ну и шут с ним!
Физрук завёл её в спортзал, в просторное помещение с обшарпанными полами, обязательными козлами и сеткой для баскетбола.
– Делим с Нонкой этот зал: она занятия здесь ведёт с девчонками. Аэробика в моде. Трясёт свой жир…, – Иван Алексеевич неприязненно махнул рукой.
Лия показала заявление, которое не смогла преподнести Директорше в связи с её отсутствием.
– Надумала школу бросить? Не отпустит! Тебя заменить неким. Передаст твои часы Овсянниковой Пелагее да та не потянет. Это с одной стороны. С другой стороны Нонка, племянница её, путается с твоим мужем. Клубок интриг!
Лия вспыхнула, но собралась с духом, решив узнать о судьбе литературного кружка.
– Развалится без тебя окончательно. Тебя ученики любят, сама знаешь. Сколько раз к тебе в больницу ходили…
Лия решительно протянула заявление об увольнении Ивану Алексеевичу. Руки её дрожали, дрожал подбородок, и прыгали губы.
– Передайте, голубчик, нашей Директорше. Пожалуйста! Завтра с дочкой уезжаю в город к родителям. В городе, если нет часов в школах, в библиотеке устроюсь, хоть гардеробщицей.
Физрук пробовал удержать её, звал в гости на пироги в День рождения жены, который состоится завтра, но Лия чувствовала, что надрывный крик рвётся из груди, и она не в силах его подавить.
– Прощайте, голубчик диссидент, как бы сейчас назвала вас наша Директорша, будьте осторожны.
Она выбежала из школы с мокрым от слёз лицом. Так просто всё завершилось: нет школы, мужа, дома – всего, что недавно составляло её жизнь.
Непостижимо безразлично светило апрельское холодное солнце.
Глава третья
Контрастность между отцом и матерью Лии была вопиющей. Разные во взглядах на быт, на социум и на гендерные задачи, они проявляли по ходу жизни и естественные при этом поведенческие различия. Даже внешне они противостояли друг другу. Отец Лии костистый, бледнолицый, со светлыми глазами, с маленьким подвижным лицом был порывист, скор в ходьбе. Два его главнейших настроения могли попеременно отпечатываться на лице – мировая скорбь и непомерное восхищение. Мать отличалась полнотой, смуглой кожей и глазами цвета хаки. Крупная малоподвижная голова с чёрными волосами держалась на короткой шее. Мать весьма дорожила молодостью лица и запрещала себе мимические морщины. Потому к ней не редко могла относиться слегка перефразированная фраза из поэмы Лермонтова: и на челе её высоком не отразилось ничего. Она величественно ступала по кухне и по трём комнатам, составляющих её империю, резонно считая себя образцовой женой и хозяйкой. Отец в семье имел роль второстепенную, несмотря на то, что благодаря его хлопотам и трудам мастера на автозаводе, была получена вожделенная квартира (впрочем, не без невинной уловки, связанной с пропиской престарелой тётушки жены, которая через полгода добросовестно покинула этот мир). Отец нередко проявлял завидную прыть. Так было, когда он перекупил у соседа, заведующего мебельным отделом универмага, его чешский под яркий орех гарнитур для зала, нежную мечту своей супруги, и в придачу его же старенький «Запорожец», на котором ездил в садовое хозяйство «Вишнёвый сад», где ему от завода выделили пять соток земли. Мать и отец Лии представляли собой два мало совместимых психопатических типажа. Но в природе столько парадоксов! Высоко в горах, покрытых снегом, тепло: люди загорают и одновременно кидаются снежками. Исполин морей, кит, питается микроскопическим планктоном. Наконец, генералиссимус Суворов, главной наукой которого была «Наука побеждать», в отношениях с женой не наступал, а держал жалкую оборону. Когда через три года зацвели три вишнёвых дерева и две яблони, посаженные отцом, мать выразила согласие посетить на «колымаге» «поместье» мужа. Так иронично называла она всё, что принадлежало ему за пределами квартиры. Но «поместье» не вызвало заготовленного ею глумления, оказавшись прелестным уголком. Заметив явную перемену в настроении жены, отец, как всегда в таких случаях, обратился к ней со словами из известной сказки Пушкина «Чай, теперь твоя душенька довольна?» Мать, пожалуй, и впрямь была бы довольна, если бы вдруг не обнаружила в соседях по даче чету Коломейцев, которых звала не иначе, как «неприятными людьми». «Неприятные люди» приветствовали её через забор кивками головы и сияющими улыбками. Пришлось идти здороваться, изображать радостное удивление. Воистину пути господни неисповедимы. Давно судьбы их детей разошлись, а осадок у матери Лии остался: сын Коломейцев вышел-таки в люди, занимался какой-то непонятной наукой ономастикой, ездил по стране, а её «дщерь» прозябала в глуши, работала в районной школке. А ведь в один детский садик ходили! Неповоротливый, губастый Виталик со светлыми вихрами, этакий увалень привязался к её голенастой, худенькой Лие и шагу не мог шагнуть без неё. В обеих семьях было по одному ребёнку, составляющему всё семейное благополучие. Трёхлетняя Лия уже поражала мать проявлением строгого логического мышления. «Кушай помидору, будут щёчки розовые, – уговаривала мать. «А зацем тут огулцы? – строго вопрошала дочь, ковыряясь в салате, – они зелёные! Что ли сцёцки зелёные будут?» В пять лет так случилось, что она оказалась на свадьбе. Бабушки у неё не было, в связи с плохими взаимоотношениями её матери со свекровью (да и с родной матерью тоже!). Родители решили взять чадо с собой, хотя поначалу именно это обстоятельство было веской причиной отказаться и не разоряться на подарок. Но в невестах нужная родственница, не молодая, с ребёнком, с шикарным париком на голове, тогда большой редкостью и, главное, с местом зав. пищевой лабораторией в СЭС. Мать долго выбирала ей свадебный подарок. Купила крепдешиновый отрез на платье василькового цвета с редкими голубыми листьями. Этот цвет шёл к ней, брюнетке, и она страдала от необходимости расстаться со своей покупкой. Мать страстно любила «тряпки». Через пятнадцать лет, не обнаружив в дочери подружки по трёпу, по желанию покупать «отрезы», она будет возмущаться пуританством дочери. «Фефёла какая-то выросла, – выговаривала она отцу Лии, – вся в твою породу». С женихом родственницы до свадьбы они не встречались. Но слышали, что он имеет лысую голову в форме яйца и строгий вид не только благодаря тёмным очкам, но и серьёзному положению в обществе: он заведовал гаражом в СЭС. По долгу службы двум завам не редко приходилось вместе ездить по командировкам, что и привело к близкому физическому контакту, несмотря на то, что зав гаражом имел жену. Там, на свадьбе, маленькая Лия услышала новое, как бы бранное слово «брак». Его говорили то громко, то шёпотком. «Выпьем за крепкий брак, за советскую ячейку! – провозглашал изрядно выпивший тамада во главе стола. А на другом конце стола две гостьи тихо переговаривались: «Гнилой брак на чужом-то горе… На партсобрании срамили их да им, видать, и море по колено». Лия впитывала новые впечатления, как промокашка чернила. Хотелось в этом весёлом взрослом бедламе проявить себя умной девочкой. Она встала на стул, давно покинутый отцом, (отец присоединился к компании курящих), взяла в руки опорожненный им стакан и тонким голосом, как на празднике мам, прокричала: «Поздравляю бракованных с их праздником! – помолчав, закончила, – сраным море по колено». Не все услышали её, но кто услышал, замер, не зная, смеяться или сердиться. Мать побагровела, стащила бойкую «дщерь» со стула, влепила подзатыльник. Но подоспел отец и разрядил обстановку смехом. «Ну, дочь, рано тебе по свадьбам гулять, айда домой отсыпаться». «Устами младенца глаголет истина», – подмигнули вслед Лии гостьи-злопыхательницы.
Коломейцы встретили мать бурным потоком комплиментов, что обезоружило её и смягчило первоначальное желание выставить шипы. Мать обожала слушать комплименты, и они никогда не были грубой ложью, так как отражали прекрасное состояние её удивительно молодого для пятидесятипятилетнего возраста лица. Природа щадила её, готовя к преодолению второй половины столетнего рубежа. Вопросы о Лии были неизбежны: где она, как она, дорогая девочка? Ах, как не повезло с мужем! Негодяй! О! Виталик сейчас в командировке за Уралом. Живёт в Москве, семья у него превосходная. Да, вспоминает временами Лилиану, свою первую любовь. Но время лечит. Как в песне «всё было когда-то, было да прошло». Строчка из песни была исполнена фальшиво, с преувеличенной бравурностью, свойственной манере обоих Коломейцев в общении. Коломейцы перебивали друг друга шутками, смеялись по не совсем ясной для матери Лии причине, что её насторожило и скоро вызвало острое желание их покинуть. Мать вернулась к отцу раздражённой, с ущемлённым достоинством и чётким пониманием, что общения с Коломейцами стоит избегать. «Ты не предупредил о Коломейцах, – проворчала она, – плохое соседство: «неприятные люди».
