Лишь имя на память

- Я так устала, дорогая, - мама посмотрела на меня своими огромными водянисто-голубыми глазами. В ее взгляде таилась просьба отпустить ее.

Стоит ли говорить, как это разрывало мне сердце? Во всем, совершенно во всем я чувствовала ее усталость от жизни. Она тихо, стараясь не привлекать внимания, вздыхала, когда к нам наведывались медсестры, смешливые, говорливые, неугомонные. Их голоса беспокоили ее. Этот глупый бесполезный шум. Но они продолжали ворковать, не обращая внимания на ее боль, развлекая себя и упиваясь своей фантазией дружелюбного профессионализма.

У мамы болели ноги. «Звенели», как она говорила. И последние месяцы она без возможности выйти погулять подолгу смотрела в окно.

Ей не нужно было мне ничего говорить. Я знала, что она ждала отца. Но не моего, а своего. Почти как во сне, порой заходя в ее комнату, я отчетливо видела ее девочкой, маленькой девочкой, играющей на улице в одиночестве, шлепающей ногами в красивых новых резиновых сапожках. И всякий раз, заигравшись и забывшись, она спохватывалась только тогда, когда ее окликал дед, ее отец. Он подхватывал ее смеющуюся на руки, подкидывал пару раз, да так и нес к парадному входу в дом. Поднимался с ней на руках по лестнице, пока она улыбаясь прижималась к его военной форме, знакомо пахнущей табаком. И только потом за дверями квартиры на них снова опрокидывалась семейная суета: громкие возгласы бабушки, ее матери, созывающей всех к столу, споры и крики неподеливших что-то сестер и младшего брата. Но до поворота ключа в замке между ней и дедом царила магия, своя собственная, теплая, душевная магия, которую не знали и никак не могли разделить другие.

Не зря ведь имя ей дал именно он, имя своей жены, будто изначально заложив в нее этот путь: быть его отдушиной, обладать тем, что он так искал в жене, но не находил. А она так и осталась на протяжении всей своей жизни хранительницей их общего секрета.

Не было, совершенно ничего не было в этом мире, что я могла бы предложить ей взамен или для равновесия. И чем старше она становилась, чем дальше от последних объятий родного отца уводило ее время, тем больше она ждала его, пустые глаза обратив к горизонту.

Я ничего больше не могла сделать для нее, кроме как пригласить его и отпустить с чистым сердцем образ матери в ней, образ жены, образ женщины с грузом семейных обязанностей на плечах. Я оставила ей лишь имя, чтобы дедушка, явившись, смог бы ее позвать, а она смогла бы его услышать.

В тот момент мне даже не было больно от того, что прощаясь, она не узнает меня. Я просто хотела, чтобы она перестала страдать, перестала чувствовать груз этой жизни, груз памяти с ее миллиардом бумажных порезов, от которых другой давно б уже умер или сошел с ума.

И он пришел. Я не могла узнать его, потому что старых фотографий из его молодости не сохранилось. А все, что удержала моя память, был лишь щетинистый подбородок.

В комнате тут же повеяло табаком, а мама проснулась. Она протянула к нему обе руки и тихо позвала:
- Папа.

Парой широких шагов молодой мужчина в военной форме пересек комнату и подхватил ее на руки. Но не пожилой женщиной с седыми жесткими волосами она оказалась у него в объятиях, а маленькой девочкой, радостно смеющейся и трущейся о щеку отца.

Я наконец-то увидела ее такой, какой мечтала увидеть всю жизнь. Но что бы я не делала, какие бы слова не использовала ни в речи, ни на письме, такой улыбки, такой чистой детской радости и открытости вызвать не могла. И только теперь я поняла почему: не я, ничто из того, на что я способна, было нужно этой маленькой девочке, а только он. И он наконец-то пришел за ней.

Крепко прижимая ее к себе, развернувшись, он бросил в мою сторону короткий, все объясняющий взгляд, кивнул и двинулся прочь. А ее головка вдруг появилась из-за плеча отца, и с полным совсем недетским осознанием всего происходящего произнесла:
- Спасибо.