Осколок

Майское утро было светлым, но днем, согласно прогнозу, погожа обещала преподнести дождь. Я легко встал, умылся и пошел не кухню, где мама готовила завтрак. Яичница с колбасой, чашечка ароматного кофе. Как же мало нужно человеку для счастья. Я- скромный учитель литературы в средней школе, и как говорит мой любимый писатель Лев Толстой: " Надо верить в возможность счастья, чтобы быть счастливым".
Однако счастье сегодня было недолгим. Видимо в этот раз мама встала не стой ноги, так как настроение у нее было, мягко говоря, не важное. Буквально через несколько сов она начала выговаривать про мой возраст, в котором я до сих пор не имею ни своего жилья, ни жены, ни хорошего заработка, а все витаю в каких то облаках. Напрасно я пытался доказать ей важность педагогики для развития гармонии личности. Ей, видимо мнилось видеть меня в кресле руководителя или должности товароведа крупного склада.
Она в очередной раз долго и нудно пилила меня, снова поставив в пример младшую сестру, работавшую бухгалтером в крупном СМУ , и жившую на Юго-Западе города. Весь мой оптимизм улетучился почти мгновенно, уступив место обидной горечи, от которой у меня затряслись губы. Но мама словно не заметила ничего, и я, быстро и без аппетита, проглотив свой завтрак, засобирался на работу. Со вздохом одел выглаженные мамой с вечера брюки, чистую рубашку, повязал галстук, причесался и, чмокнул на прощание маму. Она хмуро проводила меня, закрыв за мной дверь. Спускаясь п лестнице, я понял, что сегодня даже обиделся на нее. Однако вспомнившаяся фраза: "Только  люди, способны сильно любить, могут испытывать сильные огорчения.", заставила меня лишь грустно улыбнуться. А маму я очень люблю, хоть пусть она меня в последнее время огорчает все чаще...
Троллейбус, которого не было невообразимо долгое время, подошел к остановке набитый людьми словно банка с кильками. Меня запихали локтями, оттоптали все ноги, едва не сломали зонтик, и чуть не сбили очки. Мне показалось, что многие пытались это сделать нарочно. До чего же злая и невоспитанная стала нынешняя публика. На дворе 1993 год, а попал будто в глухое Средневековье! И еще называют город Культурной Столицей!
Ко мне протиснулась миловидная особа женского пола, средних лет, и, предъявив удостоверение контролера, вначале довольно вежливо попросила предъявить документы на проезд. Я, определенно не успел оплатить его в этой давке, и попытался аргументировать этим его отсутствие.
Каждый пассажир должен оплатить проезд при входе в салон! -раздраженно выпалила она: А что вы не смогли это сделать- это ваши же и проблемы!
Да не кричите вы так. И относитесь к окружающим так, как вы хотите, чтобы окружающие относились бы к вам- попытался в итоге устыдить я ее. Но это только еще больше распалило ее.
В задницу каждого целовать мне еще не хватало!- ответила она: Давайте , платите, гражданин штраф...Тоже не философ выискался...
Какая же невоспитанная, грубая и хамская женщина! Я ощутил как у меня начинает нервно дергаться правый глаз. "Перестань говорить тот час же, когда заметишь что раздражен сам, или с кем ты говоришь..."- мысленно сказал мне великий русский классик. И я, молча убрав квитанцию о штрафе в карман, вскоре вышел на своей остановке. Разумеется, что я опоздал на целых десять минут, и при входе в здание, чуть не споткнулся о ведро,, поставленное беспечной уборщицей прямо на проходе. Пришлось ей сделать замечание.
Очень нехорошо, Марья Николаевна, инвентарь свой посреди прохода ставить- укоризненно сказал я .
Под ноги надо смотреть!- сказала она в ответ: Видит, что я здесь работаю...
"То, что можно сказать об отношении человека к своему труду, то же можно сказать и об отношении человека к человеку"- сказал я.
Вот и поработали бы тут-огрызнулась она: Еще спасибо должны мне сказать, что я за эти копейки тут вкалываю...
Я пожалуюсь на вас Константину Эдуардовичу- громко сказал я: Это уже становиться возмутительным!
