Как аукнется - так и откликнется

                Как аукнется – так и откликнется.

- Рыжий, рыжий, конопатый убил дедушку лопатой, а бабушку кирпичом, и остался не при чём!
    Юрка, упитанный мальчуган, стриженный под машинку, раскраснелся, как помидор, обидевшись на Валькину дразнилку. Ну да, действительно, Юрка был рыжий – и волосы рыжие, и веснушки тоже рыжие, глаза с рыжинкой. Он был немного похож на апельсин. А теперь стал пунцовым от злости.
    Валька – белобрысая девчонка, светлые, выгоревшие на солнце, волосы заплетены у неё в две тоненькие косички с розовыми ленточками. Ресницы у долговязой Вальки были  белёсые, и брови у неё были бесцветные, совершенно незаметные, только надбровные дуги выдавали их местоположение.  Броской красотой Валентина, мягко говоря, не отличалась. Но у неё была интересная особенность – она знала превеликое множество дразнилок, обзывалок и считалок, и применяла их к месту и не к месту, вовремя и не вовремя.
    Вот и сейчас: играли мы в «клёк», играли себе, но, поди ж ты, Валька вдруг решила, что Юрка жульничает. Ей показалось, что он заступил черту, которую прочертила носком сандалета на дорожной пыли, долговязая, вся в цыпках, нога Вальки. И еще Валюшке взбрело в голову, что у рыжего Юрки палка-бита длиннее обычного. А, в общем-то, она просто придирается, хотя и была выше всех нас, ребятишек, на целую голову, и старше, и легко могла выиграть со своими длинными руками и ногами любую игру.
    Юрка, кроме того, что рыжий, был ещё и полноват. Вот тут уж Вальку с катушек сорвало:
  - Толстый пончик съел батончик! Толстый пончик съел батончик! – верещала она.
    Юрик уж и не злился, а готов был разреветься от обиды. А Валька, заметив это, не унималась:
  - Плакса, вакса, гуталин, на носу горячий блин, а под носом клякса, Юрка Долдин -  плакса!
    Рыжий мальчишка, вконец измотанный девчёночьими дразнилками,  был по фамилии Долдин. Валька и это сюда ввернула, громко, на всю улицу исполняла свой коронный номер. Юрка, от бессилия, швырнул в неё пригоршню пыли с мелкими камушками, и убежал через кусты душистого куровника в проулок, лишь бы не слышать этот ненавистный писклявый голос. Валька торжествовала, её блёклая физиономия раскраснелась, чёлка выбилась из-под гребня, а косички с розовыми тряпочками торчали во все стороны. Она, конечно, была довольна своей победой над бедным пацаном, а мы не понимали её радости по этому поводу. Чему радоваться-то? Игра расстроилась, команда рассеялась. Подобрав с травы свои палки и «клеек», мы побрели в конец улицы. Валькин дом тоже был в этой стороне, но она не пошла с нами. Ну и хорошо! Я помню, как она и меня дразнила при всяком удобном случае:
  - Шурка, жмурка – овечья шкурка! На печку забирается, шкуркой укрывается1
    Ну и ладно, день всё равно уже клонится к вечеру, бабушка, наверно, пампушек напекла. Скоро пригонят коров с пастбища, и надо будет Зорянку в сарай спровадить – это входило в мои обязанности. А там и ужинать пора, мы сядем пить чай с вишнёвым вареньем, со сливками и с пампушками, и всё плохое забудется.
      Горка пампушек в тарелке заметно приуменьшилась, стаканы с чаем опустели. Бабуля убирала посуду и смахивала со стола крошки курам.
  - Бабуль, а почему Валька такая вредная!?
  - Какая Валька? Ты о ком? – недоумённо посмотрела на меня бабушка.
  - Валька Митирёва, белобрысая.
  - А-а-а, вот ты о ком говоришь…, знаю я эту Вальку, и мать её знаю, и бабку, - задумчиво произнесла бабушка, глядя в пол, и замолчала, долго-долго рассеянно протирая миску.
  - Бабуль, ты чё? – окликнув бабушку, я вывел её из оцепенения. – Ну её, эту Вальку, только расстроил тебя.
  - Не переживай внучёк, это я о своём задумалась, - ответила бабуля, отложив чистую посуду  на полку,  погладила меня по голове.
    О чём могла задуматься она? Наверно о прожитой  жизни. А житьё у неё было нелёгкое: военные годы, работа в колхозе, дети, внуки. Может быть, она подумала о Валькиной бабушке, но не сказала мне об этом. Про «Карманиху» всякое в деревне  говорят и разносят слухи, украшая их устрашающими подробностями и, порою, небылицами. Бабка Карманиха, в отличии от Вальки, была чернобровая и черноглазая, волосы чёрные как смоль с седыми прядями, выбивающимися из-под цветастой косынки. Маму девчонки Вальки я не видел, говорят, что она в город уехала, устраиваться в жизни. И когда устроится, то и дочь заберёт, но не забрала, наверное не устроилась ещё. Вот и живёт долговязая белобрысая Валюшка со своей бабушкой. Мы, честно говоря, побаивались Карманихи, и поэтому не связывались с Валькой, а то бы уж давно её поколотили. Вот и бабушка моя говорит:
  - Не связывайся ты с этой девчонкой! Что тебе, играть что ли не с кем!?
  - Да я и не связываюсь, бабуль. Она сама к нам пристаёт и задирается.
  - А ты всё равно не связывайся, не отвечай, когда задирается. А то, как бы чего не вышло. Всем известно, что Валькина бабка – Карманова Евдокия знает, мол, всякие заговоры и заклинания, и карты раскладывает. Вот и девка не отстаёт от неё языком-то.
    Видно было, как бабуля моя не на шутку разволновалась, похоже, что и ей досталось от Кармановых.
  - Жадные они и вороватые, если что лежит плохо, то не пролежит долго. Так и норовят в чужую избу нос просунуть, а в свою никогда никого не впускают, - ворчала в полголоса бабушка. – И на язык они ядовитые, сколько от них в деревне народу-то пострадало, и как таких земля носит.
    Бабуля уже перестала греметь посудой, убрала всё со стола, и самовар поставила на загнетку. А меня от пампушек и сладкого чаю  сморило в сон. Я тут же и повалился на лавку в летней кухне, бабушка едва успела подложить мне под голову фуфайку, свёрнутую валиком.

