36-

-36-


(17 ноября. четверг)

Светка открыла дневник .
Прошло  через несколько месяцев, а ей казалось, будто она всё возвращается  и возвращается не в прошлое, а в комнату, из которой только что вышла и где ещё не успел остыть воздух от  присутствия.
Несколько месяцев — совсем небольшой срок, чтобы забыть голос, взгляд, случайное прикосновение, интонацию одного-единственного слова.

Светка подумала о том, что память дана человеку не только для того, чтобы помнить прожитое, но и для того, чтобы время от времени возвращать ему самого себя, потому что иначе, наверное, было бы невозможно вынести эту странную человеческую жизнь, в которой сначала кажется, что впереди ещё бесконечность, что можно сколько угодно ошибаться, выбирать не тех людей, отталкивать тех, кто любит тебя по-настоящему, откладывать разговоры, откладывать признания, уходить и возвращаться, потому что всё ещё успеется, а потом вдруг обнаруживается, что время  прошло, люди повзрослели , у каждого давно своя судьба, свои дороги, свои заботы, свои фотографии в ящиках, и только некоторые лица почему-то не меняются, оставаясь в памяти такими, какими были в тот единственный отрезок времени, когда жизнь ещё казалась длинной и почти не имела границ.



 Время ещё не успело стать расстоянием, и потому память возвращала ей не события, а их живое тепло — иногда такое отчётливое, что Светка невольно замирала, словно Рустам мог снова улыбнуться где-то совсем рядом.


Молодость такая часть жизни, которая идёт вперёд, не оглядываясь, легко перескакивая через дни, смеясь над тем, что потом окажется дорогим воспоминанием, и только годы спустя человек вдруг обнаруживает, что те самые коридоры, голоса за стеной, вечерний свет на подоконнике и торопливые шаги по лестнице были не просто обстановкой его жизни, а её невидимым, уже никогда не повторяющимся дыханием.



В молодости человек вообще редко замечает дружбу как нечто самостоятельное и большое: ему кажется, что друг просто находится рядом, что он всегда может прийти, сесть на край кровати, выслушать, посмеяться над глупостью, прикрыть перед начальством или, наоборот, сказать неприятную правду, если все остальные молчат.
Только потом, когда между людьми пролегает время, семьи, города и разные судьбы, начинаешь понимать, что иной раз именно дружба была самым тихим и самым верным чувством той поры, которое никто не называл вслух, потому что настоящая дружба в молодости не нуждается в названиях — она просто существует, как воздух, которого не замечаешь, пока однажды не почувствуешь его нехватку.
Тогда они ещё не умели смотреть на себя со стороны и не знали, что каждое их решение однажды станет частью чьей-то памяти; они просто жили, обижались, ревновали, дружили, влюблялись, ошибались, мирились, и им казалось, что впереди столько времени, что всё ещё можно будет переделать.


Коля был для Рустама именно таким .
Другом.
В те годы дружба вообще редко нуждалась в объяснениях: она возникала из общего быта, из бессонных разговоров после отбоя, из сигареты, которую молча протягивали друг другу на лестнице, из готовности разделить выговор, наказание, последний кусок хлеба или чужую беду, и, пока всё это происходило, никто не думал, что именно такие незаметные ежедневные поступки однажды окажутся прочнее многих клятв, произнесённых уже взрослыми людьми.