Хоть в Спортлото жалуйся!- буркнула она, отворачиваясь и, словно случайно обрызгав меня мокрой тряпкой. Все лицо начало у меня дергаться, будто на него надели ссыхающуюся резиновую маску...
"Истинная сила человека не в порывах, а в нерушимом спокойствии. "- вновь прозвучало у меня в голове. Нет, нельзя же опускаться до ее уровня. Нужно быть выше.
Однако день, начавшийся столь неприятно, прошел в целом не удивление спокойно. Но конец его был скомкан самым последним уроком, который я должен был вести в самом нелюбимом классе. В нем учились в основном трудные дети из неблагополучных семей, или крайне плохо успевающих по программе. Надо сказать, что проблем там у меня было всегда с избытком, не смотря на периодические разговоры с их классным руководителем. Согласно программе, мы проходили "Войну и Мир". Это поистине величайшее произведение я перечитывал уже в четвертый раз и каждый раз открывал в нем для себя все новое и новое. И как раз на этом уроке к моему величайшему удовольствию был один из самых моих любимых моментов- сцена бала. Я раскрывал перед классом образ Наташи Ростовой, когда случайно обратил внимание, что сидящий на задней парте второгодник Сергеев наглухо отстранился от урока, читая постороннюю литературу.
Что читаем?- вырос я перед ним.
С усмешкой он протянул мне свою книгу.
Стивен Кинг "ОНО"- вслух прочитал я на обложке, и, качая головой, произнес: Фу, какой примитив!
Почему это?!- даже с угрозой не просил, а произнес он.
Бульварное чтиво- ответил я.
Стивен Кинг- автор с мировой известностью- ответил он.
Это же надо читать такую дичь- сказал я.
Это ужасы-определенный жанр литературы- возразил Сергеев.
Произведения, написанные человеком с явными отклонениями в психике- сказал я.
- Я уж лучше почитаю психопата, чем нуднятину терпилы, от которой мозг сам собой начинает сохнуть.
Это "Война и Мир" нуднятина?!- я аж замер от такой наглой реплики: Это произведение читают не поперёк строки! Здесь надо вдумываться в каждую фразу, анализировать, сопереживать... А это что?! Прочитал и забыл через пять минут.
С тенью презрения я вернул ему эту книжонку.
Да я буду лучше читать то, что заходит, а не то от чего выворотит- ответил он, даже не думая убирать книгу.
Ну и что из тебя, Сергеев выйдет, если ты не будешь знать родную литературу?- с усмешкой спросил я.
Ну уж явно что не вы, Вениамин Владимирович- издевательски ответил он.
Конечно- парировал я: Чтобы идти дворником, учиться не надо. Высшего образования тоже...
Нужно заканчивать институт, чтобы потом идти работать учителем в школе- уставился он на меня своей наглой физиономией: Да я лучше к бате пойду в автомастерскую. Он за месяц зашибает раза в три больше вашего. Для этого ему никакие ни Толстые не нужны, ни худые...
Когда он посмел таким образом выразиться про великого классика, то у меня нервно задергались руки. Зная мою любовь к творчеству Толстого, весь класс ехидно хихикал, наблюдая за нашей дуэлью. Мне захотелось выхватить у него эту паршивую книжку и запустить ею прямо в его ухмыляющуюся физиономию.
Способ оправления жизненных потребностей а не уровень интеллекта- называется быдло, Сергеев- назидательно произнес я, несколько перефразировав знаменитое изречение.
Настоящий аристократ скромен, и никогда не подчеркивает, что он аристократ- ответил он, нагло глядя мне прямо в глаза: Он только намекает, что остальные быдло.
Положи мне на стол свою книжку,  а так же дневник- коротко приказал я: И выйди вон из класса. Зайдешь после уроков за ней в кабинет директора.
Зачем метать бисер перед свиньями?... Батя... Слов то каких нахватался. Прямо как заправский сиделец. Это раньше, как мама рассказывала, за такое могли и из школы отчислить. А теперь... "О, времена! О, нравы!". Однако настроение у меня было испорчено: чувство вдохновленности у меня словно испарилось и на протяжении всего остального урока я лишь отстреливался сухими, заученными фразами. А когда писал в журнале, буквы прыгали сами собой...
