Атлантика 7

   На канале Paramount Network  показывали американский фильм 1960 года, основанный на одноимённой пьесе 1955 года, написанной Джеромом Лоуренсом и Робертом Эдвином Ли «Пожнёшь бурю».

   Возможно, снятый на деньги МГБ, так как в структурах мозга данной организации имелась "зона ближайшего развития" в недрах которой, поскрипывая старыми, ржавыми колесиками, мешая спать, безостановочно крутилась мысль: "сильная Америка не нужна никому". Однако, писатель Константин Симонов обязательно скажет вам, что это кринжовый фейк и предложит вам почитать свою пьесу в трех действиях "Русский вопрос", написанную им в 1946. Под опускающийся бархатный занавес вы сможете ощутить светлую радость, услышав, как корреспондент газеты Макферсона Гарри Смит не считает, что "быть подлецом - это естественное состояние человека". Смит "долго и наивно думал, что есть одна Америка. Сейчас он знает: Америки две. И если вышеупомянутому Смиту, к его счастью, да, да, - к счастью, нет места в Америке Херста, то он, чорт возьми, найдёт себе место в другой Америке - в Америке Линкольна, в Америке Рузвельта."

  Фрези уже собиралась переключить канал, но Чаадаев остановил её. Происходящее на экране телевизора "Зворыкина", напоминало "Обезьяний процесс".
  Тем не менее, ни Фрези, ни Чаадаев не знали, что судья Мэл Коффи вёл судебное заседание в маленьком городке Хиллсборо (штат Теннесси) над школьным учителем, который осмелился преподавать теорию эволюции Дарвина. Однако, попытка судьи балансировать... привлекла внимание Чаадаева.
   Главным обвинителем выступал выдающийся оратор и религиозный деятель Мэттью Харрисон БРЕйДи. Защиту обвиняемого учителя Бертрама Кейтса представлял знаменитый столичный адвокат Генри Драммонд.

   Драммонд: Ваша честь, защита с большим трудом пригласила в Хилсборо шесть известных ученых.
Их свидетельства необходимы для защиты моего клиента. Я пытаюсь доказать суду, что Бертрам Кейтс не совершил преступление весенним утром в школе. Это как геометрические законы, понятные всем образованным людям.

   Местный окружной прокурор Том Дейвенпорт: Здесь, полковник Драмонд, в нашем штате, это совсем не так. Язык закона ясен, Ваша честь. Эксперты не могут определять ценность закона.

    Драммонд: Строите виселицу, чтобы его повесить?
   Помощник: Это оскорбление обществу.

    Драммонд: Ваше общество – оскорбление всему миру. (шум в зале) Ваша честь, я отказываюсь от дела.

   Учитель: Мистер Драммонд, нет.

    Драммонд: Пять минут назад вы были согласны.

   Мэл Коффи: Полковник Драммонд, какие у вас основания?

   Драммонд: У меня их две сотни. А если мало, есть еще одно. Мой клиент уже признан виновным. Извините.

   Мэттью Брейди: Мистер Драммонд хочет сказать, что суд штата пристрастен в своем желании точно исполнять закон.

   Драммонд: Я утверждаю, что вы не можете быть беспристрастными. Вы можете только разрушать и карать. Я утверждаю, что ваш закон убивает любого, кому прикоснется. Быть его сторонником преступно.

Мэл Коффи:  Полковник Драммонд.

Драммонд: как вы не понимаете, если вы запретите преподавание теории эволюции в государственных школах, то завтра вы запретите преподавать ее в частных школах, потом запретите о ней читать, затем запретите книги и газеты. Обратите католиков против протестантов. Протестантов против протестантов. Оставите лишь собственную религию. Если возможно одно, то возможно и другое. Потому что фанатизм и невежество плодятся и размножаются. Скоро, Ваша честь, развернув флаги, под бой барабанов, мы пойдем маршем назад. Назад! Славный XVI век, когда фанатики сжигали тех, кто осмеливался просвещать людей.

Мэл Коффи: Надеюсь, вы не применяете слово фанатизм к процессу.

   Драммонд: Вы имеете право надеяться.

   Мэл Коффи: У меня есть не только право.

   Драммонд: И еще у вас есть власть.

   Мэл Коффи: Я использую свою власть. Полковник Драммонд, приказываю вам явиться завтра к 10 утра. Вы обвиняетесь в неуважении к суду. Вы можете быть освобождены под залог. Залог две тысячи долларов. Две тысячи. А почему не четыре? Хорошо, четыре, полковник Драммонд..."

   Чаадаев не стал задумываться над смыслами фильма, он встал и повернул шестеренку на телевизоре. Номер сразу же наполнился гулом летящего самолёта. Да, это был гул Родины! На Sportsman Channel советский авиационный штурман, первый флагманский (Главный) штурман ВВС СССР (1933—1947), генерал-лейтенант авиации Борис Васильевич Стерлигов (1901—1971) вёл очередной "Экстрим-Стрим". В Советско-финскую войну Борис Стерлигов командовал 85 бомбардировочным авиаполком особого назначения. Во время Великой Отечественной войны возглавлял штурманскую службу ВВС, непосредственно участвовал в организации налета советских бомбардировщиков на Берлин 22 августа 1941 года. В 1942 году Борис Стерлигов  разработал аэронавигацию воздушной трассы из США в СССР через Аляску, Дальний Восток, Сибирь для переброски американских самолётов по ленд-лизу. И сейчас Борис Стерлигов, аэронавигатор АНТ-4 «Страны Советов»  в прямом эфире: "Садимся в тихую бухту Сиэтла. На берегу — огромная толпа. Мы еще не успели остановиться, а уже американки с цветами в руках, подобрав кое-какое платье, побросались в воду и спешат к нам.
   Толпа вытащила нас из самолета. Нас кидают вверх, кричат. Мы беспомощно переворачиваемся в воздухе. Наконец, в истерзанных одеждах нас доставляют на берег.
   Уж не знаю, кто сильнее истрепал нас — буря или американцы.
    Мы прилетели в Америку!.."