Когда  в жизни Коли появилась Светка, он сильно  изменился.
Влюбленность  вообще умеет менять человека почти незаметно: ещё вчера он жил по расписанию, знал, когда подъём, когда занятия, когда построение, а сегодня вдруг начинал вслушиваться в шаги в коридоре, задерживаться у окна без всякой причины и ловить себя на том, что весь огромный день каким-то образом сводится к одному-единственному ожиданию встречи с той, кого ещё несколько дней назад даже не знал.
Он сам, возможно, не сразу это заметил. Ему казалось, что ничего особенного не произошло: ну, понравилась девчонка, ну, хочется чаще её видеть, ну, иногда ждёт её у общежития и радуется, когда она выходит навстречу. Но постепенно ожидание стало частью его дня, а потом и всего его существования, и Коля начал измерять время не часами и занятиями, а встречами со Светкой, её настроением, её словами, тем, улыбнулась ли она ему или опять сказала что-нибудь такое, после чего хотелось уйти как можно дальше и одновременно немедленно вернуться. Наверное, именно тогда он впервые почувствовал то странное состояние, когда человек ещё упрям и уверен, что способен управлять собой, но уже понимает, что один другой человек получил над ним какую-то непонятную власть.


Коля тем временем продолжал жить своей любовью.
Он жил ею так, как умеют только очень молодые люди, ещё не научившиеся беречь себя от собственных чувств: принимая каждую ссору почти за конец света, каждое примирение — за окончательное счастье и каждое новое утро — за возможность начать всё сначала, хотя где-то глубоко уже чувствовал, что эта любовь ведёт его не туда, куда он когда-то собирался прийти.
Наверное, ему было тяжело ещё и потому, что он чувствовал: Светка всё-таки не принадлежит ему, как бы сильно он ни любил её.
В молодости это особенно мучительно — понимать, что рядом с тобой человек, которого ты можешь видеть, слышать, ждать у двери, но не можешь заставить его сердце повернуться в твою сторону.
Он ведь не знал тогда, что некоторые надежды не умирают сразу — они могут годами жить в человеке, пока наконец не превращаются в тихую благодарность за то, что когда-то его вообще любили.
Он ещё не умел носить свою любовь спокойно, как носят взрослые люди то, что давно принято и понятно самому себе, поэтому она то вырывалась из него в ревнивом взгляде, то пряталась за нарочитой грубостью, то вдруг становилась почти беззащитной в какой-нибудь случайной фразе, сказанной тихим голосом после ссоры, когда оба уже устали сердиться и не знали, как первыми сделать шаг навстречу.

Были вечера, когда Коля и Светка могли говорить до глубокой ночи, совершенно забывая о времени, а были дни, когда какая-нибудь мелочь превращалась в повод для ссоры, и тогда Коля уходил от неё расстроенным, а Рустам, видя состояние друга, старался его успокоить.
Светка сама не осознавая отталкивала Колю, словно  не хотела давать ему ложную надежду.

Ей казалось, что если она станет достаточно капризной, достаточно взбалмошной, если будет ссориться из-за каждого пустяка, если покажет ему все свои худшие стороны, он когда-нибудь устанет и уйдёт, найдёт другую девушку, которая будет спокойнее, мягче и лучше приспособлена для той жизни, которую он хотел построить.
Но Коля не уходил.


Рустам замечал всё это, но вначале Светка была для него только девчонкой его друга. Он мог передать ей записку от Коли, мог поговорить с ней несколько минут, мог выслушать её жалобы на очередную ссору, но ничего такого, что заставляло бы его самому искать встреч с ней, он тогда ещё не чувствовал.
Коля после очередной ссоры не всегда решался прийти сам, и тогда складывал листок бумаги, писал что-нибудь  сердитое или примирительное, а потом просил друга передать.

Рустам приходил к Светке с этими сложенными вчетверо листками, ещё не зная, что иногда судьба пользуется самыми обыкновенными вещами, чтобы незаметно сблизить людей, которые сами никогда не решились бы сделать первый шаг, и что бумажка, переданная из одних рук в другие, может однажды оказаться началом разговора, которого никто не ожидал.

Светка хорошо запомнила тот день не потому, что в нём произошло что-нибудь особенное, а, наоборот, потому, что внешне всё было совершенно обыкновенно: Коля, как это бывало не раз, передал ей через своего друга записку, а сам почему-то не пришёл, и Светка, взяв сложенный листок, даже не стала сразу читать его, потому что привыкла к Колиной манере писать что-нибудь  сердитое или примирительное, а иногда и то и другое одновременно.

