Уфимские магнаты с улицы Авроры

Виталик, есть дело. Наше легендарное.

Если бы кто-нибудь тогда сказал нам, что спустя много лет я буду вспоминать наши сделки как отдельную экономическую эпоху, мы бы, наверное, рассмеялись.

Хотя слово «сделки» здесь вполне уместно.

Виталик жил на третьем этаже, я — на четвёртом, в нашем доме на улице Авроры в Уфе. Один лестничный пролёт — и ты уже у делового партнёра.

В нашем доме, а может, и во всём дворе, мы с Виталиком были если не олигархами, то людьми весьма состоятельными.

Состояние наше измерялось не рублями.

«Турбо», Donald, Love Is…, Bombibom, Tipi Tip…

Кто жил в те годы — тому объяснять не надо.

Для взрослых это были цветные бумажки из жвачки.

Для нас — капитал.

Причём капитал серьёзный.

Конкуренты во дворе, конечно, имелись.

У одного парня была приличная пачка «Турбо», и некоторое время мы даже следили за его финансовым положением. Потом выяснилось, что половина у него — повторки.

Угроза нашей монополии была снята.

Коллекции мы хранили бережно. Пересчитывали, сортировали, перекладывали. Повторки — отдельно. Хорошие номера — отдельно. Особо ценные экземпляры без серьёзной причины вообще старались не трогать.

Слов «актив», «ликвидность» и «инвестиционный портфель» мы ещё не знали.

Но практически уже всем этим занимались.

Главная биржа открывалась в школе.

На переменах парты и подоконники превращались в торговые площадки.

— Есть новые?

— Есть.

— Показывай.

Опытный человек никогда не выкладывал всю пачку сразу.

Он говорил:

— Есть один интересный.

И замолкал.

Всё.

Ты уже попался.

— Какой?

— Да так…

— «Турбо»?

— Может быть.

— Номер какой?

— А что дашь?

Переговоры начались.

Главное было — не показать, что вкладыш тебе действительно нужен.

Увидел хороший «Турбо»?

Лицо должно быть совершенно равнодушным.

— Такой у меня вроде есть.

— Ну тогда не надо.

И человек начинает убирать его обратно.

Вот здесь выдерживали не все.

— Подожди. Я просто посмотреть.

— А чего смотреть, если у тебя есть?

— Номер сравнить.

— Какой номер?

И ты понимал: противник подготовлен.

Вокруг сделки быстро собирались советники.

— Не меняй!

— Почему?

— Он тебя дурит!

— Да нормальный вкладыш.

— Какой нормальный? Я таких три видел!

— Где?

— Видел.

Это считалось достаточным источником информации.

Иногда кто-нибудь вдруг сообщал:

— Этот номер редкий.

И всё.

Через минуту цена уже выросла.

Кто установил его редкость, сколько таких вкладышей вообще существовало и проводилась ли хоть какая-нибудь статистика — никого не интересовало.

Рынок отреагировал.

Звонок мог застать нас посреди переговоров.

Учительница уже что-то объясняла у доски, а у тебя в голове продолжались расчёты:

«Два „Турбо“ за один — много.

Хотя номер хороший.

А если Donald добавить?

Нет. Жирно ему будет».

Образовательный процесс шёл своим путём. Экономическое развитие — своим.

Особенно ценились, конечно, «Турбо».

На них были машины из какого-то другого мира.

Во дворе на Авроре таких почти не встречалось, поэтому сами вкладыши заодно служили нам автомобильной энциклопедией.

А Виталик в машинах разбирался лучше меня.

Он был старше.

В нашем возрасте этого было достаточно, чтобы автоматически считаться специалистом по автомобилям, магнитофонам, дракам, девчонкам и вообще по жизни.

Однажды сидим, перебираем «Турбо».

Виталик берёт вкладыш:

— Это BMW.

Я посмотрел.

Машина как машина. Красивая. Заграничная.

— А откуда знаешь?

И тут Виталик включил педагога.

— Смотри сюда.

Показывает пальцем на решётку.

— Видишь два окошечка?

Я присмотрелся.

Действительно два.

— Ну.

— Вот. У BMW всегда так.

Я посмотрел ещё раз.

Потом на Виталика.

Потом снова на машину.

