Горячий сырой не бывает!

                Рассказ
               
                1. Утопленник
     - Леонтич утоп! – выпучил подёрнутые пеленой круглые глаза Гаврюша. Его белое яйцевидное лицо не выделялось на свежевыбеленной стене кабинета начальника винцеха райпищекомбината. И если бы не пылающие сквозь серую пелену красными прожилками глаза, нельзя было бы определить, откуда свалился на Учу Михайловича Кобриадзе, на его чёрную курчавую голову, этот вопль безысходности.
    - Как, то есть, утоп?! – оторопел начальник.
    - Натурально, в цистерне.
    - Гаврила Степаныч, подойди, дыхни!
    - Уча Михайлович, мы, конечно, обедаем под акацией в тенёчке не без чекушки…
    - И?
    - Ну, Леонтич полез в бочку с кружкой набрать сусла запить, и свалился. Ни кружки не видать, ни Леонтича.
    - Вах! - смуглое лицо Кобриадзе вдруг приняло бордовый оттенок лакированного стола, за которым он сидел, пышные длинные усы решили тут же нарушить закон земной гравитации – встали торчком. Уча Михайлович выпрыгнул из-за стола, громко причитая по-грузински, отстранил судорожным движением руки с пути вытянувшегося по струнке слесаря и бросился в приёмную.
    - Аллочка, вызывай «скорую»! – крикнул на ходу секретарше и побежал к бочкам-цистернам во дворе цеха. Следом за маленьким колобкообразным начальником мерил длинными ногами пространство приёмной длиннобудылый Гаврюша.
    - Аллочка, «скорую»! – бросил перепуганной секретарше, которая уже крутила диск телефона. Та только махнула ему вслед рукой.
    - Напрасно вы, Уча Михайлович, мы не алкаши! Так, для аппетиту, чекушечка… - возражал слесарь, нагоняя начальника.
    - Откуда ты знаешь по-грузински?! – удивился тот, не сбавляя хода.
    — Вот именно, откуда? Не знаю я по-вашему! -  возмутился Гаврюша.
    Рядом с бочками, крышка люка одной из которых был отвалена и в него, вися на железной приваренной к цистерне лесенке заглядывало трое рабочих, варёным раком краснел пожарный щит. Уча Михайлович схватил багор, Гаврюша – зачем-то ведро.
    - Слазь, вашу мать! – заорал начальник. Рабочие спелыми яблоками ссыпались на землю. С багром наперевес Кобриадзе вкатился наверх. Направляя длинное орудие в небольшое отверстие люка, Уча резко подал рукоятью назад. Что-то звякнуло вначале, следом - глухой стук о землю. Оглянулся. Гаврюша лежал, раскинув руки в стороны, рядом с пожарным ведром. Он лез с ним по лестнице следом за начальником, и тот угодил багром ему под дых.
    Фельдшер «скорой помощи» и Кобриадзе метались между недобрым вестником и Леонтичем, лежащим рядом с напарником в луже винного сусла с намертво зажатой в руке жестяной литровой кружкой. Руки-ноги, искусственное дыхание. Наконец фонтанчик-струйка сусла брызнул в лицо фельдшеру. Впалая грудь Гаврюши мехами заходила под ладонями начальника. Уча Михайлович воздел руки к небу и разразился короткой грузинской фразой.
     - Да, слава богу, живы! – повторил Гаврюша. Он повернул голову к напарнику и спросил:
    - Ты, Леонтич, как?
    - Пойдёт… - ответил «утопленник», задумчиво рассматривая облака над собой. – А ты?
    - Ништяк!
                2. Перекус
    - А всё ж-таки вы, Николай Леонтьевич, лучший у нас слесарь, - чесал затылок Кобриадзе. – И по механике, и по сантехнике, и с электричеством на «ты», - загибал короткие толстые пальцы на широкой ладони.
    - Та не, Уча Михайлович, пусть Гаврюша сходит, - отнекивался недавний «утопленник», подпирая плечом дверной косяк в кабинете начальника винцеха. Его сморщенное прищуром бронзовое от загара лицо, обращённое к потолку, выражало вялое недоумение, будто на ровной побеленной поверхности что-то непременное отсутствовало.
    - Гаврюша, Гаврюша… Вах! Что Гаврюша? Баламут! – нашёл, наконец, Кобриадзе слово. – А это председатель городского суда! Надо всё сделать по уму.
    Слесарь продолжал недоумённо изучать потолок.
    - Ну, хорошо! – рубанул ребром ладони воздух начальник. – Баллончик выдержанного вина со склада.
    - Трёхлитровый, - увидел всё же на потолке то, чего не хватало, слесарь.

    Леонтич таких унитазов ещё не встречал: высокий, блестящий золотистым фаянсом, с такого же цвета крышкой, по верху которой плелись красноэмалевые розы.
    - Финский, - наблюдала за работой мастера дородная дама, пышные формы которой аппетитно облегал шёлковый халат, тоже золотистого оттенка с переплетающимися стеблями красных роз. – Вы, Николай Леонтьевич, уж, пожалуйста, аккуратнее.