Рустам тогда оказался всего лишь человеком, которому нужно было выполнить простую просьбу друга — передать Светке записку.
Он мог бы отдать её и уйти.

Наверное, именно так он и собирался поступить.

Но получилось иначе.
Разговор начался как-то сам собой, почти незаметно, без всякого намерения задерживаться, словно между двумя людьми вдруг нашлось какое-то невидимое общее пространство, в котором не нужно было ни знакомиться, ни подбирать слова, ни изображать друг перед другом интерес.
Они заговорили о Коле, потом почему-то о ребятах из училища, потом о книгах, о жизни, о каких-то совершенно незначительных вещах, которые Светка теперь уже не могла бы восстановить в памяти по отдельности, но зато очень хорошо помнила то удивительное ощущение, которое постепенно появилось внутри неё.

Вечер постепенно густел за окном, в коридорах становилось тише, где-то далеко хлопнула дверь, потом послышались приглушённые голоса и снова всё стихло, а они продолжали сидеть рядом, переходя от одной темы к другой с той удивительной лёгкостью, которая бывает только между людьми, ещё не знающими, что уже впускают друг друга в самое сокровенное пространство своей будущей памяти.

Светке было с ним удивительно легко.
Настолько легко, что она сама этому удивлялась.
Светка не чувствовала необходимости казаться лучше, красивее, умнее или интереснее, чем она была на самом деле, не старалась понравиться ему и даже не думала о том, что молодой человек, сидящий напротив неё, может однажды стать для неё кем-то очень важным. Она просто разговаривала — так, как разговаривают с человеком, которого почему-то давно знаешь, хотя видишь, кажется, впервые.

Она ещё не понимала, что иногда самое сильное чувство приходит не с тревогой и не с теми мучительными вспышками, которые принято принимать за любовь, а почти бесшумно, садясь рядом с человеком и заставляя его забыть о времени, о себе, о том, что разговор когда-нибудь должен закончиться, словно душа, сама того не замечая, вдруг узнаёт в другом человеке давно знакомую мелодию.

Их разговор затянулся.

Они проговорили почти всю ночь, перескакивая с одной темы на другую, смеясь, споря, вспоминая какие-то случаи, и Светка всё больше ловила себя на странной мысли: почему мне с ним так легко?

За окном медленно светлело, ночь редела в стекле, уступая место серому предутреннему воздуху, а им всё ещё казалось, что времени достаточно и что этот разговор может продолжаться сколько угодно, потому что в молодости даже рассвет не воспринимается как конец ночи — он всего лишь ещё одна перемена света, ещё одна возможность остаться рядом.

Она ещё не думала о любви.

Даже близко.

Чувство тогда и не похоже было на любовь в том виде, в каком она узнала её позднее: оно не требовало обещаний, не мучило ревностью, не заставляло ждать признания, а просто постепенно наполняло собой пространство между двумя людьми, и Светка, сама того не замечая, всё чаще ловила себя на том, что ей хочется снова услышать этот голос и снова увидеть человека, рядом с которым почему-то становилось тихо внутри.

Для неё это было совсем другое чувство — не то волнение, которое она испытывала рядом с Колей, не та тревожная смесь нежности и раздражения, из которой состояли их отношения, а что-то спокойное и глубокое, чему она тогда ещё не умела подобрать названия.
Ей просто хотелось, чтобы этот разговор не заканчивался.
Рустам тоже, наверное, заметил это, хотя не подал вида. Он пришёл всего лишь передать записку и вдруг оказался человеком, которому хочется рассказывать о себе, слушать его ответы и удивляться тому, как легко возникает доверие между двумя почти незнакомыми людьми.
Когда они наконец разошлись, Светка долго ещё не могла заснуть.
Она не думала: «Я влюбилась».
Нет.
До этого было ещё далеко.
Она думала совсем о другом, простом и почти детском:
«Как же мне с ним легко… Словно я знаю его всю жизнь».