                ***

  - Сорок восемь – половину просим, - появилась откуда-то Валька, когда я утром вышел гулять с куском хлеба, густо посыпанным сахарным песком.
    Какая  досада! Она везде поспевает! Каждой бочке – затычка! И выскакивает всякий раз, как чёрт из табакерки. Вот и теперь – я открыл рот, чтобы откусить смачный кусок, а она – тут как тут! Я и не успел сказать: «сорок один – ем один!». А если я не поделюсь с ней, то она начнёт кричать на всю улицу: «Жадина говядина в чугунке варёная, на огне калёная!», или: «Жадина говядина солёный огурец, на полу валяется, никто его не ест!». Но не успела она выступить с этим номером - я протянул ей шмат хлеба, держа в своей руке. Она широко-широко раскрыла свой крикливый рот и откусила добрую половину моего бутерброда. Хорошо я сделал, что взял кусок побольше, а то бы мне досталось всего ничего. Валька прожевала свой кусок, я доел, что осталось. На улице, кроме нас, никого из ребят нет. Время раннее, и поэтому сидим мы на досках, которые привезли и свалили с грузовика у нового сруба. Сидим и придумываем – во что бы поиграть? Вдруг Валька как вскочит, как закричит:
  - Петька, Петька дурачок, попался на крючок, висит, болтается, только улыбается!
    Оказывается – на деревенской улице появился Петя, Петюнчик, деревенский дурачок. Был у нас в деревне такой парень. Он постарше нас, даже над верхней губой и на подбородке рыжий пушок появился. Росту он был небольшого, ножки кривые и ручки коротенькие. Шаровары на нём надеты задом-наперёд, так, что карман оказался спереди. И майка надета несуразно – голову он просунул в пройму для руки, калоши на босу ногу были невероятного размера. Петюнчик двигался на них, как на лыжах, поднимая пыль. Наверное, дома никого не было, и Пете пришлось одеваться самостоятельно, а этого он не умел. Он вообще ничего не умел. Валюшка обрадовалась хоть какому-нибудь разнообразию, скакала вокруг него и кричала свои кричалки-дразнилки.
    Взрослые жалели его, никогда не обижали. Они говорили, что боженька его по темечку щелкнул, и всегда норовили угостить Петю конфетой, пирожком или булочкой. И он тут же оправлял булочку в рот, даже если был совершенно сыт. Вот и теперь Петюня решил, что его хотят угостить чем-нибудь вкусненьким, и широко улыбался слюнявыми губами. Но мы не могли ничего ему дать – бутерброд уже растворился в наших желудках. А Валька всё прыгала и кричала:
  - Петя, Петя, Петушок утащил большой мешок, мешок разорвался, Петя надорвался!
    Интересно, откуда она знает столько много дразнилок? Сама их сочиняет, наверное. В школе стихотворение читает еле-еле, здесь же – от зубов отскакивает. То ли прыгать Вальке надоело, то ли кричать, но отстала она от Петюнчика, а тот пошёл своей дорогой, одному ему известной, загребая калошами дорожную пыль. Валька вернулась на прежнее место, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и довольная, что сделала своё дурное дело. Я не радовался этой её выходке, но и  говорить против ничего не стал – потому что бесполезно.