    ПОЛЕТ ПРОДОЛЖАЕТСЯ. Скоро будем в Нью-Йорке. - Говорит Борис. - А пока я сделаю краткий обзор предыдущих дней нашего пребывания в Америке.
   — От самого Сиэтла начались новые несчастья. Куда бы мы ни прилетели — банкет. Сиди и слушай и отвечай. И все нам очень рады, и мы всем рады.
   Мы гораздо больше часов просидели, чем пролетели.
   Начинается это так. Спускаемся над каким-нибудь городом. Внизу — толпа. Значит — надо как-нибудь извернуться и не попасть ей в руки, — а то растерзают. Как только вылезем из аэроплана — сами себе уже хозяева.
   Организуется митинг. Мы стоим на каком-нибудь возвышении, а вокруг нас куда ни взглянешь — кипит толпа. Мелькают флаги, цветы, в воздух летят шляпы, котелки, кепки. Американцы бурно приветствуют нас и наш Союз... Постепенно, шум смолкает — ораторы говорят речи. Они указывают на достижения нашей авиации, указывают на наш перелет и говорят, что он один из самых грандиозных. Вновь восторженная толпа приветствует эти слова. Друзья СССР поют интернационал.
  Нам преподносят разные предметы, как знак единения трудящихся двух стран: то большая бронзовая доска с выдавленной надписью, то небольшая модель аэроплана или еще что-нибудь.

   После митинга — банкет.
   У наших телезрителей может возникнуть вопрос: "Что нам давали на банкетах? Показываю!"

Борис вынимает в прямом эфире из портфеля большой конверт и вытряхивает на столик все, что в нем было.
   Из конверта посыпались всевозможные брелоки, большие и маленькие аэропланчики, значки с надписью «Страна Советов», ленты, медали, флажки, открытки, книжечки, фотографические карточки и еще и еще что-то.
— Вот одно из меню.

  Борис Стерлигов  показывает небольшую книжечку, сделанную прямо из перламутра: так переливалась бумага.

Открываешь эту книжечку и на левой стороне видишь четырех красавцев: это и есть мы — герои «Страны Советов». А на правой стороне золотыми буквами написано:

Борщ — «Страна Советов»
Салат — «Страна Советов»
Подливка — «Русский стиль».
   (Конечно все по-английски.)

«... Сан-Франциско и Оклэнд — совсем рядом. Встречала нас невероятная толпа народа и два мэра. Мэр города Сан-Франциско и мэр города Оклэнда. Мэр города Сан-Франциско преподнес нам на огромном подносе золотой КЛЮЧ величиной в метр. Мэр оказал, что отныне город в нашем распоряжении.
   Мы очень обрадовались, когда получили такой большой город в подарок.
   А потом мэры принялись спорить. Один мэр говорит, что мы должны остановиться в его городе, а, другой, наоборот, — в его. А мы стоим и слушаем, как они спорят. Наконец мэры договорились: мы будем в Сан-Франциско, а «Страна Советов» — в Оклэнде.

В Сан-Франциско мы просидели на митингах и банкетах три дня. Мы хотим скорей лететь, а нас не пускают.
   Наконец вылетели. От всех городов на нашем пути получаем по радио приглашения...»

   В Чикаго получили приглашение от Форда.
   «Перед нами стоит задача: попасть к 11.30 в Детройт.
   До Детройта воздушных дорог две. Окольная и прямая через озеро Мичиган.
   Мы, конечно, решаем лететь прямо...
   Ровно в 11.30 мы спускаемся на аэродром Форда.

Поспели!

А через полчаса пришел тот самолет, который провожал нас.
   Сам Форд встречает нас. Жмем друг другу руки; говорим, что очень рады. Он тоже очень рад. Он приглашает нас на банкет. Мы благодарим: нам интересно, как автомобильный король примет советских летчиков.
   На банкете Форд говорит, что наша «Страна Советов» очень хорошая машина и что вообще у нас авиация стоит на высоте.
   У Форда мы заночевали.

Просыпаемся — туман. Вот тебе раз. Густой туман — лететь нельзя.
   Делать нечего. Ходим по заводам Форда, все осматриваем.
   Очень интересно.
   На одном конце завода начинают делать автомобиль: один шайбочку привернет — автомобиль дальше; к другим рабочим, а рабочие стоят на одном месте; один шайбочку привернет, — автомобиль дальше; другой шарик втолкнет куда-то указательным пальцем — автомобиль дальше; вот уже у него и колеса, и шины — и автомобиль выкатывает с другого конца завода совсем готовым — прямо в гараж. А в гараже автомобилей чорт знает сколько.
   И гаражей много.
   У Форда и слепые работают, и глухие, и немые, и безрукие, все.
    На фордовских заводах работает много наших инженеров. В СССР будут строить такие же заводы, и инженеры поехали туда учиться к Форду.