И вот сейчас Светка так хотела  бы с ним поговорить Но говорить с ним она могла только записками  в дневнике:

«У нас с тобой есть Коля!Береги его! »

—Рустам, я была влюблена в тебя и не могла увидеть все это,не могла!...Ты прав, такого как Коля больше никогда не встречу , и я потеряла его навсегда.
 Рустам, помнишь, наш первый разговор? 5 й этаж, балкон.

—Мне кажется, ты хорошая девушка,Света.
—Знаю!

 Ты тогда улыбнулся, помнишь? И сказал:
—Отличный он парень!Ты такого парня теряешь!»

Наверное, поэтому тот пятый этаж так крепко остался в её памяти. Высота вообще странно хранит человеческие голоса: сказанное там будто не сразу опускается на землю, а какое-то время остаётся между небом , крышами и ступеньками вниз.

Спустя месяцы Светка всё ещё могла  в памяти отчётливо слышать его спокойный голос, почувствовать тот давний ветер и увидеть себя — совсем юную, ещё не знающую, сколько всего успеет вместить одно короткое лето.

«Рустам, ты был так привязан к Кольке, так любил его!Может и меня...(Хотя меня-то за что?)Ты всегда, сколько мог, мирил нас, добрый наш друг...
—Ссоритесь по мелочам?
 -  Да, по мелочам..
 -  А может это и есть любовь?»

Иногда одна фраза, сказанная почти между прочим, возвращается спустя время уже совсем другим смыслом.
 Тогда Светка услышала в ней только шутку, а теперь ей хотелось остановить то мгновение и спросить Рустама, что именно он тогда увидел в них с Колькой?

Но прошлое не отвечает на вопросы. Оно только оставляет в памяти голоса — и иногда именно их молчание оказывается самым долгим ответом.

«Ты,Рустам всегда, с самых первых слов , говорил со мной как с маленьким ребёнком.А я и правда с тобой рядом себя чувствовала такой маленькой.. ..Я потеряла Кольку,Рустам....Не поняла его...Потому что  влюбилась в тебя.И чувствовала,что ты меня полюбил.
Так хочу верить в искренность наших отношений.»

Ей нравилось вспоминать  то ощущение, которое было с ним ,хотя она сама тогда не могла его назвать.
Рядом с Рустамом ей не нужно было казаться сильнее, старше, умнее, чем она была. Можно было просто слушать его, смотреть на его лицо и молчать, зная, что молчание тоже будет понято. Может быть, именно поэтому теперь, вспоминая те дни, Светка особенно остро чувствовала не потерю разговора, а потерю того состояния, в котором ей было так спокойно  и хорошо рядом с ним.

«Помнишь, как ты спросил меня в последний вечер
 —Скажи о чем ты думаешь? —Не скажу
—Скажи!Почему не хочешь? Ведь когда человек все в себе держит,он злым делается.
 —А я в себе не держу, у меня есть дневник.

И ты,Рустам долго просил дать прочесть тебе эту вот тетрадь.А я и желала бы дать, но отчего-то не решалась.
Ведь любила.И только дневнику могла в этом признаться.Поэтому ответила
 —Не надо. Всё пройдет,Рустам.. ..
—А если не пройдет?
Ты сказал с такой болью .
— Всё пройдет!
Повторяла я,хотя мало верила в эти свои слова.

И только много лет спустя, вспоминая ту ночь, Светка поняла, что именно с этой фразы, которую она тогда произнесла почти про себя и не придала ей никакого значения, и началась совсем другая история.

Так иногда и начинаются самые долгие истории человеческой жизни — не с признания, не с прикосновения и даже не с первого взгляда, а с какого-нибудь почти невесомого ощущения, которое человек принимает за случайность, а потом, прожив годы, вдруг обнаруживает, что именно оно первым коснулось той двери, за которой уже ждала его будущая судьба.