    - Да я понимаю, Валентина Николаевна, вещь дорогая… Всё будет как надо!
    Через полчаса Леонтич мыл руки под краном в ванной, а судья нахваливала через открытую дверь из зала его работу:
    - Уча Михайлович сказал, что вы лучший слесарь в цеху. Теперь и я это вижу…
    - Ну, дак, фирма веников не вяжет! – откликнулся мастер.
    - А теперь, уважаемый Николай Леонтьевич, прошу в зал.
    Под радугой хрустальной люстры, на которую щедро сыпало лучи через широкое окно летнее солнце, стоял большой краснодеревянный стол, покрытый такой белой скатертью-салфеткой, что от неё тоже отражались солнечные лучи и слепили глаза.
    - Перекусим?! – спросила хозяйка тоном, не терпящим возражения, и проворно для пухлой руки сорвала салфетку со стола.
    Боже! На огромном хохломой расписанном блюде вздымал зажаренные крылья, будто хотел взлететь, гигантский гусь. На золотистой корочке туши выступали капельки жира. Рядом источал холодную росу (только что из холодильника!) осанистый хрустальный графин на литр водки. Леонтич почувствовал, что и уголки его рта увлажнились – слюнки потекли. Сияли белизной рюмки и столовые приборы на двоих. В плетёной корзинке дожидалась едоков пирамида нарезанного белого хлеба.
    - За ваши золотые руки! – провозгласила женщина тост и опрокинула, раскрыв ярко накрашенные губы, в себя стограммовую стопку. Мастер не возражал и не отставал. Гуся ломали руками, а он всё как-то не уменьшался.
    - А теперь, уважаемая Валентина Николаевна, давайте за любовь!
     - А давайте, давайте, - хихикала дама, хлопая тяжёлыми крашеными ресницами. «И сколько ж ей лет? - думал Леонтич. – Такая пухленькая – не разберёшь. Наверное, как мне: сороковник плюс-минус. И такая душевная, добренькая! Не то что моя Клава – худюка-злюка…».
    Вздрогнули за любовь. И тут вертлявый чёртик на дне рюмки слесаря вытянул свою мохнатую лапку к причмокивающему мужику и дёрнул его за язык.
    - Валентина Николаевна, - обратился задумчиво улыбающийся Леонтич, - вы не замужем, я тоже, можно сказать, одинокий. Ото ежели промеж нас сейчас что-нибудь получится, так никто и не узнает, а узнает, так не осудит. А?
    Что произошло затем, он и не понял. Но остатки жирного гуся оказались на его голове, стул под ним подпрыгнул, и мастер поехал задом по паркету, вылетел к туалету, ухватился за его дверцу, та распахнулась и в свою очередь лягнула мужичка. Леонтич крутанулся на месте, подскочил, потерял равновесие и с размаху шлёпнулся на новый унитаз, завалив его на бок.
    - Финский! – визжала подбежавшая с подносом из-под гуся в руках хозяйка, - Свинья! Уча Михай-ло-вич...!
    - Нет, Уч-ча человек! – возразил мастер. Металлический поднос во второй раз, на сей раз без гуся, осуществил жёсткую посадку на больную голову Леонтича.
                3. Мёд
     На выходных беспощадное солнце жарило, казалось, ещё злее, с самого утра. Но что делать? Клава послала со списком продуктов на базар, надо было перед ней реабилитироваться. Под торговыми навесами была тень, однако в не продуваемых ветрами рядах стояла духота. Она усиливала, обостряла разнообразные запахи продаваемой снеди: овощей, фруктов, рыбы, колбас, сала, битой птицы, молока, творога, пряностей и ещё бог весть чего. Постепенно записанные на клочке бумаги Клавиной рукой продукты материализовывались в объёмистую, «мечта оккупанта», кирзовую сумку Леонтича. Когда список был исчерпан, слесарь расстегнул металлический барашек тряпичного кошелька и заглянул в него. Да, на пиво оставалось.
    У пивной бочки на выходе из рынка очередь ещё стояла не большая, и довольный Леонтич пристроился. Вот и вожделенная пенная в руках. Холодная, освежающая! Смаковал, удовлетворённо обводя взглядом ряды базара, и… поперхнулся. Глазам не поверил – знакомый Ванька-цыган в укромном углу торговал мёдом! Слесарь быстро допил пиво и скорым шагом направился туда.
    - Натуральный мёд! Горный адыгейский мёд! Всё лечит! – утробным голосом зазывал покупателей, пряча глаза за широким кудрявым чубом, а ухмылку – в буйную чёрную бороду, широкоплечий цыган в синей холщовой рубахе и смоляночёрных широких штанах, подпоясанный красным кушаком. Перед ним на перевёрнутых деревянных яблочных ящиках стояли рядами банки и баллоны разного объёма и разнообразных оттенков.
    - Привет, адыгеец! – поздоровался подошедший Леонтич.
    - А, Мыкола, здоров!