Кроме дочери с внучкой «на шею» матери «свалился» с гор Кавказа друг отца, с которым они воевали в одном полку. Огромный армянин облапил астеничного отца и оба разрыдались. Прошло четверть века, но годы войны вспоминались мужчинами с разящей, неизбывной болью, известной только им. Мать, однако, проявила понимание, и даже раньше, чем на стол были выставлены подарки: Армянский коньяк, гора синего винограда с сизой дымкой на кожице, крупные куски копчёного мяса в промасленной бумаге. Мясо божественно благоухало, это была баранина. «Роза бэспокоилась, как довезу фрукты, мясо… Всё в порядкэ, кацо, или нэт? – Пробуй!». Мать удалилась на кухню воплощать особый рецепт жареной картошки. Аганес разлил по рюмкам коньяк, крупно нарезал душистое мясо и по-хозяйски провозгласил: «Бэз жены твоей, красавицы, пить не будэм, тост готовить будэм». Мать, услышав эти слова, сказанные громоподобным голосом, прониклась к гостю редким для неё чувством симпатии. А когда гость увидел на руках Лии худенькую белобрысую девочку и, отняв, вскинул её до потолка, то и Лия улыбнулась медленной, забытой в трудных днях улыбкой усталого человека. «Волосатый, как горилла, а добрый, видать».
Поиски любой работы в городе уже казались Лие бессмысленными, работа в школе – неправдоподобным счастьем. В библиотеках, как сговорились, отвечали «мест нет». Однажды в бессилии перед грозящим очередным отказом, она взмолилась «помогите, пожалуйста, я техничкой готова работать», ей холодно ответили: «с дипломом о высшем образовании не имеем права брать на техническую работу». Целый вечер потом казнила себя за неосторожное, не дипломатичное признание в своём образовании.
Наутро явилась в отдел кадров ближайшего ЖЭКа только с паспортом, без красного своего диплома, одев на голову непривычный платок. Там крупногабаритная бабища окинула её скептическим взглядом. «Не справишься ведь! Тут сильные руки-ноги нужны. А у тебя, милка, в чём душа держится… Жиденькая больно! Кабинетов у нас много, да площадку в подъезде мыть надо, а через неё весь дом ходит. Грязища весной-осенью… Зимой того хуже: снег у подъезда убирать, лёд скалывать, и – и, милка моя!» И неожиданно закончила с казённо-официальной ноткой: «Завтра с утра являйся. Заявление начальнику надо писать. Грамотная?». Лия утвердительно кивнула. Но утро не состоялось в том ужасающем варианте, который ей грозил. Вмешалась милостивая судьба с её таинственной предопределённостью.
Аганес таскал ребёнка, качал на ноге, кувыркал по постели, приговаривая: «Увезу тебя, вай-вай, к дэду-горцу привыкай». Девочке нравилось внимание к себе весёлого, большого деда. Неизъяснимые тиски, в которых билось её тоскующее об отце сердце, слёзы мамы в долгих поисках работы, вся напряжённая атмосфера нового дома выдавливали ощущение светлого мира детства, формируя багаж будущих черт недоверия и печали. Аганес понял из сбивчивой речи дочери друга, что она доведена до крайности обстоятельствами жизни и не выдержал:
– Здэсь нэт работы в школе, а у нас в школе нэт учителей русского языка. В Горисе будэт много работы. Квартира будэт. Муж будэт. Лилиана, я имею определённые полномочия в моём городе и официально зову вас на работу. Зачэм мыть полы, дискредитировать свой красный диплом?
До Лии не сразу дошёл предлагаемый радикальный поворот в судьбе. Она слышала, но не верила тому, что слышит. Аганес обводил всех чёрными с воспалёнными веками глазами и ждал ответа. Мать думала, какой из двух вариантов выбрать: решительно отвергнуть даже мысль об отъезде дочери с внучкой в такую даль или порадоваться и благословить. Отец ждал, что скажет жена, чтобы присоединиться к любому из её ответов, хотя в глубине души испытывал к дочери постоянное гложущее сердце сострадание, а порой и нежную теплоту. Лия понимала, главное слово ждут от неё.
– Вы не должны так опрометчиво предлагать мне то, что предлагаете. Ваша жена Роза…
Аганес перебил: «Роза будэт щастливая, когда в доме появится внучка. Такой воробушек!». Аганес и сам не ожидал, какая радость хлынет в его зачерствевшую с годами душу, разом заполнив все её уголки. Не ожидал, что грубые, тёмные черты лица его смягчатся умилением, а глаза увлажнятся, и он прикроет их тяжёлыми веками. Минуту все молчали, оглушённые новизной переживаний. Потом заговорили, как всегда бывает после паузы, разом. Все голоса тонули в непривычном кавказском выговоре Аганеса.
– Дом каменный, большой, места хватит. Сад большой. Роза пэдагог, русский знает, армянский язык учить будэте. – И умерив тональность чуть не до шёпота, воздев руку, торжественно произнёс: – царственный язык!
Порозовевшая Лия с блуждающей улыбкой не сводила глаз с Аганеса. Далёкая страна, цветущий сад под волшебным южным небом и снежный воздух гор, откуда несётся гортанная песня на царственном языке, представились ей, очаровывая и возбуждая воображение. Но вот заговорила мать. Ей было свойственно тушить розовые мечты мужа и дочери. К тому же она долго оставалась без внимания, и это сердило. Как всегда при обращении к дочери, она сдвинула высокие брови, бросила на Лию косой взгляд и сухо сказала:
– Если готова к следующему эксперименту, поедешь одна. Внучка останется с нами, пока не устроишься.
Точка поставлена правильно, но настолько безапелляционно, что Аганесу стало понятно, кто в доме полновластный и единственный хозяин.
Глава четвёртая
Прошло уже несколько дней пребывания Лии в доме Аганеса, а она всё ещё жила инерцией недавнего прошлого: ловила себя на беспокойной мысли о работе, вернее, её отсутствии, о здоровье маленькой дочери и с трудом осваивалась на новом месте. На тумбочку у постели она поставила чёрно-белую фотографию, где её девочка сидела в памятном для Лии зелёном платьице. Личико у неё после болезни было грустное. Лия целовала фотографию и плакала от жалости, вспоминая худенькие руки, вцепившиеся в её шею при расставании. «Я с тобой хочу, возьми меня, мамочка». Скорее бы привезти её сюда, зачем оставила? Тогда бы счастье было полным. И эти бесподобные плоды жёлтых и зелёных груш казались бы слаще, сад с кустиками махровых фиолетовых ветрениц веселее, а дом, в котором нехотя обживалась, родным. Аганес с Розой уходили на работу, оставляя Лию спящей. На кухне смиренно ждал её чайник, блюдо с витиеватым печеньем и удивительным вареньем из молодых грецких орехов. Лия откровенно бездельничала и скучала, пока решался вопрос о её работе в школе. До нового учебного года желательно было освоить хотя бы несколько приветственных фраз на армянском языке при знакомстве с классом. Аганес по вечерам пробовал заниматься с Лией, но рвения к царственному языку не обнаружил. «Лилиане нашей одиноко. Тоскует без родины, без доченьки, – вздыхала чуткая до женской доли Роза, – зачем оставила свою кровинку?» «Привыкнет, – отвечал Аганес, – делом её занять надо». В какой-то из дней Роза немного суетливо и смущённо предложила Лие «выручить» её – сварить обед. Мясо для первого блюда хранилось в маленьком холодильнике «Саратов I», овощи – в сумрачной кладовке, а сельдерей, лук, петрушка, кинза и много других, совсем неизвестных Лии приправ весело зеленели на аккуратных грядках огорода. Лия без особого энтузиазма принялась за порученное дело: сварила на двухкомфорочной электрической плитке большую кастрюлю щей. Они понравились. Хозяева продемонстрировали большой аппетит, и это вполне убедило Лию в совершенстве своего поварского искусства. Но утром следующего дня оставшееся содержимое кастрюли с прекрасными щами Роза вылила в помойное ведро. Недоумённое возмущение Роза пресекла. «Прости, Лилиана, – сказала она, – не предупредила: у нас принято готовить на один день. На завтра не оставляем». Весь этот мир был другим, абсолютно ей чуждым. Вид на острые чёрные скалы издавна называемые «каменным лесом» колол глаза, восточная музыка из приёмника мучила уши, привычка Аганеса подолгу играть в нарды с каким-то юрким лысеющим директором местной школы по имени Сурен раздражала. Аганес хорошо владел русским языком и смешил анекдотами. А директор отнимал и без того редкое время общения на родном языке, повадившись захаживать в гости. Он всё поглядывал на русскую учительницу смеющимся хитрым глазом, от которого её мутило. «Не признаёт жениха наша Лилиана, – констатировал Аганес явный факт жене, – а лучше этого жениха нет: вдовый, образованный и в школе у него вакансия есть». «Оставь одних, – посоветовала Роза, найди предлог и оставь, чтобы разговор между ними завязался». Аганес на следующий же день предпринял попытку оставить наедине Сурена с Лией, объявив, что забыл напоить барана. Но ожидаемый разговор не «завязался». На бойкое, сказанное с неоправданным оживлением предложение директора научить игре в нарды, Лия ответила, как отрезала, «не хочу!». Жених был обречён на отказ к сближению отвратительной привычкой полоскать рот компотом, прежде чем проглотить. А случилось это подсмотреть в первый же приход, когда он бочком подсел к Лии за общим столом, уже догадываясь о своей роли. (Роза работала с ним в одной школе и, как бы, между прочим, посвятила в заботу о личной жизни гостьи). За столом в тот вечер было скучно. Лия безучастно перебирала сочные, кисло-сладкие плоды шелковицы; синие в одну кружку, белые – в другую. Из белых Аганес готовил вино и водку – тутовник, а Роза из синих какое-то снадобье для омоложения. Руки и рот Лии были перепачканы фиолетовым соком, и это смешило и умиляло сидящих рядом пожилых людей. Хотя директор Сурен был ещё не стар, но крупный с горбинкой нос, из ноздрей которого торчало несколько чёрных волосков, проваленные щёки в седеющей щетине и худая шея с выкатившим адамовым яблоком, ходившим сверху вниз при разговоре, не производили приятного впечатления. Все знакомые привыкли к этому образу, и сам он привык видеть себя в зеркале и не относиться критически к своему отражению, тем паче, что считался видным женихом. Должность директора и обязательный при этом партийный билет доставляли неудобства в плане проявления откровенной сексуальной озабоченности. Он позволял себе только многозначительно-лукавые взгляды в сторону женщин, дабы являть собой полноценного их поклонника; улыбался, двигая бровями, как бы подмигивая, но близких отношений не допускал, что давало ему право на самоуважение и отсутствие грязных сплетен. Лия ему не нравилась: скучная, бледная, без искры в глазах. Армянский идеал женщины иной. Саят-Нова писал: «Ты вся – огонь, твой плащ – огонь, как воевать с таким огнём?» Но желание начальства – закон для подчинённых. Он делал вид, что ухаживает, увы, без успеха, и это обстоятельство впоследствии послужит на пользу обоим.