Просыпаемся на другой день — опять туман. Погода совсем испортилась.
   Нет! Прямо видно: не добраться нам до Нью-Иорка.
   Пусть завтра будет какая угодно погода — полетим.
   И на третий день — туман и дождь льет.
   Но мы собираемся.
   Фордисты отговаривают.
   — Что вы! Разве можно лететь в такую погоду? Да вы разобьетесь об гору! В тумане ничего не видно. Или мимо Нью-Иорка пролетите и утонете в океане.
— Не наткнемся и не утонем.

И полетели.

   До самого Нью-Иорка нас собираются провожать американские самолеты. Но в воздухе нас встретил такой ураган, что самолеты вернулись обратно.
   Мы летим одни..."
 
   - Встречайте нас на аэродроме Кэртиса. - Закончил стрим аэронавигатор.

   Чаадаев выключил  телевизор.
   - Знаешь, Пётр!?! - Подойдя к зеркалу, сказала Фрези. - Не видно в стриме "полити­ческой остроты". Безнадежно левый философ, специалист в области диалектического и исторического материализма Марк Борисович Митин (1901, Житомир — 1987, Москва) обязательно раскритиковал бы стрим аэронавигатора Бориса Стерлигова, за отсутствие "боевой на­ступательной борьбы против умирающей буржуазной культуры, против смрадной империалистической реакции, отравляющей мир миазмами своего гниения и разложе­ния, стремящейся еще раз ввергнуть на­роды в пучину разрушительной войны." С таким итогом можно кого-нибудь из Центрального совета [Осоавиахима] (Общество содействия обороне, авиации и химическому строительству СССР) и расстрелять. Чертежи шпионы наверняка стырили. Думаю, Сталин сделает свои выводы и определит свои маршруты.

   - Обойдёмся сегодня без остроты! - Говорил Чаадаев Фрези, когда они шли к лифту. - Я слышал об одном подполковнике Росгвардии, который, в запале спора  может бросить в вас тем, что левые режимы формировались в период холодной войны, стараясь выдерживать дистанцию от мира большого капитала и международного олигархата...
    "Мир не делился на тех, кто с Богом, и тех, кто нет. - Утверждал подполковник. - Якобы религиозные страны ведут воистину сатанинскую политику. В США и в Англии до сих пор клянутся на библии. И что? Страны же с церковью, отделенной от государства, уж точно настроены к нам дружелюбнее. Потому что Господь дал человеку разум и свободу воли, чтобы он поступал по совести.
   А повторение пафосных банальностей совершенно точно к небесам не приближает.
    В Гаване красуется чудесный храм Казанской иконы Божией Матери и (подполковник) там бывал и молился..."

   - Наши боги скоро приземлятся на аэродроме Кэртиса. Нужно поторапливаться. - На лице Фрези снова появилась улыбка и она добавила. - Во вторник, 29 июня 1948 г., газета "Правда" (ценою в копеек), в статье "Улучшать и развивать пропаганду научных знаний!", строго по-сталински, разъясняла не только тем, кто за правду не пожалеет двадцати копеек, но и обычным фарисеям: "Недостаточно наступательный характер научной пропаганды проявляется порою в недооценке борьбы с религиозными предрассудками. Сталинская Конституция среди других демократических свобод граждан СССР провозгласила свободу совести. За всеми гражданами признается свобода отправления религиозных культов и свобода антирелигиозной пропаганды. Это - одно из проявлений последо­вательного советского демократизма. Свобода совести, однако, вовсе не означает, что наши общественные и научные организации нейтральны по отношению к религии. Еще 40 лет назад Ленин, борясь с оппортунистами, указывал, что революционная социал-демократия считает религию частным делом «...отнюдь не по отношению к себе, не по отношению к марксизму, не по отношению к рабочей партии». Ленин требовал раз'яснять источник веры и религии с материалистических позиций. «Партия, - учит товарищ Сталин, - не может быть нейтральна в отношении религии, и она ведет антирелигиозную пропаганду против всех и всяких религиозных предрассудков, потому что она стоит за науку, а религиозные предрассудки идут против науки, ибо всякая религия есть нечто противоположное науке».

   - Говорят: "Бог создал людей сильными и слабыми, а противотанковое ружье Дегтярева (ПТРД) — калибра 14,5 мм, приняли на вооружение 29 августа 1941 года..." - С весьма серьёзным видом произнёс Чаадаев.

   И они вышли на улицу.


   Когда Чаадаев и Фрези прибыли на аэродром Кертис-Филд (Curtiss Field), здесь уже было очень много народа. И, как это бывает крайне редко в кино, внимание Чаадаева привлекла книжка в руках молодого человека. На книжке русскими буквами было написано: «В Америку и обратно» (1926).— Любите читать книги на русском языке? Русофил? — поинтересовался Чаадаев.— Не только люблю читать, но и пишу на русском! Меня зовут Казимир Добраницкий! — и молодой человек протянул Чаадаеву руку. Чаадаев представил Фрези и назвался сам.