Чёрт возьми, действительно.

После этого автомобильный мир для меня изменился.

Раньше машины делились на наши и иномарки.

Теперь появилась научная классификация.

Во двор заезжает неизвестная машина — первым делом смотришь на решётку.

Два окошечка? BMW.

Модель?

Не знаю.

Год?

Без понятия.

Двигатель?

А зачем вам столько лишней информации?

Главное установлено.

Через некоторое время я уже сам мог педагогически объяснить кому-нибудь:

— Ты на решётку смотри. Видишь два окошечка?

Так на улице Авроры передавались технические знания.

Без интернета.

Без автомобильных каналов.

Один вкладыш «Турбо», палец Виталика и два окошечка на решётке.

И самое смешное — он ведь был прав.

После школы торговая сессия перемещалась во двор.

Но самое интересное начиналось потом, когда мы с Виталиком подводили итоги дня.

Это уже была не торговля.

Это был аудит.

— Ну, показывай.

Я доставал всё, что выменял за день.

Виталик перебирал.

— Этот откуда?

— В школе поменял.

— На что?

Я называл.

Виталик молчал.

Вот его молчание было хуже любой критики.

— Что?

— Ничего.

— Нормально я поменялся.

— Я ничего не сказал.

— По лицу вижу.

— Сколько отдал?

— Два.

Виталик поднимал глаза:

— Два «Турбо»?!

— Один повторный был.

— Какой номер?

Я называл.

Снова молчание.

— Что теперь?

— У меня такого нет.

И тут положение резко менялось.

Ещё пять секунд назад я был человеком, который бездарно распорядился капиталом.

Но если такого вкладыша нет у Виталика…

Я снова смотрел на приобретение.

— Так, может, он редкий?

— С чего ты взял?

— Ну у тебя же нет.

Аргумент был железный.

Коллекция Виталика была нашей статистической базой.

Если нет у него и нет у меня — значит, редкий.

Наука.

— Давай поменяемся, — вдруг говорил Виталик.

Вот тут уже наступала моя очередь молчать.

— Ага…

— Что «ага»?

— Ничего.

— Ну показывай, что хочешь.

И вкладыш, который минуту назад считался моей финансовой катастрофой, внезапно превращался в перспективный актив.

Экономику мы не изучали. Но рынок чувствовали прекрасно.

Вечером мы раскладывали коллекции.

«Турбо».

Donald.

Love Is…

Bombibom.

Tipi Tip.

Твёрдая валюта нашего детства.

Повторки шли в оборот. Хорошие номера придерживались. Редкими не разбрасывались.

Причём понятие редкости было удивительно гибким.

Когда редкий вкладыш находился у тебя — он был практически бесценным.

Когда такой же обнаруживался у другого:

— Да какой он редкий? Полно таких.

И попробуй поспорь.

У взрослых тогда была своя экономика.

Они обсуждали зарплаты, цены, долги, где что достать и почему деньги опять куда-то исчезли.

Страна училась жить по рынку.

Мы тоже.

Только наш рынок был честнее и понятнее.

Вот мой вкладыш.

Вот твой.

Хочешь — меняемся.

Не хочешь — до завтра.

Никаких банков.

Никаких договоров.

Никаких гарантий.

Ударили по рукам — сделка состоялась.

А вечером достаточно было пройти один лестничный пролёт.

Виталик — на третьем.

Я — на четвёртом.

И между этими двумя этажами иногда перемещались капиталы, о масштабах которых остальные жильцы дома на улице Авроры даже не подозревали.

У нас не было сейфов — были коробки.

Не было брокеров — были одноклассники.

Не было финансовых газет — были слухи во дворе.

И всё-таки у нашей финансовой империи существовала одна серьёзная проблема.

Чтобы появился новый вкладыш, сначала надо было купить жвачку.

А жвачка продавалась не за Donald и не за «Турбо».

Она продавалась за настоящие деньги.

И вот здесь два крупнейших уфимских магната с улицы Авроры мгновенно теряли всю финансовую независимость.

Приходилось идти к родителям.

А сегодня, спустя столько лет, я бы снова спустился с четвёртого на третий, постучал в дверь и сказал:

— Виталик, есть дело. Наше легендарное.

И думаю, он сразу понял бы, о чём речь.