Утром следующего дня Лия решилась на одинокую прогулку по городку. Так как все дороги во всех городах мира обязательно приведут к базару, Лия вышла к нему, оказавшись в центре Гориса. Народ оживлённо сновал между прилавками с местными овощами, фруктами, орехами, сыром и мясом. Между смуглыми лицами резко выделился спешивший куда-то высокий мужчина – альбинос. Лия загляделась на него. Алебастровую белизну кожи и волос, а также полупрозрачность рыбьих глаз подчёркивала белая рубашка с короткими рукавами. Вызывающий сигнал переключил её внимание, и она с возрастающим удивлением уставилась на выходящего из машины Аршака.
– Кого я вижу? Что вы тут делаете, Аршак?
– Это здешняя достопримечательность, – заметил Аршак безразличным тоном, провожая глазами альбиноса. Потом медленно перевёл глаза на Лию и, улыбаясь, набрав полную грудь воздуха, выдохнул – здравствуй!
– Здравствуй! – машинально ответила Лия, чувствуя внезапную вспышку радости и не заметив, что тоже перешла на ты.
– Садись, довезу до дома, – он вежливо открыл дверь, – или лучше прокачу до кери, до скалы. Лия послушно села рядом с водительским креслом, и тот час развернула к Аршаку оживлённое лицо. Через долгие годы она так и не смогла простить непроизвольно вырвавшуюся фразу:
– Как хорошо, Аршак, как хорошо, что ты здесь… Он не ответил, сжал руль так, что побелели пальцы, и нажал на педаль.
Скала была высокой, чёрной с отвесным краем. Лия поёжилась, выходя из машины.
– Зачем ты меня сюда привёз?
Аршак молча подошёл к краю, не глядя вниз, опустив руки.
– Подойди! – голос прозвучал, как команда. Лия подчинилась, приблизилась, ощутив напряжение мышц, как у всех людей перед пропастью.
– Я тебя держу! Аршак крепко ухватил её талию, поставил впереди себя, задышал в затылок и подтолкнул. Мгновенный ужас выдавил крик из горла Лии, когда глазам представились в тёмной глубине острые пики камней, а из-под ног, шурша, вниз посыпался щебень. Аршак быстро рванул тело Лии на себя, отступив на шаг от нависшего над пропастью края.
– Страшно? – прошептал он и разжал руки, но Лия всё ещё прижималась к нему спиной, и через спину он слышал бешеное биение её сердца. Голова женщины откинулась на его плечо, волосы рассыпались, щекоча подбородок. Так близко никого и никогда, кроме матери и жены, не было рядом с Аршаком. Он отступил ещё на шаг, начиная медленно соображать, что натворил, в то время как Лия стремительно развернувшись, проскочила мимо него.
– Отвезите меня! – она втянула между плеч маленькую голову, как перед прыжком делают дикие козы, – отсюда, пожалуйста!
Аршак в одну минуту пережил жгучий стыд за утрату перед гостьей заявленной месяц назад ответственности. Это чувство смешалось с набирающей силу нежностью к тонкой талии только что бывшей в его руках.
– Ли, вы не поняли… Простите! Я должен был прежде рассказать о скале, – он заторопился, подбирая слова, – там, внизу, много наших армян осталось…
И осёкся, поняв бесполезность объяснения. Обхватив голову в чёрных каракулевых кудрях, присел на голые камни. Лии показалось, он всхлипнул.
– Что вы разыгрываете? Вы случаем не пьяны? Не было печали, приехали к скале!
Лия была далека от сантиментов. Она физически чувствовала исходящую от скалы тугую силу отталкивания. Светило солнце, но здесь было холодно. Чудовищно тяжёлое место с необъяснимой проделкой армянина и его всхлипом возбудило давящую память о плачущем пьяном муже при последнем свидании. Её бил озноб.
– Аршак, хватит! Поехали! Аганес и Роза уже беспокоятся обо мне. Я им ничего не расскажу.
Аршак подошёл к машине, поймал взгляд, с которым Лия, садясь, оглянулась на скалу, и произнёс со значительностью, за которой скрывал пережитую неловкость:
– Запомните это место. Оно священно и требует уважение. Когда собираетесь в чужую страну, узнайте, хоть немного, её историю.
Звучит назидательно.
– Как это у вас называется? Ёрничать! Не стоит, Ли! Выходка моя нелепая, согласен. Поделом, если русская гостья беспощадно меня осудит.
И молча довёз расстроенную Лию до дома.
Глава пятая
Лии было не по себе. Весь вечер она подавляла желание видеть горящие глаза горца, наполненные болью. Обещание молчать выполнила. На вопросы обеспокоенной четы о долгом её отсутствии ответила с легкомысленной улыбкой: «Гуляла по Горису, такой живописный городок!» Будущая встреча с Аршаком ни на минуту не подвергалась сомнению, хотя о ней не договаривались, но был безусловный факт необходимости понять, что случилось на том месте, которое Аршак просил запомнить. Аршак не появился ни на следующий день, ни через неделю. Недоумение сменилось на грустное разочарование, и как следствие, на смесь обиды с досадой. Впрочем, радушные хозяева незамедлительно сделали правильный вывод: гостью надо развлечь. «Лилиана, девочка наша, скучает, – завела всё тот же разговор с мужем Роза, – в горы надо вести, в Карабах». Как-то утром, зайдя в сад, Лия с изумлением увидела привязанного к груше огромного барана. «Откуда ты, прелестное созданье?», – воскликнула она и отскочила, ибо животное при её приближении топнуло передним копытом и выставило крепкие небольшие рога. «Ну, положим, не совсем «прелестное», скорее тучное, мохнатое и сердитое, а может, подружимся?», – Лия заискивающе бросила барану откушенный ею плод жёлтой груши. Баран милостиво принял дар и охотно проглотил. «А почему ты не кушаешь груши под своими копытами, вон сколько их», – Лия осторожно указала пальцем на изобилие груш. Баран не желал слушать её, снова угрожающе топнул копытом, не допуская панибратства. Вернувшись в дом, Лия со смехом рассказала о причудах барана и спросила о перспективе его пребывания в саду.
– Перспективы решим в скором времени – уклончиво ответил Аганес, подмигнув жене.
Несколько дней Лия, подавляя скуку, откармливала барана грушами. Он определённо страдал фобией: сжирал только плоды, надкушенные ею, как бы подозревая, что на земле валяются отравленные. Впрочем, не так уж был далёк от бесчестного замысла людей.
За спиной Лии, между тем, плёлся заговор: готовили транспорт для перевозки огромного котла с множеством свежих зелёных приправ, овощей, фруктов, сыра местного приготовления, вин и коньяка. Для полноты банкета пекли лепёшки. Кроме четы Хачатарянов в подготовке к веселью приняли участие несколько их близких друзей. Среди них уже знакомый Лии директор школы Сурен, а так же молодой инженер за рулём новенького Ераза и мощный с густой щетиной и густым голосом ветеринар. (Ещё несколько молодцов для обслуги, среди которых один был с зурной, обнаружились позже). Выходные начались с суеты. Грузили ковры, посуду, ящик с дровами.