   - Казимир Домбровский? - Обрадовалась Фрези. - Вы польский психиатр и автор «позитивной дезинтеграции»? Неужели вы тот самый человек, которого всю жизнь преследует одержимость членовредительством и, что оно привело  вас к написанию полуавтобиографической работы 1937 года «Психологические основы членовредительства»? Это правда, что ваш личный опыт в качестве жертвы медицинских пыток со стороны нацистов в течение нескольких месяцев в качестве члена польского сопротивления, (будучи одним из лишь 38 выживших психиатров в Польше из 400 практикующих в начале Второй мировой войны,) повлиял на ваше мировоззрение?
   - Что вы, Добраницкий я. - Рассмеялся Казимир.
   - Извините! - Улыбнулась в ответ Фрези. - Возможно, семантический шум из области "квантовой психологии" решил разнообразить наше общение.

И Казимир решил не отставать.
   - Если я и подвергнусь пыткам то обязательно в родных застенках НКВД.
   - Странный у вас юмор. - Стала  совсем серьёзной Фрези. - Советую вам меньше общаться с либералами. Они вам и не такое нагадают. Если их не остановить, то они в своих фантазия и СССР развалят.
   - Да, конечно. Либералы или не либералы, разве это имеет значение? В последнее время меня пугают не только фантазии либералов. Математик, историк науки, публицист, а также любитель историко-литературных исследований и эссе о творчестве Булгакова Ари Беленький указывает на то, что именно мои черты характера легли в основу образа Алоизия Могарыча. Но я могу вам нарисовать сотню этих Могарычей. Однако, мы должны "заговорить" страну от распада.
    - Заговоры? Вы так молоды и так мрачно смотрите в будущее, но тем не менее пришли встречать самолёт  "Страна Советов". - Попытался удивиться Чаадаев.
   - 1 февраля 1925 года из Киля в Америку вышел пароход Совторгфлота «Вацлав Воровский». - В ответ стал рассказывать Казимир Мечиславович. - «Воровский» является первым пароходом, который перешел под советским флагом Атлантический океан, первым, который перенес знамя Советского Союза на южную половину земного шара. За это время он посетил Соединенные Штаты, Бразилию, Уругвай, Кубу, острова Тринидад и Барбадос. «Воровский» — обычный грузовой пароход и шел в Америку с коммерческими целями. Но, помимо коммерческого, его рейс имел большое политическое значение, потому что ни одно правительство, ни один народ не смотрели на него как на обычный грузовой пароход. Как для друзей, так и для врагов был «Вацлав Воровский»  посланцем Советской России и этим объяснялись все, как дружественные, так и враждебные, демонстрации по отношению к нему. И я один из пятидесяти, совершивших на «Воровском» это путешествие!"

    И, скажу вам по секрету: "Нам запретили выходить на берег в Нью-Йорке".
   - Решили сбежать? - Спросил Чаадаев.
   - Что вы? Я решил только посмотреть на  "Страну Советов" в Америке! Это для меня всё равно, что увидеть Ком. Партию Китая (КПК) в Гоминьдане.
   - Любопытные у вас желания. Как мне кажется, товарищ Сталин тоже мечтает увидеть КПК в рядах Гоминьдана.
   - Не думаю, что это плохо. Глубокий мыслитель XXI века, называющий себя православным национал-большевиком утверждает, что "в США слово «левый» (равно как и слово «коммунист», равно как и слово «большевик») - ругательство. Весь XX век слова эти означали «РУССКИЙ». Коммунист, большевик, левый, русский - это всё были синонимы!" А в P. S. он добавил: "Мы-то зачем ругаемся теми же словами от большого ума или от его отсутствия?.."
   - А вы как считаете?
   - Я считаю и даже пишу об этом в своей книге: Америка - "лживая, фарисейская страна! Страна, в которой слова «не пойман — не вор», являются новой, одиннадцатой заповедью; страна, в которой человек, укравший у государства миллион, не только не наказывается, но получает повышение по службе. Но горе тому, кто украл мало — слишком мало для того, чтобы внушить к себе уважение публики, которая уже не скажет: «Да, правда, он вор, но зато какой ловкий», слишком мало для того, чтобы подкупить печать, подкупить судей. Горе такому человеку. На нем Америка покажет свое правосудие. На нем она покажет, как она умеет карать за грабеж страны..."
   - Чувствуется страсть! О чём ещё пишете? - Стал допытываться Чаадаев.

   Молодой человек очень обрадовался, что в этой "лживой, фарисейской", далёкой от советской Родины, стране нашлись такие чуткие слушатели и он решил рассказать про Уругвай: "За все время стоянки в Соединенных Штатах мы не видели ни одного коммуниста, и мы соскучились по товарищам, по единомышленникам… Спрашивали друг друга, есть ли там компартия или нет, но никто не знал этого… Внезапно весь пароход обежала новость.

Капитан получил две телеграммы с приветствиями из Монтевидео: одну от коммунистической партии Уругвая, другую от группы итальянских коммунистов в Уругвае. Поздравляют, спрашивают, когда придем в Монтевидео...

   К Монтевидео мы подошли ночью. Стали на внешнем рейде на якорь. Утром стали приводить пароход в порядок перед входом в порт. Около половины второго уборка была кончена, и без пятнадцати минут два мы пошли по морскому каналу в порт. Все свободные от работы стояли на спардеке и смотрели на видневшийся вдали город. Редко кто из «береговых людей» представляет себе, какое удовольствие доставляет моряку вид берега, домов, зелени и т. д. после длинного перехода.

Из гавани по направлению к нам шел пароходик. Красные флаги, масса народу, оркестр, выстрелы петард…

— Смотри… Это к нам… Нас встречают… — слышны голоса.