    Ну что же, день продолжается, стало припекать, и решили мы отправиться на нашу речку – Кутулук. Речушка была маленькая – курица перепрыгнет, но у мосточка было место, где купались, обычно, деревенские ребятишки. Здесь бережок был песчаный, и вода хорошо прогревалась. Побежали мы наперегонки по дорожке, что к мостику ведёт. На ходу стягиваю с себя футболку, скидываю сандалии, снимаю школьные брюки. Почему школьные брюки-то, а потому, что их надо было донашивать. В школу уже не оденешь – коротки стали, и к тому же одна штанина чернилами залита из чернильницы-невыливайки. Вот я и донашивал штаны на летних каникулах. Раздевшись, в одних только сатиновых трусах прыгаю в воду, а Валька ещё возится со своим платьем, пытаясь расстегнуть пуговку, которая сзади. Эти девчонки всегда себе мороку выдумывают, неужели пуговки нельзя было пришить спереди. Или Валюшка, как и Петюнчик, надела платьице задом наперёд? Но вот мы уже оба плескаемся в реке: я загорелый, как шоколадка, а Валька бледная, несмотря на то, что она, как и все ребятишки постоянно на улице. Водичка тёплая, чистая, мальки стайками кружатся у ног. Вдруг я заметил, что по тропинке кто-то идёт к речке. Солнце светило как раз с той стороны, и человека было не разглядеть. Уже на речном склоне увидел я, что это Карманиха идёт, и в руке у неё не суковатая палка – посох, а что-то вроде хворостины. Ничего доброго я от этого не ожидал, и поэтому спрятался под мосток, в камыши. Валька шустро выскочила из воды, и принялась натягивать платьишко на мокрое тело, это у неё плохо получалось. И, даже не одёрнув подол до конца, она попыталась улизнуть от своей бабки и её хворостины.
  - Валькя! Сколькя раз табе говорила – не замай гаманок! Куды пятак подевала, скрала поди!? Ах ты шишига этакая! Вот я тебя ужо хворостиною-то! – кричала Карманиха. Глаза её гневно сверкали из под цветастого платка, прутик свистел в воздухе. Валька взвизгнула и пустилась наутёк, а Евдокия Карманова за ней, посылая вслед ругательства и обещания страшной кары за содеянное.  Оказывается, Валька стащила пятак из бабушкиного кошелька, который на комоде лежал. Вот почему мы позавчера видели её с кульком карамелек из сельпо. Она их уплетала, причмокивая, предварительно крикнув ещё в дверях магазина:
  - Сорок один – ем один!  Ам, ам никому не дам!
    А теперь она улепётывала, но куда она убежит!? Уж дома-то ей всыплют по полной!

                ***

    «Как аукнется – так и откликнется» - говорила моя  бабушка. Так оно и вышло. Уже когда я был в городе солидным взрослым человеком, начальником производства на заводе, от деревенских я узнал, что Валька, Валентина, вышла замуж. Взял её мужчина из соседнего села, работящий, негрубый, выпивал, правда, немного. Но кто ж нынче не пьет!? Валюшка Карманиху свою схоронила, и жила в её дому, с мужем. И родился у них мальчик, Саньком назвали. И был этот Санёк, как Петюнчик. Долго не мог научиться ходить и самостоятельно кушать. Говорить стал очень поздно и картавил сильно. В школу, конечно, его не взяли. Школьная программа ему не по силам оказалась. Но, зато, деревенские мужики, ради смеху, научили его ругаться матом и пить водку. Вот тогда-то и вспомнились мне Валькины дразнилки и обзывалки. И Валентина, наверное, это тоже помнила, но молчала теперь, а что она скажет. И мы её не попрекали этим, а, даже, немного жалели. И её Санька жалели, и не обижались на него, когда он крепко ругался и выпрашивал водки.
    Вот так в жизни-то бывает -  Бог ничего не забывает!