Роза в ярком наряде, делающем её ещё более громоздкой, предстала перед Лией, растерянно наблюдающей за сборами, и деликатно осведомилась, есть ли у неё праздничное платье. Такое лежало без применения на дне чемодана – лёгкое сиреневое на тонких лямочках, облегающее талию и пышное от середины бедра. Платье года два назад где-то «оторвала» мать, возможно, в комиссионке. Желая приобщить дочь-«фефёлу» к моде, восхищалась: «дорогое, в стиле винтаж» и страдала от явной невозможности напялить его на себя. Лия впервые, слегка волнуясь, одела это платье. Оно произвело отрадное впечатление на Розу, которая, однако, заметила: «под такое платье лодочки нужны, а там, куда едем, нет гладких тротуаров». И сообщила, наконец, о предстоящем мероприятии. В пятиместном фургоне Ераза Лию усадили перед лобовым стеклом, дабы та могла любоваться красотами горного пейзажа. Армянские горы на пути вставали армадами каменных громад, но теряли волшебство таинственного притяжения, которое испытала Лия, глядя на них с высоты самолётика. Настроение подпортил короткий эпизод, когда сидящий рядом Сурен на правах ещё не признанного, но жениха, положил руку на колено Лии. Лия спокойно сняла руку и поправила платье. Но за рулём Ераза с другой стороны от Лии сидел инженер, неравнодушный соперник, чей острый глаз отметил реакцию на вольность директора и как бы предложил Лие альтернативу, захватив другое колено. Момент захвата длился не более пяти секунд, после чего рука, как ни в чём не бывало, вернулась к рулю, а её хозяин не подал вида. Лия поняла значение жеста. Мужчина дал понять, что готов принять участие в вечном, как жизнь, трепете любви. Он молод, горяч, у него профиль Джорджа Байрона. Об этом нашептала ему студентка ереванского вуза, недавно отвергнутая им по причине необузданной ревности. В голове его успела пронестись мысль обольщения: скажу русской пышную фразу, что она белая и гордая, как Арарат, холодная, как луна. Но услышал сказанное ею тихим голосом и тоже без поворота головы: «не смейте повторять!» и понял безнадёжность исхода. Оба присмиревших кавалера молчали всю дорогу до поворота к какой-то каменной келье, где Лию высадили, и они вместе с Розой поочерёдно протиснулись внутрь через узкий, низкий проём. Причём, Роза проявила мужество, пренебрегая реальной угрозой быть застрявшей в проходе. Внутри кельи было холодно, сумеречно и тесно. В маленьких каменных нишах горели свечи и чуть виднелись иконки, перед которыми Роза стала молиться. Лия, далёкая от религии, не испытывала ничего, кроме желания поскорее выбраться на свет божий. А за время их пребывания в молельной джигиты во главе с ветеринаром трижды протащили барана вокруг святого места. Ритуал совмещал в себе язычество и христианство. Напрасно баран артачился, топал копытом. Лия так и не узнала о его прискорбной кончине: праздник жизни закружил её в хороводе ярких событий. Вот она в большом кругу шумных людей, перед которыми чаши с вином и национальным блюдом бозбашем. Густой жирный суп с крупными кусками мяса люди заедают целым веником сельдерея. Аганес мягко, но настойчиво просит её попробовать бозбаш. Огромные арбузы мужчины под хохот и визг спускают с горы до первого острого выступа и возвращают обратно расколотыми на неровные алые ломти. Звуки старинного инструмента непривычно резкие и громкие побуждают людей к ритмичным движениям. Сначала все хлопают, потом выходят женщины, танцуют с поднятыми вверх руками. Руки гнутся, словно гибкие ветви ивы под ветром. «Что это за труба?», – спрашивает Лия у Аганеса. «Зурна», – отвечает он прямо ей в ухо, стараясь перекричать музыку. От диковатой песни ашуга, которому все подпевают «джан – гюлуш», Лия вдруг почувствовала непричастность ко всему происходящему. Пронеслась отчётливая мысль: чужой язык, чужие нравы – не смогу привыкнуть! Но Аганес наклонился к соседу, что-то сказал, ласково поглядывая на заскучавшую гостью бычьими глазами с красными веками, и снова праздник жизни закружил Лию. Она помнит, как её уводят, подсаживают на невесть откуда взявшегося коня, и он мчится по зелёной обширной луговине между верблюжьими хребтами гор. Крепкие руки всадника держат её, управляют конём, а губы беспрепятственно целуют шею и мочку уха. Спешившись, Лия только рукой махнула на наглеца, так он был обезоруживающе молод и счастлив. И ещё запомнилось, как она склонилась над бурным, словно кипящим ручьём напиться, и он оросил её лицо ледяными шипучими иглами. «Это наша натуральная минеральная вода Шакараджур. По армянски – сладкая вода», ответил на её немой вопрос Аганес и вдохновенно прочитал стихотворную строчку незнакомого ей поэта: «с вершин бежит поток седой в кипучем серебре».
Темнело южное небо. Стыл горный воздух. Гружёные полуторки с людьми и вещами спускались с гор в Горис. Новенький Ераз завершал походное движение к дому. Аганес одной сильной волосатой рукой обнимал усталую Розу, другой – Лию, перебравшуюся на сиденье рядом. «Вода у наших рэчушек целительная, из горных родников. Поклонялись ей» – ,заговорил Аганес. Он был доволен собой и праздником. «А как не поклоняться, – подхватила Роза, – если в некоторых селениях женщин да ребятишек в трёхчасовой путь снаряжали за водой в ущелье. В трёхчасовой путь!… – В басовитый голос Розы проникла плаксивая нотка, – горькой, а не сладкой вода была». Аганес остановил жену: «Ранше так было! Тепер в Армении десятки каналов снабжают водой города и селения. Спустились люди с гор, не боятся орд чужеземцев». Аганес в Горисе был крупным партийным работником, хотя уклад его жизни отличить от остальных горожан нельзя было: такой же каменный, как у всех, дом, такой же запущенный сад. И по одежде не отличить, и по продуктам на столе. Только орденов после войны на потёртом пиджаке больше, чем у других. Лия приметила: Аганес – большой радетель, подвижник-старатель, воспринимающий камни Гориса, как мы родную землю. И на возрождение её не жалел сил. Негодовал, когда спускались «сверху» неразумные циркуляры. Вот и сейчас заговорил с жаром о полезной и вкусной воде Джермука, не уступающей Боржоми. Литр её в два раза дороже литра керосина. А где искать нефть, как предписано в инструкции, и рентабельно ли тратить средства на её поиски? Страна на Каспии, где бьют нефтяные фонтаны, богата. Аганес помолчал, вздохнув, продолжил, как на трибуне: «У Армении другие реальные ориентиры. Она чэрпает энергию из вод бурных рек, хотя и до газа докопались недавно». Массивная, гривастая голова Аганеса затряслась от хохота. «Вот ещё затея с кукурузой. Спущэн приказ без учёта условий местности. Разве рентабельно сеять кукурузу там, где нет земельных угодий, какими может похвастаться, к примеру, Украина?» До сознания Лии, цепляясь за знакомые слова и имена, с трудом пробивался рокот армянских голосов. Лия спала на плече Аганеса молодым крепким сном. А утром вдруг всплыли из памяти сведения о Ереванском хранилище древних рукописей, которое Валерий Брюсов назвал «аттестатом на благородство». Неужели я запомнила это во сне? И что-то ещё об Илье Эренбурге… Он высказался об Армении как о стране, перед которой стоит склонить голову и войти в неё, как в святилище, босыми ногами. Лия подошла к книжной полке в маленькой гостиной, совмещённой с кухней, и с интересом обнаружила три книжки на русском языке (наши буквы!), остальные как позднее узнала от педагога Розы, написаны урартской клинописью. Лию заворожили знаки, обозначающие буквы. «Им тысяча шестьсот лет!» – внушительно сказала Роза, – наша азбука дошла до нас без изменений». Роза перечислила авторов книг на полке: Саят-Нова, Егише Чаренц, Ованес Туманян и отмахнулась от гостьи, впившейся глазами в стихи Осипа Мандельштама на русском языке. «Не интересно слушать про армянских поэтов? Не отвлекай меня от дел!».
– Роза, прости, но почему среди них, – Лия обернулась к полке с внушительным рядом армянских авторов, – Мандельштам?
– А потому, что любил Армению, хотел остаться здесь, учил армянский язык, – Роза с нескрываемым укором взглянула на гостью, которая в ответ смущённо и виновато улыбнулась. – И он дружил с нашим поэтом, Егише Чаренцем. А с семьёй Анны Ахматовой у обоих поэтов была переписка. Представь, в переписке с ними она называла себя по-армянски «Ануш». Значит, читала одноимённую поэму Туманяна». Роза вздохнула, снизила до шёпота басистый свой голос:
– Слышала стихи о «кремлёвском горце» Мандельштама? «Как подковы куёт за указом указ. Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз»... Ответил за них смертью.
Лию до красных пятен на лице и шее ошпарил диапазон познаний Розы в мире литературы. Она не читала Мандельштама. Её конёк – Пушкин и хрестоматийная литература прошлого, ХIХ века. Позднее Лия поняла, что армяне, расселившись по миру, высылали родным запрещённую литературу.
– А стихи Николая Гумилёва… Лия торопливо перебила Розу, твёрдо ответив, – нет! Читала Ахматову, а мужа её – нет. Такая брешь в образовании у меня: не просочилась «крамола» в нашу высшую школу. Думаю даже, не все стихи Ахматовой печатаются.
