Вырванные из бездны дулага 205

 
Смерть лагерного ада не властна над памятью — земля Сталинграда, как живой свидетель преступлений нацизма, возвращает имена бойцов из небытия.
В сорок втором году дышал огнем и смрадом Дулаг-205 — огромный немецкий пересыльный лагерь в районе поселка Горьковского под Сталинградом.

Настоящий Мир смерти, через который нацистская конвейерная машина прогнала тысячи советских военнопленных, женщин, детей и стариков. Прошли десятилетия, степные ветры сгладили рвы, ковыль укрыл шрамы войны, но память, замурованная под толщей глины, продолжала взывать к живым.

Раскопочные работы поисковой отряд прокуратуры области ведет здесь который год. Земля тяжелая, словно налитая свинцом и запекшейся кровью.
Вот пласты тяжелой глины поддались, обнажив контуры глубокой, мрачной землянки — одного из восьми бараков лагерного ада. Лопаты замерли, когда показались хрупкие человеческие останки.

Среди них был обнаружен пластмассовый цилиндрик — смертный медальон, сохранивший имя и данные бойца - Аникеев, а затем алюминиевый солдатский котелок. На его боку, словно наперекор забвению, проступала выцарапанная вручную надпись - Буханцев.

Поиск на местах, инициированный прокурором Волгоградской области Денисом Костенко, напоминал боевую операцию по спасению имен. И удача улыбнулась: родственники павших в неволе героев были найдены. По инициативе руководства ведомства для них организовали поездку на сталинградскую землю — из опаленных солнцем ставропольских степей и далекого Сочи.

…В тот день над раскопом землянки в Дулаге 205 стояла пронзительная тишина. К краю глубокой глиняной ямы подошли внучатая племянница бойца Аникеева – Елена Кондаурова со своим супругом и близкие красноармейца Буханцова – его внучатый племянник Николай Буханцов, его супруга и 13-летняя внучка Маргарита. Рядом ответственный энтузиаст отряда, сотрудник прокуратуры Виталий Ручкин и автор очерка.

Родственники погибших солдат вглядывались в сырое, холодное дно бывшей землянки. В их глазах слезы и неизбывная боль. Они словно пытались пробить взглядом толщу времени, увидеть на этом глиняном полу последние, полные лишений и истязаний дни своих близких, чей земной путь оборвался здесь, среди голода, тифа и колючей проволоки.

Мы рассказывали им, как здесь гибли пленные бойцы, как фашисты морили их голодом и расстреливали за малейшую провинность. И выбрасывали с телег трупы вон в ту, рядом с нами, балку. Родственники глядели, молча кивали головами, утирая слезы.

Мы добавили, что офицеры комендатуры лагеря пытались скрыться , но были схвачены в Сталинграде. Оперативники СМЕРШа провели расследование. По приговору военного трибунала палачи закончили жизнь у расстрельной стены.

Возмездие свершилось тогда, в сорок четвертом.
Но высшая справедливость вершилась сейчас — на краю сталинградского раскопа, где солдаты Аникеев и Буханцев наконец-то возвращались домой из забвения.

…. Даже степной опаляющий ветер замер над Россошинским военно-мемориальным комплексом. Здесь, на поле скорби и чести, выстроились поисковые отряды со всех уголков России.

В этот день, 23 августа, земля принимала в свои объятия 909 советских воинов, чьи останки были бережно извлечены поисковиками из окопов, воронок и безвестных расстрельных ям.

В едином строю с поисковиками прокурор Волгоградской области Денис Костенко, по инициативе которого был создан поисковый отряд. Это не было данью служебной обязанности. Он бок о бок с бойцами отряда, не один год, лопатой и руками разгребал плотную, слежавшуюся глину в зловещих раскопах землянок Дулага-205 и на местах боев.

И теперь в торжественно-траурной церемонии на Россошках из его рук, родственники красноармейцев Аникеева и Буханцева бережно приняли самое дорогое — чудом уцелевшие личные вещи родных солдат, вернувшихся из небытия.
Они взволнованно благодарили поисковиков и руководство прокуратуры за возвращенную им семейную память.

А затем над степью раскатился сухой, резкий ружейный залп. Воинский салют разорвал тишину, и прах героев обрел вечный покой на Мемориале-кладбище.

Родственники с трепетом рассматривали в музее облпрокуратуры предметы войны и быта военнопленных, извлеченных на раскопках. И наш разговор перерос в исповедь.