Позвенел звонок. Я уныло сгреб бумаги со стола и поплелся в учительскую. Даже чашка горячего чая не подняла мне настроения. Пустота, образовавшаяся внутри меня, медленно заполняла собой окружающий мир. Занятия окончились и пора был собираться домой. Совершенно подавленный, я вышел на улицу и практически тут же наступил в кучку собачьего кала.
Мадам- обратился я к хозяйке этого милого песика, радостно орошавшего неподалеку столб: За своей собакой нужно убирать.
Я тебе чего, дворник что-ли?- спросила он, бросая окурок прямо под ноги.
Правил у нас много, а правды нет- ответил я, многозначительно поднимая палец вверх.
Тебе надо, ты и убирай-последовал мгновенный ответ.
Оскорбительный тон этой тридцати двухлетней особы с вульгарно накрашенными губами и белыми пироксенами кудряшек резанул меня как ножом. На мгновение у меня от возмущения перехватило в горле. Крупная дрожь начала бить меня. Но и тут я сдержался. Ведь предо мной была все таки женщина...
Ещё издали я увидел свой троллейбус, подходивший к остановке, и бросился к нему бегом. Но он захлопнул двери, едва не прищемив мен нос и укатил прочь. С досадой  я только и успел развести руками, как с шипением шин и  дико завывающей из окна музыкой, мимо пронеслась черная, тонированная 99. Разумеется, что он и не подумал притормозить, вдоволь обдав меня из лужи грязными брызгами. Целая буря начала подниматься внутри, и меня всего так и заколотило в разные стороны. Да что же это такое...
"Ненавидя тех, кто возвышается над нами, мы признаем собственную мелочность."
Пусть же ему будет приятно от этого!
Я снял очки, протер их и увидел по близости спускающиеся вниз каменные ступени, с висевший сверху табличкой М. Ж. Чувствуя внутри себя непреодолимый порыв, я двинулся по направлению к нему. Это был полутемный, невероятно замусоренный и весь загаженный туалет. Стены в нем были сплошь исписанный бранными надписями и похабными картинками. Здесь никогда не было ни сантехника, ни уборщицы. На тот момент, когда я туда зашел, там ак же не было ни души, не считая, конечно полчищ жужжащих мух. От запаха, стоящего здесь, который можно было резать ножом, у меня возникли рвотные рефлексы. Но я пересилил себя(не гопник же я какой ни будь, чтобы делать это прямо на улице) и,  задержав дыхание, подошел прямо к ближайшему писсуару.
И в ту же секунду вниз по ступеням в это зловонное царство, отдуваясь и натужно пыхтя, ввалилось нечто, заслонившее собой, казалось, большую часть пространства. Одет он был на удивление прилично и чисто. Однако именно это и делало резкий контраст с его остальным обликом. Жирные, дряблые складки его расплывчатой фигуры лезли из всех щелей его одежды. На необъятной, небритой морде, роже или харе, но только никак не человеческом лице, застыло наглое и пустое выражение. А три массивных складки на затылке и три подбородка, прямо тонущие в расстегнутом воротнике как нельзя лучше дополняли эту картину. Было полно впечатление, что он явился прямо с какой-то из ужаса наводящих картин Шульженко. Я даже не успел посторониться, как он всей своей тушей прямо со всего размаха наступил прямо на мою правую ногу.
Поосторожней нельзя?!- крикнул я, глядя на перепачканный ботинок.
Чо?!- прогудел он в ответ, даже не взглянув на меня.
Что вы себе позволяете?!- воскликнул я, придавая своему голосу максимум негодования.
Чаво?!- спросил он, повернувшись, набычившись и смачно прочистил нос, жирно плюнув на и без того загаженный пол. После чего нецензурно выругался.
Вы наступили мне на ногу!- как можно более твердым голосом сказал я.
И чего?!- вновь спросил он, злобно и тупо уставившись на меня своими мутными от алкоголя глазами.
Я  требую извинений!-от такой наглости у меня аж перехватило дыхание и голос неожиданно прозвучал высоко и пискляво.
Чо-о-о?!- проревел он, обдав меня перегаром: расставил здесь свои подпорки, интеллигент хренов!