Она помолчала, вспоминая жёсткие отзывы в адрес цензуры физрука, Ивана Алексеевича, не жаловавшего такие предметы, как литература и история. Он называл их «дамами – прислужницами» режима, флюгерами, которыми манипулирует власть. Что выгодно ей на данном отрезке времени, то и печатается в соответствующих учебниках. Роза ахнула, услышав от Лии: «цензура была и осталась цепным псом при лире».
– Лилиана, воздержись от громких слов при Аганесе. Он много знает, понимает, но дорожит партийным билетом.
– И всё-таки патриот?
– В Армении все безоговорочные патриоты. Даже старики и дети.
Роза с приязнью оглядела русскую гостью, необычную по красоте и неожиданную в словах и поступках: ну скрыла она поездку с незнакомым в городе молодым парнем. А разве скроешь от глаз бдительных горожан такое происшествие? Уже кто-то признал чужака. Он приезжал на завод микроэлектродвигателей в качестве торгового представителя. Что касается Аганеса, то он добросовестно несёт личную ответственность перед военным другом за единственную дочь. И сам того не сознавая ревностно оберегает её репутацию. Розе пришлось не единожды успокаивать мужа, не допуская его до щекотливого разговора с Лилианой. «Не думай о ней, как мать об Ануш, что «худая молва в округе пойдёт». (Она любила цитировать Туманяна). Не покушайся на свободу русской». Роза небезуспешно преодолела трудный период притирания к посторонней женщине. «Я привыкла хозяйничать одна, без соглядатаев (так поначалу и сгоряча определила для себя русскую гостью)». Но муж обещал со временем отселить Лию, выделив ей однокомнатную квартиру в строящемся неподалёку доме. И захватывающая мечта Розы о роли татик-(бабушки), гуляющей по Горису с беленькой куколкой, дочкой Лии, наполнила жизнь смыслом. Одевать платьица, плести косички, учить языку священной Армении, стране камней – вот долгожданное занятие, которым несправедливо была обделена. Большой дом наполнится детским смехом, вознёй с игрушками, станет одухотворённым. Лилиана оценит и, безусловно, не откажется от участия в своей судьбе семьи стариков Хачатарянов.
Глава шестая
Это случилось в один из дней, когда Лия снова осталась одна в пустом доме. На столе вместе с фруктами обнаружился лист с армянской азбукой, явно подсунутый ей для знакомства. Буквы показались неодолимо-трудными для написания. Лия попробовала их скопировать, составила из них имя Аршак, непроизвольно выдав назревающую в себе тайну. Молодой армянин занимал её воображение. Вдруг звякнула посуда, зашатался стол, и по стене змеёй проползла широкая трещина. Лия взглянула на потолок. Люстра раскачивалась и звенела. Дом двигался, словно пытаясь вырвать себя с корнем. Сколько времени это продолжалось, Лия не могла бы сказать, но чётко запечатлелось чувство шевеления волос на голове. Она выбежала в сад. Там же оказался Аганес, примчавшийся с работы.
– Землетрясение. Не бойся. Всего пять баллов…
Он выдал текст, словно телеграмму. Сад, окончательно раздетый от плодов, свалившихся на землю, уже не трясло. Прибежала, тяжело дыша, Роза с рассказом о неприятности для директора Сурена: разбились окна в уже отремонтированной школе, и что совсем худо – сорвалась громоздкая, старинная лепнина над дверью школы, мусор от которой уже убирают ребята. Теперь надо заново что-то латать, вставлять окна. Многострадальная Армения! Великим трауром опояшет тебя трагедия через 16 лет. А в ту ночь они, как и многие жители Гориса, ночевали в саду на матрасах. Все последующие дни Аганес был занят на совещаниях, где среди прочих решался какой-то острый вопрос о пострадавшем во время землетрясения детском садике и малыше, почему-то оставшемся без родителей. В один из первых после землетрясения вечеров Лию удивила особая, не проявляемая ранее, как бы подобострастная манера общения Аганеса с заехавшим в дом человеком лет шестидесяти, которого он называл Серо. Серо обладал крупным носом, под которым красовались густые, уже теряющие чёрный цвет усы, твёрдым проницательным взглядом и подчёркнутой интеллигентностью. Он перекинулся с озабоченным Аганесом несколькими фразами на армянском языке, без улыбки кивнул головой Лие и уехал. «Кто это?» – заинтересовалась Лия. «Это наш местный писатель приехал из Еревана. Вместе воевали…». Аганес, насупившись, вынул из холодильника «Саратов I» непочатую бутылку тутовника, сделал большой глоток из обычной чашки, что было непривычным зрелищем не только для Лии, но, видимо, и для вернувшейся от соседки Розы. Она метнула на мужа один из самых сердитых взглядов и высказала басом упрёк, усмиривший его внезапное рвение к алкоголю. При этом оба кидали красноречивые взгляды на гостью. Лия догадалась, что её присутствием Роза пользуется как щитом в борьбе с неприятными наклонностями мужа. Переговорив на повышенных нотах на своём царственном языке, супруги вернулись к русскому. Таков этикет вежливости. Роза, кроме того, сочла необходимым посвятить гостью в суть эпизода, при котором Аганес схватился за бутылку. Это было связано с быстрым отъездом Серо Ханзадяна, знаменитого даже за пределами Армении писателя-романиста. Серо как бы не уважил хозяина, не присел к столу, пренебрёг древним культом гостеприимства, уже известным Лие. Но Роза, владея всеми струнами души мощного своего супруга, сумела убедить его в том, что есть моменты, когда люди встают выше наработанных веками привычек. Серо занят! Он прилетел в родной город на несколько часов из-за тревожных сведений о землетрясении.
В этот же вечер Лию ошеломило новое открытие: взгляды Аганеса на гостеприимство оказались противоречивыми. Она услышала невнятные мужские голоса. Аганес позвал её, стоя на пороге дома, сурово вперившись глазами в позднего гостя. Лия подавила в себе возглас изумления и облегчённо выдохнула, когда через минуту к дверям, качая тяжёлыми бёдрами, «приплыла» Роза, разрядив паузу.
– Заходите, Аршак.
«Откуда она знает его имя?» – мелькнуло в голове Лии, но Аршак не удивился, сказал несколько слов в оправдание позднего визита и попросил разрешения переговорить с русской гостьей.
– Не задержу! Ли сейчас вернётся.
Он галантно свёл Лию с высокого крыльца и сразу отпустил её руку, зная, что за ними следят две пары настороженных глаз.
– Я проездом, Ли. Проводи до машины. По радио сообщили о землетрясении в Горисе… И осёкся: нельзя, чтобы она догадалась, что он пригнал машину из Еревана в волнении за неё. Медленно, томясь неловкостью молчания, повёл её к дороге.
– Вижу, забыла и не сердишься. Рад, у вас всё в порядке. Ну ладно, вернись, я обещал, что не задержу.
По-мужски несколько коротких глаголов. И быстрый вопрошающий взгляд. По-женски – молчание с проскользнувшей улыбкой. Лия всеми нервами чувствовала, как искрит под напряжением узкое пространство между их телами. Но мозг диктовал, надо именно так: не расплёскивать чашу ликования, не разбавлять словами насыщенную ожиданием радость. Аршак сел за руль. Стекло опущено, в темноте вечера лица не видно, только блеск благодарных глаз. Как прекрасна молодость с её чудной биохимией, творящей в кровотоке из гормонов, ферментов и из много чего ещё формулу любви! Лия не могла даже вчера назвать себя влюблённой. Для рассудка непозволительно: знала, что он женат и скоро станет отцом. Кстати, почему не спросила об этом? Почему вообще не проронила ни слова? Почему, наконец, так величаво сейчас чёрное небо с ещё не ярким сиянием южных звёзд? Заедет за ней когда-нибудь Аршак или уже нет, не это важно, а то, что ей необычайно хорошо глубоко вдыхать горный воздух надвигающейся осени. Переживаемое чувство было неизведанным, прекрасным. Оно делало шаг лёгким, руки развязными, лицо безмятежно улыбающимся. Не догадываясь об этом, войдя в дом, нарвалась на усмешку Розы:
– Ты светишься, Лилиана, как это у русских? Как самовар на ярмарке.
«Пожалуй, так и есть, Роза права. У меня праздник сердца – неправедный, грешный, короткий. Вполне соответствует классике романтического жанра. Счастливое продолжение перечеркнёт саму основу достойного романа, сделав сюжет пошлым», – рассуждала Лия-педагог, абстрагируясь от себя и пытаясь иронизировать. Но утром следующего дня, услышав звук подъехавшего автомобиля, она лихорадочно, всем существом осознала, как страстно ждёт этот сигнал. Она увидела Аршака, выходящего из машины, его молодое с мягкими чертами лицо под шапкой каракулевых волос, клетчатую майку на невысоком крепком теле и приняла как должное объятие сильных рук.
– Ли, не смог уехать домой. Не смог!
Он поднял её голову с короткой стрижкой пепельных волос и без сопротивления прижал губы к её горячему рту. Неодолимое наслаждение заставило женщину вскинуть руки и опустить на плечи армянина. Губы безвольно отдались коротким сухим поцелуям.