Еще минута — и пароходик подходит к «Воровскому». Да, сомнений нет, это встречают нас. Пароходик «Уругвай» салютует нам тремя длинными гудками. Оркестр на нем играет «Интернационал».

И вдруг «Интернационал» прерывает чей-то крик:
  — Viva comunista!
  — Viva! — отвечают хором.
   — Viva Rusia Sovi;tica!
   — Viva!
    — Viva!

Дальше виден катер, второй, третий… Все они подходят к нам. Все они салютуют гудками «Вацлаву Воровскому», который медленно и красиво идет, как гигант среди карликов, среди этих катеров.

С них машут знаменами, и вот в ответ на палубе появляется принесенное товарищами знамя коллектива.

«С Лениным мы победили в октябре, под знаменем ленинизма придем к мировому Октябрю», — написано на нем. И когда видишь, как принимают красное знамя советов здесь, за 8000 миль от России, веришь, что близок мировой Октябрь.

И как бы в подкрепление этой уверенности под звуки оркестра раздается «Интернационал» на русском и испанском языках.

Так звенят в морском воздухе эти слова:

Мы ведем наш последний

и решительный бой.

с Интернационалом

воспрянет род людской!..

и так сплетаются с ними непонятные испанские слова, что нельзя не чувствовать и не верить, что этот бой действительно последний и что, когда мы победим, для человечества настанет новая эпоха, эпоха счастья…

Плавно и красиво подошел «Воровский» к набережной и пришвартовался. Взоры всей публики устремлены на корму парохода, где развевается красное знамя Советского Союза. Кто-то подает пример, и публика забрасывает знамя цветами. Второй помощник капитана, т. Панфилов, распоряжающийся на корме, берет цветы в охапку и прикрепляет их под красным знаменем. Аплодисментами и криками «Viva» приветствует публика этот жест. И среди оживленной и радостной публики так странно выделяется молчаливая и мрачная группа, человек в 25, конных полицейских, стоящая за толпой...

Около 8 час. на пароход приносят вечернюю газету, где уже помещен ряд снимков с «Вацлава Воровского», а также подробный отчет о его прибытии.

До поздней ночи пароход набит публикой. Мы не говорим по-испански, а они по-русски, но это и не важно. Слова: коммунизм, Ленин, Интернационал и революция понятны всем и каждому. А если услышишь еще слово «товарич», то чувствуешь себя совсем среди РОДНЫХ.

Утром на пароход приносят газеты. Нет почти ни одной, где бы не было снимков с парохода, в каждой помещены статьи о нем.

«Итак, впервые, несмотря на войну, ведущуюся со странами старого мира, который подлежит обновлению, начинается новый период, период товарообмена, имеющего в виду выгоды народов», — пишет в статье о прибытии «Воровского» орган торговой буржуазии «La Raz;n».

   И это лейтмотив всех статей буржуазной прессы. Все эти газеты описывают великолепное впечатление от парохода и от команды.
   Только анархисты и фашисты выступают против советского судна. Анархисты выпустили от имени руководимой ими федерации рабочих Уругвая воззвание, в котором они напоминают о кронштадтском мятеже.
   «Мы напоминаем о преступлениях, совершенных советским правительством, — это лучшее приветствие, которое мы можем сделать морякам, представляющим посещающее нас судно», — пишут они.
   Похожее на это, но еще более истерическое и напуганное воззвание, выпустил в Буэнос-Айресе фашистский «Союз патриотической молодежи Аргентины», в связи с приходом «Воровского» в Монтевидео:
   «К патриотам всей республики! Комитет патриотической молодежи Аргентины, организованный поколением, ставящим своей неизменной задачей охрану родины, не хочет оставаться индифферентным в тот момент, когда судно уголовного правительства России, возмущающего весь мир рядом ужасных преступлений, не имеющих прецедента в истории культуры, — «Воровский», приготовляется, может быть, с тайными планами, ко входу в аргентинские воды».
   Анархисты и фашисты проявили трогательное единение в отношении к Советской России и ее посланцу «Вацлаву Воровскому». Но они не имели влияния на рабочих. Это мы вид(ели) по тому, что и на второй день с утра до вечера толпы любопытных стояли перед пароходом.
   В этот же день вечером несколько человек из команды отправились в гости в редакцию коммунистической газеты «Justicia» (Справедливость)"
 
   В этот момент вокруг Добраницкого, Чаадаева и Фрези стал кружить маленький мальчик, лет шести, размахивая газетами: "Санкт-Петербург готовится принять концерты Канье Уэста! рэпер Канье Уэст (Ye) выступит в Санкт-Петербурге на стадионе «Газпром Арена»! Родина не против!  Apple I поступил в продажу! $666.66. Пусть всегда будет Apple !