 « А потом уговаривала тебя скушать конфету.
Помнишь, конфет была целая тарелка!А ты так не любил сладости.. А я заставляла, пихала тебе конфеты в рот, и ты так сопротивлялся, увертывался.
Помнишь?
 Скрутил мне руки и сказал, что съешь конфеты, когда я соглашусь выйти за тебя замуж.
Я с радостью согласилась! А ты обиделся:
 —Как быстро,не подумав, ты согласилась!И все для того, чтобы я скушал конфету!
....Как зря ты обиделся, милый, ведь я любила тебя! А ты подумал, что шучу..  Потом ты хотел поцеловать меня....
Потом целовал....
Опять...Опять...
—Я скажу про все Коле.И ты скажи ему,ладно?
—Нет, я скажу ему,что ты все придумала сама..
—Но ведь ты целовал меня.Целовал!
—Нет, ты все придумала..
—Тогда поцелуй меня еще раз и скажи, что это правда! — Не буду!
—Не будешь?..
Отодвигалась я тебя .
—Не будешь?
—Буду!
И опять целовал. Так много раз было :
—Буду...»

«И Коле все сказал.Честный ты,Рустам!
--Ты как девушка мне очень нравишься,Света! Но у нас есть Коля..Да и еще... Если бы ты была уверена в том, что любишь меня, мы бы уехали вместе или я бы остался с тобой здесь...Ответь, ты уверена?

-Я молчала.Нет,не уверена.Почему-то испугалась
 —Не знаю...
—Вот видишь!»

И только теперь Светка понимала, каким важным было её «не знаю». Тогда ей казалось, что это просто испуг, мгновенная растерянность перед слишком большим решением. А спустя несколько месяцев она уже чувствовала в этих двух словах что-то гораздо более глубокое: сердце тянулось к Рустаму, но душа ещё не решалась переступить черту, после которой уже нельзя было бы вернуться в прежнюю жизнь.

Бывают лица, которые память хранит не целиком, а отдельными мгновениями. Для Светки Рустам остался именно таким — не портретом, не фотографией, а вдруг ожившей улыбкой среди серьёзного лица, коротким взглядом, поворотом головы, интонацией. И всякий раз, когда память возвращала ей эту улыбку, вместе с ней возвращалось то короткое счастье, которое тогда казалось совершенно обычным.

«...Рустам, ты звал меня "зайчиком".А я больше всего любила когда ты улыбался..Так , как я любила, ты мало улыбался.Но в те секунды я видела тебя таким любящим ,искренним,добрым...
Поэтому и любила твою улыбку..Ты постоянно был занят разными мыслями, переживал,думал...А когда так улыбался, ты улыбался мне.Только мне одной.Понимаешь?
А когда вы с Валерой зашли прощаться, а я зарёванная стояла перед вами, никто ничего не понимал.
Ты и я только всё знали.
И ты сказал
—Ведь нам с Валерой тоже тяжело! Мы веселимся пока с вами ,друзьями.А когда уедем, останемся одни....»

Всё вокруг тогда продолжало жить своей обычной жизнью. За шифоньером шумели, наливали чаёк «перед дорожкой», в коридоре смеялись и разговаривали, кто-то что-то говорил, ребята собирались в дорогу, и среди этого обычного прощального шума Светка и Рустам существовали словно в отдельном пространстве, о котором никто не знал.

« И Валера что-то бормотал, и ребята, а за шифоньером шумели, наливали чаёк "перед дорожкой", и в коридоре смеялись и разговаривали другие...
А ты вдруг повторил несколько раз
—Спишемся... ...»

Это слово осталось у неё внутри страннее всех остальных. Не обещание, не прощание, не просьба — всего лишь «спишемся», сказанное несколько раз в шумном коридоре, среди чужих голосов и дорожных сборов. Но именно за это Светка потом цеплялась памятью, как цепляются за тонкую нитку, когда вокруг уже начинает темнеть. Ей хотелось верить, что в этом слове было продолжение.