Все годы жизни Лия помнила поездку к маленькому водопаду, с его ледяными струями под обжигающими поцелуями горца. Он держал её на руках, одетую в тонкий домашний халатик, который она отказалась снять. Поток воды не был силён, но орошал брызгами каменистый отлогий берег, на который Аршак вынес свою «драгоценную ношу». Так он назвал её и лишь скупо улыбнулся, когда она расхохоталась со словами: «друг мой Аркадий, не говори красиво».
– Красиво, значит плохо?
– Красиво, значит хорошо, но не высокопарно.
И привычно отметила: Тургенева он не читал.
– Сними, манушак, халатик. Солнце горячее, он успеет высохнуть…
Аршак расстегнул три маленькие пуговки на халатике Лии и коснулся губами белоснежных холмиков, не стянутых лифом. Лия закрыла мокрой ладонью его глаза.
– Не надо, Аршак!
Он опустил её, послушно отпрянул, сел на рассыпанные крупные гальки у неглубокого ручья, стремительного несущего струи водопада, и поник головой.
– Извини! Помолчав, продолжил, – знаю, что ты думаешь. Что я женат и у меня ребёнок.
– Ребёнок? – до этой минуты Лия, оглушённая счастьем, не думала об изнанке своего счастья и сейчас, пытаясь придать голосу лёгкость, переспросила:
– Ребёнок? И кто? Впрочем, не всё ли равно! Я поздравляю!
Аршак сгрёб кучу гальки, с силой бросил в воду. С возрастающим отчуждением она отметила мальчишеский жест вместе с гордым выражением его лица.
– Мальчик! Ему уже неделя. Теперь в моей семье двое мужчин.
– Как ж так можно, Аршак? Радость в твоей семье, а ты здесь!
Она вспыхнула от жгучего стыда за эти слова, за навязанную ей судьбой роль «разлучницы», жертвой которой была сама.
Тень прошла по лицу горца:
– Не знал, что ты ханжа, манушак. Помнишь скалу? Расскажу о ней, ты всё поймёшь. Он перевёл на неё помрачневший взгляд и спросил:
– Интересно?
– Да. Так густо порой замешаны зло с добром, что не разобраться, а надо.
– С той скалы людей бросали. Чудом спаслась моя мать с подружкой. Они маленькие были. Подружка выросла и в сорок лет родила мне жену. Умерла при родах. Просила мою мать не бросать девочку. Я старшим братом стал для неё. Вместе росли. Потом женился. Мать настояла. Ли, я не знал того, что сейчас со мной! Привык к ней, она хорошая. Не брошу её с сыном. Мать проклянёт.
Аршак сгребал и бросал в водяной поток камни, всё более ожесточаясь, боясь услышать и увидеть ту, что была ещё рядом. Образовалась ямка, в которую он опустил сорванную с шеи цепочку.
– Это что за ритуал?
– Примета. Чтобы встретиться на этом месте. Надеяться можно? Серебро не заржавеет и через сто лет.
Лия плохо поняла про скалу. Минутный ужас пережитого перед чёрным отвесным краем, не забыла. Представила, как бросают людей на её дно, усыпанное острыми камнями, зажмурилась, замотала головой.
– Живём дружно с женой, – продолжал, не замечая бледности женщины, Аршак, – но, – задумчиво оглядев горизонт, добавил по слогам, – бес–трепет-но.
– Так и мы жили с мужем. Бестрепетно! Только он бросил нас с дочкой.
Лия жёстко стряхнула с себя воспоминание, тоном строгой учительницы заключила:
– А ты молодец! Меру откровенности и порядочности твоей оценила.
Она уже догадывалась, даже наверняка знала, что будет с ними завтра. И Аршак знал, она уйдёт от него. Но не сейчас. Он сел рядом, привлёк к сердцу её голову, как делали все его влюблённые предки.
– Жалко, если тучи с дождём сюда идут. Здесь частые дожди, – Аршак снова окинул взглядом горизонт, – а помнишь ливень в аэропорту?
– Помню. Я тогда боялась тебя.
– А я боюсь сейчас: исчезнешь, как «мимолётное виденье».
Лия зарыла руки в смоляные волосы горца. Попыталась вспомнить, кто из классиков сказал, что нет такой любви, которая не соединялась бы со страхом, страданием, упрёками совести и стыдом. Не успела вспомнить, сказать, потому что небо вдруг обвалилось на землю тропическим ливнем. И они с хохотом побежали к машине, оставив позади печали, взяв в залог короткого счастья только беззаботность нынешнего дня. Через годы Лия поняла, что в их случайной любви отсутствовал смысл. Но яркая, как молния, вспышка любви придавала смысл всей её оставшейся жизни.
Глава седьмая
После свидания у водопада Лия долго удерживала в себе благодать того полного ощущения счастья, которое присуще взаимной любви. Она не была согласна с расхожим утверждением, что любовь слепа. Её первая любовь, озарённая светлыми чувствами, была зрячей. Зрелый возраст её любви исключал невежественную легкомысленность. Ей 32 года, бальзаковский возраст. Но из-за льдистых глаз северянки, тонкой, белой кожи лица и тонкой фигуры её здесь принимали за юную девушку. Аршак моложе на четыре года. Лия ни тогда, ни позже не обозначала его неоспоримые достоинства затёртыми прилагательными – добрый, честный, ответственный, красивый. Они казались ей плоскими. С годами ей почему-то вспоминалось не лицо, а как бы лик молодого горца, так мягко, умно светились чёрные ласковые глаза. Всего четыре месяца назад Лия летела в Армению. В голове её это географическое название не ассоциировалось ни с чем. Первый стойкий болезненный интерес к истории армян вызвал именно он, Аршак. И он являл собой представительство цивилизации, которая никогда не ступала с войной на чужую территорию. Только защищалась от бесчисленных завоевателей.
Машина мчалась от маленького водопада, где шёл дождь и где навсегда зарыта в гальке серебряная цепочка. Прохладный влажный ветер бил в лицо, трепал волосы. Ближе к городу Аршак сбавил скорость, повернул к ней взволнованное лицо:
– Ли, я читал стихи Саят-Нова, но ни с кем не делился, а тебе прочитаю:
С поникшей головой, в цепях,
Я пленник твой, любимая.
Вот я у ног твоих, я – прах,
Я пленник твой, любимая.
– И петь хочется, трепет во мне, Ли!
Он вёл машину и самозабвенно пел. В первый раз Лия услышала диковатую мелодию, звучавшую грустно-тягуче. Но красота её страстных переливов сочеталась со строгой ритмикой, а высокий голос Аршака возносил её в рыжие, покрытые кустарником горы.
– О чём ты пел?
– О фиалке, о тебе, манушак. Так у нас фиалку называют.
Близилось очередное неизбежное расставание. Лия откладывала навязчивый вопрос о встрече. Аршак подозревал, чувствовал его всеми нервами и, не оставляя времени для малейшей паузы, пел, читал стихи, пока машина не добралась до острых с высокими шипами гор, в которых чернели пещеры.
– Посмотри, манушак, такого не увидишь нигде. Это жилища моих предков. Долбили камень и прятались в каменных убежищах от нашествия врагов. Здесь старый Горис.
Они вышли из машины, маленькие среди «каменного леса», глядевшего на них с высоты веков. Лия содрогнулась от жути бесчисленных каменных нор высоко над землёй.
– Несчастье моей страны в том, что она находилась на пересечении мировых торговых путей. Окружали её мощные державы – Персия, нынешний Иран и Турция, – Аршак перевёл дыхание, – ты, я понял, не слышала о трагедии моего народа в 1915 году.
Лия не в первый раз увидела, как мягкие черты его лица исказила мука. Не в первый раз пришлось ей чувствовать себя невежей и стыдиться своего явного невежества. Но в учебниках она не встречала параграфа, в котором бы описывалась трагическая история Армении. Совсем некстати (издержка преподавателя литературы) вспомнила, что в 1915 году родился Константин Симонов.
Аршак, как всегда в трудных моментах общения, склонил голову и замолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли преодолевая наплыв тяжёлых воспоминаний.
– Мои древние предки называли территорию, на которой жили, страной Наири.
– Красиво звучит!
– Да, красиво. А государство образовалось в Х веке до новой эры.
– Почти три тысячи лет назад?
– Древние корни у моего народа, жившего в могучей и культурной стране Урарту. Её наследие – города и крепости, каналы и клинописи на камнях, а так же огромное количество рукописей. Начиная с V века, – настоящий культурный клад.
– Ты говоришь, как пишешь, Аршак, лекцию для меня готовил, что ли? – оборвала его Лия, начиная пугаться чёткой, размеренной речи горца, принявшего вдруг величавый, самодовольный вид.
Аршак засмеялся, сверкнув великолепным рядом нижних зубов.
– Угадала! Это лекция моего оригинала-преподавателя истории. Я заочно учусь в техникуме, получу через год диплом экономиста. Он так лекции читает – очень важно, чтобы мы гордились Арменией. Тебе скучно?
– Нет, «читай». А ты сам, интересно, какого рода-племени?
– Представь, знатного! Мой отец внук из рода карабахских меликов. По рассказам, сто лет назад русский царь Александр II (по вашему «освободитель») отдал армянам из Нагорного Карабаха землю. В Крыму и на Кавказе так же образовались диаспоры армян. Аршак продолжил «лекцию», когда они сели в машину.