  - Как вы думаете, Казимир, как долго эта лживая, фарисейская страна продержится без «Justicia»? Или поломается скоро? - Вглядываясь в дальнюю синеву неба, спросила Фрези.
   - Точного ответа у меня нет. -  Заговорил Казимир таким голосом, словно крепкая, отцовская рука в сикунды пересадила его с быстрого электросамоката на неуверенно двигающийся трамвай. - Но, признаюсь, глубокий ЛЕВо-православный мыслитель на презентации одной из своих книг проговорил интересный факт, взволновавший меня, вот смотрите: "был такой писатель, Михаил Александрович Шолохов, и в году, наверное, 83-м он пишет письмо, большое письмо, пишет Леониду Ильичу Брежневу. Ну, пересказывать его не буду, но смысл примерно понятный. - Говорит, как вы уже догадались, православный военный писатель,-
Он пишет: «У вас все поломается. Если вы будете так дальше продолжать править страной, у вас все поломается». И Брежнев был знаком с Шолоховым, дружен с Шолоховым, читал его письма. Он переслал письмо своим там замам, семерым своим первейшим замам из самого верха партуправления. И они долго, подробно изучали это письмо. Ну и Брежневу докладывают, что Михаил Александрович уже старенький, он выпивает, начинает свой день с коньячка, продолжает шампанским, потом опять коньячок.Он преувеличивает опасности, стоящие перед нашей страной. Все у нас хорошо, все замечательно, он просто литератор и поэтому склоннен к преувеличениям.И я вот иногда думаю (я специально посмотрел биографию всех этих семерых) — Брежнев-то помер, значит, это раньше было, был пока еще Брежнев живой, чуть раньше это было. Брежнев умер, остальные дожили все до перестройки. Более того, дожили до распада страны. В 91-м году страна распалась. Я иногда себе вот так представлял эту картину, что вот они все в семером собираются и говорят: «Да, Шолохов-то был прав, вот он письмецо-то нам написал, ВСЁ НАМ РАССКАЗАЛ за 10 лет до этого, а мы не вняли, мы не подумали про это, мы предпочли сказать, что все у нас под контролем, все у нас хорошо». Это я не к тому веду историю, что у нас писатели — самые умные люди на Земле. Среди писателей много глупцов, много позеров, как среди представителей любой профессии, сопряженной с успехом и славой, развивающей в человеке гордыню. Но все же среди огромного числа литераторов попадается и Шолохов, и Лев Толстой, которого Ленин недаром назвал зеркалом русской революции. Толстой — это огромная, больная, мучающаяся, честная совесть — не раз сообщал своими выступлениями и статьями: у вас все развалится, неустойчивая конструкция вот-вот рухнет! И за это много претерпевал..."
   Я не знаю, что у них там развалилось и о чем писал Шолохов, и тем более кому он писал, никогда не слышал такой фамилии, но я читал "Анну Каренину". И, смотрите какая получается рифма: Ленин, Левин, Каренин! Какие немыслимые преломления в зеркалах!

   Пётр Чаадаев, сдерживая улыбку, наблюдал за Казимиром и думал: "Мы знаем, что видел Ленин, пройдя через триумфальные  "Ворота Расёмон" в "зеркале русской революции"! Но, что увидел в этом зеркале видный  деятель русского и международного социалистического движения Георгий Валентинович Плеханов (1856, Гудаловка, Тамбовская губерния — 1918, Ялкала, Финляндия), а что мог разглядеть в свой монархический монокль представитель Белого движения и идеолог Русского общевоинского союза (РОВС), последовательный критик коммунистической власти в России (не меньше, чем Вл. Вольфович), философ Иван Александрович Ильин (1883, Москва, Российская империя — 1954, Цолликон, Швейцария)?"
   
  (И свеча, при которой Анна Каренина читала исполненную тревог, обманов, горя и зла полуавтобиографическую работу польского психиатра и психолога Казимежа Домбровского (1902–1980) «Психологические основы членовредительства» (1937), вспыхнула в руке Льва Толстого более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила  все то, что прежде было во мраке... И Чаадаев, словно во сне, стоял и слушал, когда-то в детстве невыученный урок!)
    