« Звал меня провожать, а  я не пошла,у меня сил не было сил.
Когда вы вышли,заперлась в комнате,распахнула окно и смотрела вниз.
Вы выходили из общежития шумной взбудараженной толпой.
Я сидела на подоконнике  и плакала.Кто-то в толпе отделился и , как мне показалось, посмотрел на мое окно.
Сквозь слёзы я не разглядела : кто?
 Но хотелось, чтобы это был ты...
В тот день  я долго плакала,лежала на кровати и плакала,пока не уснула...»

Наверное, она так и не узнает, кто тогда поднял голову к её окну.
Память иногда оставляет такие белые пятна нарочно, будто знает: если дать человеку точный ответ, он перестанет возвращаться к этому месту.
А Светка возвращалась. Снова и снова видела внизу толпу, слышала шум шагов и смотрела сквозь слёзы туда, где один человек мог на секунду оглянуться — или ей просто очень хотелось, чтобы он оглянулся.

«А на другой день, вечером пришел Колька.Как больно,как  тяжело мне было его видеть...Я не хотела, чтобы он приходил.Он знал это.Неприязни своей я не скрывала,да  Коля и сам говорил, что у меня всегда всё написано на лице.
И , все-таки, пришел...
О, как же  я была на него зла! И вдруг Колька достал и протянул мне бумажку,на которой почерком Рустама написан адрес Рустама.Я машинально переписала его в записную книжку.Коля сидел.В голове у меня все перемешалось.
Вдруг я увидела Кольку таким благородным, честным, сильным!
Он отказался от меня.
Поступил, как мужчина..
А я еще смела его презирать, гадкая!»

И вот тут память у Светки каждый раз делала странный поворот:
Рустам уходил вдаль, а Коля входил в комнату.
Один ещё был почти рядом с ней — в голосе, в запахе дороги, в последнем «спишемся»,
— а другой все ещё стоял перед ней, живой, близкий, обиженный и всё равно любящий и надёжный.
В этих двух парнях  вдруг сошлись две разные дороги её жизни, и Светка ещё не знала, какую из них сама уже потеряла.

И, может быть, именно в тот вечер Светка впервые увидела Кольку не глазами  капризной и избалованной девчонки, а глазами женщины, которая вдруг оценила  мужское достоинство.

 Ей стало страшно от того, как легко она была несправедлива к нему, пока её собственная боль заслоняла всё остальное.
В памяти это место осталось особенно тяжёлым: не потому, что Коля сделал что-то великое, а потому, что он сделал то, чего Светка от него уже не ждала, — отпустил её туда, куда она сама рвалась, хотя ему, наверное, было больнее всех.

«Вдруг я разозлилась :

—Зачем ты мне дал его адрес?
—Если не нужно, вырви.

Я схватила книжку,открыла тот листок и произнесла тихо —Но ведь там и другие адреса...
—Зачеркни.

Я взяла авторучку, стала зачёркивать и вдруг руки опустились .

—Толку-то?!Ведь я уже запомнила адрес...
—Напиши.
—Нет.Нет!!
—Напиши.Рустаму будет трудно в первое время.Его надо поддержать.»

И эти слова Светка, наверное, никогда не забудет. В них не было ни упрёка, ни просьбы вернуть её, ни даже тени попытки удержать.
 Только Колькина забота о Рустаме — о человеке, которого он считал своим другом и которому теперь предстояло уехать в другую  жизнь.

И Светке тогда впервые стало по-настоящему страшно от самой себя:
Коля, которого она считала помехой своей любви, оказался тем, кто собственными руками открыл ей дорогу к любимому человеку.

Это было  так благородно,так по - настоящему трогательно и так бессмысленно,потому что та дорога была перекрыта другим,таким же благородным и честным,не предавшим дружбу  Рустамом.



-37-

http://proza.ru/2026/08/26/744