Да что вы себе позволяете- мне внутри начали будто рваться петарды отчего меня подбрасывало на месте, кидая в разные стороны: Да как вы сметете разговаривать  мной в таком тоне?! Я человек с высшим образованием! Я педагог...
Да я тебе так сейчас  двину- очки проглотишь!- с этими словами он грубо оттолкнул меня своим задом, так что я едва не упал, и принялся шумно и сопя мочиться.
Легче самому уступить, чем других придавливать!- чуть не закричал я тогда: Не хочу с вами даже общаться! Вы просто наглый хам!!!
С этими словами я указал на него пальцем. Вместо ответа он громко испустил газы, нарочито прямо в мою сторону...
Все конфликтовавшие со мной за сегодняшний день личности завертелись передо мной в бешеной карусели: грубиянка контролерша, злобная уборщица, паскудный второгодник, авто хам, вульгарная собачница... Но видел я "Какие то свиные рыла вместо лиц. И больше ничего."
И тут в грязном и захватанном, треснувшем зеркале, я неожиданно увидел свое отражение. На меня глянул тощий, длинный, сутулый доходяга в толстых, роговых очках; старом растянутом свитере, из под которого торчала рубашка в горошек и виднелся поношенный синий галстук.
" Эй, ты, шляпник немецкий...!" Да! " я смешон! Ну смейтесь надо мной! Смейтесь в глаза... Но и кроткого человека можно довести до бешенства..."
Пелена застлала мои глаза... И тело этого маленького, смешного человечка вдруг затряслось- было полное впечатление что оно корчиться в конвульсиях...
и теперь это уже стал он: тот самый, бешеный- только лютая злоба и жажда мести душила которого... Скрюченными пальцами он схватился за склизкий край ближайшего писсуара и с треском оторвал его от стены, одним махом обломив прогнившие чугунные трубы. На пол посыпались крошечные белые осколки и ржавая железная труха. Издав пронзительное верещание, словно погибающий заяц, он, подойдя сзади к своей жертве, крутанул писсуар в воздухе, и с невероятной силой обрушил его сбоку ей прям на голову. Толстяк не издав даже звука, полетел вперед и, врезавшись лицом в стену, начал оползать по ней... Второй удар пришелся уже сверху, проломив ему череп-и без того низкий лоб надвинулся на переносицу... От третьего раскололся сам писсуар, брызнув вокруг кучей осколков. Но все равно, продолжая сжимать в руках самый крупный из них, он продолжая неистово верещать, наносил удар за ударом, с чавканьем и бульканьем поднимая, и вновь вонзая его во вздымающийся вверх багровый фонтан. Кровь, смешанная с остатками головного мозга, слипшимися волосами, осколками черепа и керамики, текла по грязному полу, захватывая на пути плевки, лужицы мочи, растоптанные окурки. Эти мерзостным месивом были густо залиты стены вокруг...
Вошедший было в помещение субъект с явными признаками алкогольной зависимости на опухшей физиономии, на несколько секунд застыл, вылупившись на страшное зрелище. А потом, издав дикий вопль ужаса, рванул назад. Он поскользнулся, и, едва не упав, помчался вверх по лестнице, обрываясь и спотыкаясь на ходу. Покрытый кровью и отвратительной жижей осколок писсуара со звоном отлетел в угол...
Я выпрямился и тяжело дыша, огляделся. Теперь это был опять я. Однако сейчас во мне взыграло по настоящему благородно чувство- месть.
"Настоящий способ мстить врагу- это никак не походить на него...".  Да! Я никогда не был похож на всех вас! Стан мой, вечно согнутый доселе под грузом собственной вины, распрямился. В это раз я не дал себя на поругание злобным врагам! Я покарал их! Я отстоял свою честь! Медленно торжественно чекан каждый свой шаг, я поднялся вверх по лестнице и вышел наружу. И тут в свете дня, я увидел, что брюки мои и свитер были густо забрызганы кровью, грязью и какой-то гадостью. Руки в глубоких порезах, волосы мокрые и растрёпанные, даже стекла на очах треснули... Боже мой! В каком же я виде! Мама убьет меня, когда я приду домой!

Использованы цитаты Л. Толстого и Марка Аврелия.
Моменты из произведений Н. Гоголя, А Грибоедова и  Н. Островского.