  " — А ты знаешь, Костя, с кем Сергей Иванович ехал сюда? — сказала Долли, оделив детей огурцами и медом. — С Вронским! Он едет в Сербию.
— Да еще не один, а эскадрон ведет на свой счет! — сказал Катавасов.
— Это ему идет, — сказал Левин. — А разве всё едут еще добровольцы? — прибавил он, взглянув на Сергея Ивановича.
Сергей Иванович, не отвечая, осторожно вынимал ножом-тупиком из чашки, в которой лежал углом белый сот меду, влипшую в подтекший мед живую еще пчелу.
— Да еще как! Вы бы видели, что вчера было на станции! — сказал Катавасов, звонко перекусывая огурец.
— Ну, это-то как понять? Ради Христа, объясните мне, Сергей Иванович, куда едут все эти добровольцы, с кем они воюют? — спросил старый князь, очевидно продолжая разговор, начавшийся еще без Левина.
   — С турками, — спокойно улыбаясь, отвечал Сергей Иванович, выпроставший беспомощно двигавшую ножками, почерневшую от меда пчелу и ссаживая ее с ножа на крепкий осиновый листок.
— Но кто же объявил войну туркам? Иван Иваныч Рагозов и графиня Лидия Ивановна с мадам Шталь?
— Никто не объявлял войны, а люди сочувствуют страданиям ближних и желают помочь им, — сказал Сергей Иванович.
— Но князь говорит не о помощи, — сказал Левин, заступаясь за тестя, — а об войне. Князь говорит, что частные люди не могут принимать участия в войне без разрешения правительств.
— Костя, смотри, это пчела! Право, нас искусают! — сказала Долли, отмахиваясь от осы.
— Да это и не пчела, это оса, — сказал Левин.
   — Ну-с, ну-с, какая ваша теория? — сказал с улыбкой Катавасов Левину, очевидно вызывая его на спор. — Почему частные люди не имеют права?
— Да моя теория та: война, с одной стороны, есть такое животное, жестокое, ужасное дело, что ни один человек, не говорю уже христианин, не может лично взять на свою ответственность начало войны, а Может только правительство, которое призвано к этому и приводится к войне неизбежно. С другой стороны, и по науке, и по здравому смыслу, в государственных делах, в особенности в деле войны, граждане отрекаются от своей личной воли.
Сергей Иванович и Катавасов с готовыми возражениями заговорили в одно время.
   — В том-то и штука, батюшка, что может быть случай, когда правительство не исполняет воли граждан, и тогда общество заявляет свою волю, — сказал Катавасов.
Но Сергей Иванович, очевидно, не одобрял этого возражения. Он нахмурился на слова Катавасова и сказал другое:
— Напрасно ты так ставишь вопрос. Тут нет объявления, войны, а просто выражение человеческого, христианского чувства. Убивают братьев, единокровных и единоверцев. Ну, положим даже не братьев, не единоверцев, а просто детей, женщин, стариков; чувство возмущается, и русские люди бегут, чтобы помочь прекратить эти ужасы. Представь себе, что ты бы шел по улице и увидал бы, что пьяные бьют женщину или ребенка; я думаю, ты не стал бы спрашивать, объявлена или не объявлена война этому человеку, а ты бы бросился на него и защитил бы.
— Но не убил бы, — сказал Левин.
   — Нет, ты бы убил.
— Я не знаю. Если бы я увидал это, я бы отдался своему чувству непосредственному; но вперед сказать я не могу. И такого непосредственного чувства к угнетению славян нет и не может быть.
— Может быть, для тебя нет. Но для других оно есть, — недовольно хмурясь, сказал Сергей Иванович. — В народе живы предания о православных людях, страдающих под игом «нечестивых агарян». Народ услыхал о страданиях своих братии и заговорил.
— Может быть, — уклончиво сказал Левин, — но я не вижу этого; я сам народ, и я не чувствую этого.
   — Вот и я, — сказал князь. — Я жил за границей, читал газеты и, признаюсь, еще до болгарских ужасов никак не понимал, почему все русские так вдруг полюбили братьев славян, а я никакой к ним любви не чувствую? Я очень огорчался, думал, что я урод или что так Карлсбад на меня действует. Но, приехав сюда, я успокоился, вижу, что и кроме меня есть люди, интересующиеся только Россией, а не братьями славянами. Вот и Константин.
— Личные мнения тут ничего не значат, — сказал Сергей Иванович, — нет дела до личных мнений, когда вся Россия — народ выразил свою волю.
— Да извините меня. Я этого не вижу. Народ и знать не знает, — сказал князь.
   — Нет, папа... как же нет? А в воскресенье в церкви? — сказала Долли, прислушивавшаяся к разговору. — Дай, пожалуйста, полотенце, — сказала она старику, с улыбкой смотревшему на детей. — Уж не может быть, чтобы все...
— Да что же в воскресенье в церкви? Священнику велели прочесть. Он прочел. Они ничего не поняли, вздыхали, как при всякой проповеди, — продолжал князь. — Потом им сказали, что вот собирают на душеспасительное дело в церкви, ну они вынули по копейке и дали. А на что — они сами не знают.
— Народ не может не знать; сознание своих судеб всегда есть в народе, и в такие минуты, как нынешние, оно выясняется ему, — сказал Сергей Иванович, взглядывая на старика пчельника.
   Красивый старик с черной с проседью бородой и густыми серебряными волосами неподвижно стоял, держа чашку с медом, ласково и спокойно с высоты своего роста глядя на господ, очевидно ничего не понимая и не желая понимать.
— Это так точно, — значительно покачивая головой, сказал он на слова Сергея Ивановича.
— Да вот спросите у него. Он ничего не знает и не думает, — сказал Левин. — Ты слышал, Михайлыч, об войне? — обратился он к нему. — Вот что в церкви читали? Ты что же думаешь? Надо нам воевать за христиан?
   — Что ж нам думать? Александра Николаич, император, нас обдумал, он нас и обдумает во всех делах. Ему видней... хлебушка не принесть ли еще? Парнишке еще дать? — обратился он к Дарье Александровне, указывая на Гришу, который доедал корку.
— Мне не нужно спрашивать, — сказал Сергей Иванович, — мы видели и видим сотни и сотни людей, которые бросают все для того, чтобы послужить правому делу, приходят со всех концов России и прямо и ясно выражают свою мысль и цель. Они приносят свои гроши или сами идут и прямо говорят зачем. Что же это значит?
— Значит, по-моему, — сказал начинавший горячиться Левин, — что в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч людей, потерявших общественное положение, бесшабашных людей, которые всегда готовы — в шайку Пугачева, в Хиву, в Сербию...
   — Я тебе говорю, что не сотни и не люди бесшабашные, а лучшие представители народа! — сказал Сергей Иваныч с таким раздражением, как будто он защищал последнее свое достояние. — А пожертвования? Тут уж прямо весь народ выражает свою волю.
— Это слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные же восемьдесят миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо бы выражать свою волю. Какое же мы имеем право говорить, что это воля народа?.."

    Вернул Чаадаева на аэродром голос мальчика, который, дёргая его за руку, говорил:
   - Дяденька купи газету! Всего 3 цента! Купи газету. А я расскажу вам про Форда. Знаете, кто такой Форд?

   - Как зовут тебя, малыш? - Спросил Чаадаев.
   - Меня зовут Микки Коэн, я помогаю своим  братьям Гарри и Луи продавать газеты. Наши родители приехали в Америку из Киева.