– Русские цари, начиная с Петра I, брали под защиту земли Армении, вернее, наши камни. А когда разразилась Первая мировая война, не до нас русским стало. Потому в 1915 году, – рассказчик примолк, словно набирая воздух перед прыжком с трамплина, – османские власти, – Ли, об этом весь мир знает, а ты нет! – вспылил он, завёл машину и на ходу закончил, – напали и залили кровью наши камни и родники. Стариков и женщин с детьми в пропасти бросали. Это геноцид. Фашисты немецкие такое с вашим народом хотели учинить.
Дальше ехали молча. Упавшим голосом Лия спросила:
– А как сложилась судьба родителей?
– Маму с подружкой в детский приёмник определили, вывезли их под Пятигорск. Там они и выросли в приюте, – скороговоркой проговорил Аршак. Было видно, что тему эту хотел скорее закрыть. Они уже подъезжали к дому Лии.
– Отец с войны вернулся раненый, больной. Скоро умер. Но я, единственный их сын, успел родиться.
Лия не знала, сколько секунд или минут продолжалось прощание.
– Не уходи, Ли! –Аршак, не выходя из машины, ухватился за ручку двери, удерживая её, – не знаю, когда смогу приехать в Горис по командировке. У меня много городов, в которых работаю: Ленинакан, Спитак. Как выжить до встречи?
Лия сдержала себя от необузданного любовного порыва. То, что укладывалось внутри её, было хрустально-чисто и требовало осторожности. Не разбить ни единым словом хрупкое, первозданное чувство, не пролить зря ни одной слезы и удержать в памяти содержимое дорогого флакона счастья. Возвышенное чувство исключает фальшь слов, признаёт только сдержанную красоту молчания. Он шептал в след стихи Саят-Нова, но думал, что кричит, и она оборачивалась с лицом, на котором любовь отражала всю свою прелесть.
Пусть я умру – здорова будь.
Я в землю сойти готов.
Ради коротких игр твоих
И лёгких твоих шагов.
В доме гостил директор Сурен, лукаво подмигнувший ей бровями, как только она вошла. Вместе с Розой он деловито обсуждал план работы школы в свете участия в ней нового учителя русского языка, Лилианы Марковны Стриж. (Лия ещё не развелась со Стасом и носила его легкомысленную фамилию). В связи с землетрясением занятия были отложены, что и дало Лии роковую возможность пережить самый значимый эпизод её биографии. Сурен и Роза деликатно отводили глаза от слепого, погружённого в себя взгляда Лии, её блуждающей, нелепой улыбки.
– Хорошо, что Сурен признался в отсутствии к тебе влечения, – начала разговор Роза, как только директор удалился, – хотя Аганес не верит, принимает за самозащиту мужского достоинства. – Ох, Лилиана, дочка, не удалось сватовство! Сурен основательный мужчина, и брак твой был бы основательным. Аршак…
– Откуда Вам известно его имя?
– Сама его выдала, написала армянскими буквами.
– Роза, в браке с мещанским набором благополучия, я всё пережила. Кроме любви. Мне надо лететь к дочери, начать работать, и всё решится само собой.
Что решится и как Лия не смогла бы объяснить словами. Чёткого понимания будущего не было. Но было настоящее. Ей казалось, она парит над Розой, восседающей на засиженном диване, и сияющий огромный мир радости понятен только ей самой. Аганес поздно вернулся из очередного заседания, отмахнулся от женщин и ушёл спать. Утром Лия услышала по радио знакомые позывные сигналы. Затем из дальних далей прозвучало: «Говорит Москва, говорит Москва! Работают все радиостанции Союза». Впервые за четыре месяца она услышала по радио родную речь и, не стыдясь хлынувших слёз, бросилась к приёмнику. Он скрипнул и замолчал. Лия несколько минут жадно прислушивалась к шумам и скрипам. Но приёмник вернулся к обычному своему вещанию с чуждым для слуха звучанием слов. «Как же я далеко от родины! Как к ней, неласковой, привязана!» – вслух простонала Лия. На неё, как шквал, обрушилось ощущение глубокой тоски, известное всем скитальцам, разлучённым с родиной. Перед глазами всплыло личико её единственного ребёнка – маленькое, бледное, родное. (Все дети Армении, как один, выглядели смуглыми курчавыми купидонами, хоть и без сумки со стрелами). Волнение от предчувствия скорой встречи с дочерью и с тем особенным привычным миром, который врос и прочно держался в ней корнями, оказалось не только сильным, но и долгим. Радостное возбуждение сменила озабоченность. Заскребло сомнение в правильности выбора, связанного с возвращением в Армению. Сможет ли она донести до детей гор любовь к Пушкину, и сможет ли почувствовать восторг при чтении Саят-Нова? Имеет ли право разлучать дочь с любящим отцом и с родиной? Но здесь, в маленьком затерянном между гор городке, её будут ждать три горячо любящих сердца. Только разве это счастье не эфемерно, не призрачно? Под грузом мыслей, свойственным рассудительным натурам, Лия к вечеру ощутила сосущее одиночество и потерянность. Боясь расстроить, не посвятила в свои колебания и сомнения ни Аганеса, ни Розу. Просто быстро собрала свой клетчатый дорожный чемоданчик. А утром на трудяге Еразе они с Аганесом выехали в Ереван и добрались через несколько часов, долго плутая, до места, где по уверениям Лии, стоял глинобитный домик Аршака. Несколько рабочих разбирали завалы. Нехотя оторвались от дела, услышав вопрос Аганеса про хозяев.
– Ищите в новом доме рядом с домом архитектора. Туда несколько дней назад люди переселялись.
– Как его фамилия? – спросил Аганес, смирившийся с истовым желанием Лии увидеть молодого горца. Лия растерянно заморгала глазами. Она не знала его фамилии. Поиски сорвались у самого финиша, вырвав из груди Аганеса вздох облегчения. Аганес настаивал на том, чтобы она взяла деньги на обратную дорогу и по приезду домой сразу же выслала телеграмму. Лия решительно отказалась от денег, горячо пообещав написать о делах.
Глава восьмая
Родина встретила холодным сентябрьским дождём с ветром. Девочка не бросилась к ней на шею, как ожидала Лия, почему-то стояла в стороне, напряжённо глядя на мать тёмными глазами в светлых ресницах. Через два дня Лия с дочкой вернулись в рабочий посёлок. Квартира ждала их пылью нетронутой ничьей рукой. Ждала и двухэтажная деревянная школа, в которой произошли изменения: уволилась племянница Директорши Нонна. Вместе со Стасом, как позднее узнала Лия, заселились они в городскую квартиру, освободившуюся после внезапной смерти отца. Директорша встретила свою любимицу с непритворной радостью, чуть не плача.
– Не подписала Вашего заявления об уходе. Ждала! Укомплектовать могла бы, да откладывала, тянула… Ждала! Нет, мятежная Лилиана Марковна, не допущу Вашего бегства. Ребята каждый день спрашивали, кто литературу вести будет. Переживали кружковцы. Из облОНО в мае пришла Почётная Грамота на Ваше имя, – сменив тон, закончила Директорша, по-деловому одёрнув всё тот же старый пиджак и, уходя, бросила через плечо:
– Оформим пропуск уроков больничным листом.
Жизнь понеслась по знакомой, истоптанной колее, но без мужа. Он явился из города, неизвестным для Лии путём узнав о её приезде. С апломбом заявил на пороге: «Приехал к дочери, имею право». Лия спокойно оглядела мужа, позвала девочку, играющую в соседней комнате с котёнком, подаренным Оксей, и тихо вышла на улицу. Её не тронул вызывающий вид Стаса, за которым угадывалась неуверенность, не порадовал утраченный лоск и отсутствие в приветствии языка эсперанто. «Выпотрошенный какой-то», – подумала она с лёгкой грустью, радуясь за дочь. Девочка, оказавшись в старой обстановке, в которой прожила пять лет жизни с любящим отцом, донимала её просьбами:
– Позови папу, я скучаю. Мы с ним говорим на языке… Нехорошим словом бабушка называет, – и шёпотом в ухо – сраном. А я знаю, что на иностранном.
Лия прохаживалась под окнами, не желая мешать встрече любящих сердец. Отцветали на клумбе астры и бархатцы. Старушки на лавочке звали «покалякать».
– Чай, муж, приехал, Лилиана Марковна? Окся сказывала, скучал по дочке, плакал, – спохватившись, добавили, – и по вам.
Лёгкая на помине Окся показалась на дороге, заторопилась, издали увидев Лию. Теперь, когда жизнь расставила фигуры действующих лиц таким образом, что, как оказалось, Лилиана Марковна незаменима в школе, нужна Директорше, а Станислав Егорыч «слинял», завхоз с подчёркнутым вниманием относилась к учительнице. «Моё вам почтение, – приветствовала она Лию с лёгким поклоном понравившейся фразой из кино, – айдати ко мне чай с вареньем клубничным пить. Пущай они воркуют. Евоная книжка про испранто завалялась у меня, передайте ему.
– Эсперанто – сухо прервала Лия тарахтенье мордовки, – сами передайте.