Ибо пламя войны оставило глубокие ожоги в истории их семей. Внучатая племянница Тимофея Аникеева, Елена Кондаурова, приехавшая из Ставропольского края, поделилась со мной, тем, что годами бережно хранилось в памяти ее близких. Ее бабушка в те страшные годы была ребенком, но перенесенные ужасы въелись в ее детскую душу.

Оккупация обнажала в людях и высшее благородство и черную, звериную низость.

Елена рассказала, что когда гитлеровцы заняли их село, при комендатуре обосновались две местные женщины. Одна тайно, рискуя головой, помогала односельчанам и спасала от угона в Германию.

Другая — с упоением выслуживалась перед новыми хозяевами, издеваясь над семьями ушедших на фронт красноармейцев.

Дошло до дикости, от которой закипает кровь: эта прислужница фашистов запрягла в деревянную двуколку жену советского командира. Угрожая, заставила женщину взяться за оглобли, уселась в тележку, перехватила вожжи и со смехом погнала ее по дороге села, на глазах у замерших от ужаса земляков.
Накатавшись, бросила хворостину и, глядя на опустившуюся без сил в дорожную пыль женщину, ощерилась : «Скажи спасибо, что живая осталась».

Возмездие настигло ее после освобождения — суд приговорил ее к лишению свободы. Но самый страшный приговор вынесли ей земляки. Когда отбыв наказание, она вернулась в село и заискивала перед людьми, повзрослевшая бабушка Елены при виде предательницы лишь крепче сцепляла зубы, молча отворачивалась и с презрением плевала ей вслед. Как и все односельчане. Смыть позор предательства было невозможно.

Был и другой случай, от которого веет леденящим душу безумием войны.

На постое в их крестьянской хате, где ютилась мать с четырьмя малыми детьми, поселился немецкий офицер.

Напиваясь, устраивал себе дикое развлечение. Он выстраивал испуганную мать и четырех притихших ребятишек в ряд у побеленной стены. Медленно передергивал затвор автомата, целился в грудь женщине и детям.

Бабушка Елены помнит, как в те секунды их мать чуть слышно, одними губами шептала испуганной детворе: «Не плачьте… Стойте… Не шевелитесь». И дети замирали.

Фашист, глядя на их парализующий страх, с пьяным смехом стрелял выше их голов, пулями скалывая штукатурку, которая сыпалась на детские волосы. Он играл с ними, словно кот с мышами.

Натешившись и опустив ствол автомата, офицер обводил взглядом замершую у стены мать и прижавшихся к ней детей. Лицо его кривилось в усмешке.

«Храбрая матка…» и приказывал ей наутро прийти к полевой кухне за буханкой хлеба. И она шла, переступая через гордость, потому что за ее спиной плакали от голода четверо малышей. Немец действительно отдавал ей пайку, а иногда, словно в насмешку над собственной жестокостью, совал в руки кусковой сахар — для «маленьких русс».

Такова была страшная, балансирующая на грани безумия реальность оккупации, где жизнь человеческая стоила меньше щепотки пороха.

Елена Кондаурова рассказывала, а в ее глазах, стояли слезы. Ее бабушка прожила долгую жизнь, но эти детские воспоминания между жизнью и смертью врезались в ее память навечно, передавшись через поколения и став частью семейного генетического кода.

— Знаете, — тихо делилась со мной Елена, — Ведь глухая формулировка: «пропал без вести» почти лишает надежды. Боже, как мы радовались этой весточке со слезами на глазах. Телефон не умолкал много дней — звонили неравнодушные люди, поздравляли, расспрашивали, сопереживали и интересовались, сможем ли мы поехать в Волгоград, на место последних, мученических дней его жизни.

Сказала, волнуясь, что ехали на сталинградскую землю с трепетом, ожидая многого, но реальность превзошла все ожидания.

Их и Буханцевых до глубины души поразило величие, искренняя скорбь и неподдельная верность долгу, с которыми поисковики, руководство силовых ведомств и власти Городищенского района провожали в последний путь советских солдат на Россошинском мемориале.

В каждом взгляде и жесте, в оружейном залпе чувствовалось: здесь, под Сталинградом, павшие — это не статистика, а родные люди.

После разговора по душам и передачи родственникам мною фронтовых архивных документов и фотографий Дулага-205, а так же своих очерков по результатам раскопок, миссия светлой памяти для семейств Аникеевых и Буханцевых продолжалась .
Впереди их ждала главная высота России — уходящий в грозовое небо Мамаев курган с величественным монументом «Родина-мать зовет!» и залы музея-панорамы «Сталинградская битва».

Там, среди гранита и вечного огня, имена их предков навсегда соединялись с великой историей непокоренного города, окончательно вырвавшись из лап забвения и лагерного ада.