 Чаадаев купил газету и не одну, а три. И мальчик стал рассказывать о том, что знал, о жизни Генри Форда и его достижениях и о том, что не стал писать машиностроитель, исследователь и популяризатор фордизма, переводчик работы Г. Форда “My Life and Work” на русский язык (в 1924 году) Николай Семёнович Лавров: "Заботиться о благополучии страны – долг каждого из нас. Только, при этом условии дело будет поставлено правильно и надежно. Обещания ничего не стоят правительству, но реализовать их оно не в состоянии. Правда, правительства могут жонглировать валютой, как они это делали в Европе (и как и посейчас делают это и будут делать во всем мире финансисты до тех пор, пока чистый доход попадает в их карман); при этом болтается много торжественного вздора. А между тем работа и только работа в состоянии созидать ценности. В глубине души это знает каждый.

    В высшей степени невероятно, чтобы такой интеллигентный народ, как наш, был способен заглушить основные процессы хозяйственной жизни. Большинство людей чувствуют инстинктивно – даже не сознавая этого – что деньги не богатство. Вульгарные теории, обещающие все что угодно каждому и ничего не требующие, тотчас же отвергаются инстинктом рядового человека, даже в том случае, когда он не в состоянии логически осмыслить такого к ним отношения. Он знает, что они лживы, и этого достаточно. Нынешний порядок, невзирая на его неуклюжесть, частые промахи и различного рода недочеты, обладает тем преимуществом по сравнению со всяким другим, что он функционирует. Несомненно, и нынешний порядок постепенно перейдет в другой, и другой порядок тоже будет функционировать – но не столько сам по себе, как в зависимости от вложенного в него людьми содержания. Правильна ли наша система? Конечно, неправильна, в тысяче отношений. Тяжеловесна? Да! С точки зрения права и разума она давно должна бы рухнуть. Но она держится...

После 1914 года огромное число людей запаслись совершенно новым интеллектуальным багажом. Многие лишь сейчас начинают в первый раз по-настоящему думать. Они широко раскрывают глаза, осознавая, в каком мире живут. Затем, с легким волнением от собственной независимости, они приходят к выводу, что на этот мир можно посмотреть критическим взглядом. И вдруг оказывается, что в мире множество недостатков. Упоение от влиятельности и могущества критика социальной системы – что является неотъемлемым правом любого человека – поначалу мешает трезво оценивать события и действительность. Молодой неопытный критик еще не обладает умением объективного суждения. Он всегда стремится к ликвидации старого порядка и установлению нового. Собственный новый мир удалось, как известно, создать в России. На примере этой страны можно изучать действия тех, кто хочет изменить мир. Россия показала нам: не большинство, а меньшинство определяет и поддерживает разрушительную политику. Мы также убеждаемся, что, если люди устанавливают социальные законы в обход естественных, Природа накладывает на подобные законы более жесткое вето, чем вето, накладываемое царями. Природа наложила вето на всю Советскую Республику. Ибо она пыталась попрать законы Природы. Она отказывала людям в праве наслаждаться плодами своего труда. Некоторые говорят, что «России придется научиться работать», но дело ведь совсем не в этом. Русские и так достаточно работают, но их работа ничего не стоит. Это не свободный труд. В Соединенных Штатах рабочий день длится восемь часов, а в России люди работают по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. В Соединенных Штатах, если рабочий пожелает взять отгул на один день или неделю, никто не станет тому препятствовать. В Советской России рабочие выходят на работу, хотят они того или нет. Гражданская свобода растворилась в монотонности тюремной дисциплины, при которой всех стригут под одну гребенку. Это есть не что иное, как рабство. Свобода – это право работать разумное количество времени и получать за свой труд соответствующее вознаграждение для обеспечения приличного уровня жизни, право иметь возможность распоряжаться своей собственной жизнью. Вышеупомянутые и многие другие аспекты свободы составляют настоящую, идеалистическую Свободу. Более простые проявления свободы пронизывают ежедневную жизнь каждого из нас.
   Без опыта и дальновидности Россия так и останется на одном месте. Как только фабриками и заводами стали управлять комитеты, промышленность начала приходить в упадок; дел было мало, а слов и споров слишком много. После того как квалифицированные работники оказались на улице, тысячи тонн драгоценного сырья просто-напросто гнили и портились. Своими речами фанатики довели народ до голодного существования. Теперь Советы предлагают инженерам, управляющим, бригадирам и руководителям большие деньги, только чтобы они вернулись на свои прежние места. Большевикам отчаянно требуются мозги и опыт, с которыми в недавнем прошлом они сами так беспощадно обошлись. Все, что сделала такая «реформа» для России, – преградила путь прогресса и разрушила производство.

      В  этой стране процветает некий злобный элемент, пытающийся занять прочные позиции между теми, кто работает руками, и теми, кто думает и планирует для этих работников. Те же силы, что вытягивали из России опыт, способности и ум, пробуют посеять раздор и предрассудки и у нас.

Мы не должны позволять разрушителю, ненавистнику счастливого человечества разобщить нашу нацию. Сила Америки в единстве – и в свободе..."

   - Ты, очень умный, мальчик. - Фрези погладила малыша по голове. - Спасибо за такой интересный рассказ. Тебе обязательно нужно учиться. Только не связывайся с гангстерами.

    Но мальчик уже мчался счастливый к своим братьям.