Она решительно вернулась в квартиру и поставила на плиту чайник. Выставила на стол три чашки, три розетки для печенья и позвала гостя с дочкой к столу. Стас заметно оживился, порозовел. Лия мельком отметила его пристальный взгляд с немым вопросом. Он сел на край стула, спохватился, достал из дипломата небольшие подарки для дочери. Это был кулёк конфет «Косолапый мишка» и набор цветных карандашей. Девочка была восхищена, а Лия слабой улыбкой поблагодарила мужа. Молча пили чай.
– Можно я приеду завтра? – Стас, явно ободренный этой улыбкой, взял на руки дочь, стоя у порога, и было понятно, что с помощью её объятий надеялся на благоприятный ответ.
– Нет! Не обижайся. Дочь не успеет соскучиться. И не близкий путь из города в наш посёлок, – Лия слышала свой голос как бы издалека и удивлялась его крепости. – Если хочешь встречаться с дочерью, то не чаще двух раз в месяц. Я подам на развод. Алименты на твоё усмотрение: хочешь, помогай.
Это всё, что надо было сказать, и что она с места в карьер решилась сказать мужу, хотя много раз готовила себя к этой сцене: подбирала слова, представляла, с какой интонацией они будут произнесены. Реакция оказалась неожиданной. Стас бережно опустил девочку, что-то шепнул ей, и когда она, с беспокойством оглядываясь на родителей, ушла, он зажал Лию в узком коридоре между широко раскинутыми руками и стеной. Их лица оказались так близко, что слились дыхания. На Лию глядели невидящие выпученные глаза, рот нервно кривился, широкий нос упирался в её переносицу. Лия с трудом отвернула лицо.
– Успокойся, Стас, отпусти меня.
– Прежде выслушай. Одно твоё слово, и я завяжу с Нонкой. Моё место здесь, с вами. Нет, выслушай, не морщись. Это было наваждение и ничего больше. Наваждение! Я знаю, что ты не любишь, никогда не любила меня, – из глаз Стаса послушно выкатились две мутные слезинки и потекли по стареющим щекам. – Может быть, тебе вообще не дано познать любовь.
– Дано! Я люблю! – Лия выкрикнула заветные слова, оглянулась на дверь в комнату, за которой могла стоять дочь, и освободилась от плена рук мужа, – если бы не познала, сейчас же согласилась быть вместе с тобой, Стас.
Лицо Стаса страдальчески исказилось, на секунду дрогнули покрасневшие веки. Но Лия с иронией отметила быстроту дальнейшего преобразования: выслушав приговор, Стас вздохнул, надел на лысую голову соломенную шляпу и, уходя, что-то пробормотал. Он был готов к такому разрешению ситуации. Только после его ухода Лия разобрала скомканное его губами слово «идеалистка». Через месяц Лия получила письмо от Аганеса, написанное зелёными чернилами с большим количеством ошибок и описок.
Она сразу же схватила ручку, вырвала листок из школьной тетради, и тупо просидев над ним, отложила. Её состояние походило на то, которое переживает беспомощный человек перед бурной рекой с железной необходимостью преодолеть это препятствие. Между уроками в школе снова лихорадочно принялась за ответ, но отложила до вечера. Вечером усталая и взвинченная после проверки сочинений, подсела к кровати дочери и читала ей сказку Киплинга «Маугли». Книгу, прекрасно оформленную рисунками, купил на книжном базаре заботливый отец. Письмо осталось без ответа.
Всё пережитое в стране камней долго вспоминалось Лией как фантастически-дивный сон, но постепенно с наслоением груза реальных дней, наполненных бытовыми заботами, оно потускнело, и видение дивного сна как бы погрузилось в омут подсознания, в его «чёрный ящик». Однажды через три года, прокатившиеся через голову Лии, пришлось пережить потрясение. Дочь, школьница, облюбовала для очередной кошки с котятами старый клетчатый чемоданчик Лии. Во внешнем кармане она обнаружила свёрток с чудесными кожаными перчатками. Позвала маму, которая целую минуту не отрывала глаз от находки и вдруг разрыдалась, выхватила перчатки, прижала к лицу и выбежала из комнаты. Девочка никогда больше их не видела. Ещё одно невольное посвящение в тайну мамы было связано со старыми письмами. Они, по-видимому, давно лежали запечатанными и не отосланными между страниц «Войны и мира». Повзрослевшая дочь не без робости перед объёмом книги открыла великий роман, рекомендованный прочитать в летние каникулы, и они выпали на пол. Адрес был загадочный: Армянская ССР, город Горис. Она положила их на стол. С приходом мамы письма исчезли. Девочка слышала от отца и бабушки о путешествии мамы в страну камней, но они явно что-то не договаривали. Письма эти Лия написала в один из зимних вечеров первого года возвращения. Сразу два длинных письма, в которых не сдерживала сквозящую через частокол обыденных слов тоску покаяния. Безмерная, как пустыня, тоска надрывала сердце. Но стыдно делиться ею с теми, чьи чаянья она не оправдала, предала. Оправдания звучали бы беспомощно, жалко и не убедительно, если бы не всплыла вдруг из глубин памяти спасительная фраза из Библии – «Спасай душу свою: не оглядывайся назад». Истина, заключённая в ней, потрясла Лию. Она запечатала конверты, надёжно спрятала до поры и благополучно забыла.
Через шестнадцать лет в почтовом ящике Лия обнаружила конверт, оформленный памятными зелёными чернилами. Она держала его в руках, как держат бойцы гранату перед броском. Весть из Армении не могла быть доброй. По телевиденью показывали города Армении – Ленинакан, Спитак, чудовищно развороченные небывалым по силе землетрясением. Щемило сердце, когда вскрывала конверт, и тяжёлое предчувствие не обмануло. Аганес зелёными каракулями кратко сообщил о смерти престарелой Розы и гибели в Спитаке Аршака. В момент катастрофы он находился в этом городе в служебной командировке. Все годы, как писал Аганес, он просил её адрес, ждал хотя бы привета, но весточки не дождался. «Мы и сами привета не дождались», – упрекал Аганес. Тут он немного лукавил. Отец Лии до последних событий переписывался с военным другом, высылал красочные открытки к Новому году или к 9 Маю. Тексты поздравлений были однообразные, формальные и с неизменным приветом от дочери.
В посёлке по типовому проекту построили новую школу, в которую Лию усиленно звал молодой, жутко модный директор, один из первых её выпускников, но она наотрез отказалась. Потом оказалось, зря!
Безжалостное, неумолимое неотвратимое Время! Как ты безраздельно хозяйничаешь в судьбах людей! Как украшаешь молодость тонкой кожей лица и души! И как уродуешь старость дряблостью тела и сухостью чувств. Длинная, однообразная их череда сменяла друг друга. Уже двадцатидвухлетнее чадо её с успехом училось на факультете иностранных языков. (Не прошло даром влияние отца, некогда увлекавшегося эсперанто). И Стас, и старики, родители Лии, души не чаяли в девушке. «Глаза отцовские яркие и рот с крепкими зубами в него», – тайком любовалась внучкой бабушка, питая призрачную надежду на успех обучения её «жизни». Так и говорила мужу: «Учу внучку жизни. Дочь наша – фефёла, четверть века живёт в деревне да ещё без мужика в доме. Внучку пропишу. Городская будет».
Иван Алексеевич, учитель – трудовик, философ по образу мыслей, наблюдал за постаревшей Лией.
– Что вы, голубчик, разглядываете меня? – Лия одевалась в учительской, готовясь после трёх уроков и работы в кружке к походу домой.
– Давно не виделись, – отшутился Иван Алексеевич, – слышали, небось, я на пенсию ухожу. Прыгать в спортзале уже мочи нет. На фабрике в сторожа берут, я рад. Эх, годы-гады!
Лия так и не зашнуровала высокий сапог, растерянно уставившись на друга. Школа без Ивана Алексеевича станет пустой, как её очечник без очков. (Очки не редко терялись в течение рабочего дня, что сильно расстраивало их хозяйку). Иван Алексеевич для школы был воистину незаменим. Он организовывал новогодние праздники зимой, весной – майские шествия ребят с флагами мимо деревянной трибуны на тесной районной площади с местной властью наверху. А летом водил ребят в походы, знакомя с невиданными красотами родных мест.
– Да как же без вас нашей школе, как мне? По годам вы не старец, голубчик. Не обязан учитель прыгать, – горячилась Лия, – и фабрику закрывают вроде.
– Дело в другом, Лилиана Батьковна. Надоело! Сторожам планы готовить не надо. Не надо брать обязательства чемпионов для страны поставлять и окна вставлять после футбольных баталий. Немного в зарплате потеряю, зато в здоровье выиграю. Мне седьмой десяток, однако.
Иван Алексеевич помолчал, дождался, когда Лия зашнурует сапог и с несвойственной ему грустью продолжил:
– По слухам не только фабрику и школу нашу деградируют, хотят укрупнить с новой, типовой.
Они вместе вышли на школьный двор и пошли каждый своей рутинной дорогой. Разлом 90-х уже обозначил дальнейшую траекторию их судеб.
Страна Карастан
© Copyright: Светлана Гужева, 2026
Свидетельство о публикации №226082501070
Свидетельство о публикации №226082501070
Рецензии