    - Иван, - ехидно продолжал слесарь. – Отродясь у цыган пасек не было! Ты же всю жизнь торгуешь собачьими цепями, косами, лопатами да сапками. Откуда у тебя мёд?!
    - Тихо, тихо, Колян!.. – испугался торгаш.
     - Та всё равно у тебя пока покупателей нет. Колись!
    - Азька! – позвал цыган. Из-за груды пустых картонных ящиков показалась грязная голова девочки-подростка с нечёсаными, торчащими во все стороны волосами, на лице с заспанными плутовскими глазами застыло плаксивое выражение. – Поторгуй тут поки, сама знаешь, шо почём, а я с дядей Колей ненадолго домой схожу.
    - Здрасьте! – сказала девочка, бегая шустрыми слезливыми глазками по лицу Леонтича.
    - Ходым, Мыкола! – пригласил Иван. Подворье его было рядом.
    Во дворе на высоком костре висел на рогатинах огромный чан, от бурлящего содержимого которого умопомрачительно сладко пахло. Проворный цыганчонок лет четырнадцати мешал длинным деревянным веслом варево. Время от времени он клал деревяшку рядом с собой на землю пыльного, замусоренного двора, брал охапку поленьев из кучи нарубленных дров возе стены большого из белого кирпича дома и подбрасывал их в огонь. По двору носились друг за другом ещё с полдюжины разнокалиберных цыганчат.
    - Борька, мамка скилько вже влыла? – спросил у сына Иван.
    - Та пьять, - ответил «кашевар», не повернув к вошедшим и головы.
    - Шо, опять, чёрт рогатый, привёл этого алкаша! – затараторила необъятная женщина в цветастой блузке, спуская себя и свои многочисленные, змеями шелестящие юбки по ступенькам высокого цементированного крыльца.
   - Здравствуй, Зина! – подал голос Леонтич.
    Кипя недовольством, женщина подошла к чану, вынула из безмерного кармана верхней юбки флакончик и вылила из него что-то ароматное в варево. Дав подзатыльник Борьке, приказала:
    - Крути шибче!
    - Ото бачив? – обратился к гостю Иван. – Цэ мы варымо мёд. Патока, мята и духи для аромата. Разные духи – разный мёд. Горный, адыгейский, целебный!
    - Ну, вы, цыгане, даёте! – присвистнул Леонтич.
    В доме не было полов, вернее, были – земляные. На кухне, где они пили самогонку, горкой лежали пепел и остывшие уголья костра, на котором здесь варилась и жарилась еда И выпить-то успели всего поллитровку, как ворвались Зиныны юбки и вымели собутыльников во двор. Леонтич летел с крыльца, балансируя своей сумкой с покупками. Возле чана он взмахнул ею, и овеществлённый список Клавы – помидоры, огурцы, баклажаны, колбаса, сало, лук, чеснок – нырнул из «мечты оккупанта» в кипящий «мёд».
    - Что ж теперь? – сокрушался гость, недоумённо глядя в пустую кирзу.
    - А ничё, Леонтич, - давилась хохотом цыганка. – Адыгейский мёд будет!
                4. Жмурик
    - Не, Уча Михайлович, я к жмурикам не пойду. Сам чуть жмуриком не стал, когда заявился домой с базара с пустой сумкой – вы Клаву мою знаете, – отнекивался Леонтич. – Пусть вон Гаврюша пойдёт.
    - Что Гаврюша, вах! – убеждал начальник цеха. – Баламут он. Ну и что, что морг, все там будем, дорогой. Вы покойников и не увидите. Тамошние сантехники водопровод уже починили, осталась тонкая работа, для таких мастеров, как вы, Николай Лентьевич: настроить оборудование в этой, как они её называют, обмывочной, что ли… Два баллончика выдержанного со склада.
    - Трёхлитровых! – уточнил на всякий случай слесарь. -  И вечером после работы схожу.

    - Ну, я пошёл. Всё сделал, - доложил Леонтич охраннику, сидящему за столиком внутри небольшой галереи, ведущей в основное помещение морга.
    - Угу, - согласился грузный пожилой мужчина, дожёвывая очередной бутерброд. И тут раздался мерный глухой стук.
    - Стучат, - констатировал Леонтьевич, не сводя глаз с двери мертвецкой. – Это к вам, - он повернул голову в сторону охранника, но тот с застрявшим во рту бутербродом уже лежал без чувств на кафельном полу возле стола.
    Слесарь подошёл к двери, в которую стучали, и беззаботно спросил:
    - Кто там?
    - Леонтич, ты?! – раздался из-за двери загробный голос. – И тебя привезли?
    - Что значит «привезли»? Я сам пришёл, - оскорбился слесарь. – А там кто?
    - Леонтич, не узнаёшь? Это же я, Гаврюша! Выпусти, замёрз, как цуцик.
    Николай Леонтьевич долго подбирал ключ с вязанки, снятой с ремня всё ещё лежащего в обмороке охранника. А когда дверь подалась, перед ним предстала, действительно, жердь Гаврюши, замотанная в белую простыню. Зубы его пробовали на прочность друг друга.
    - Ты что тут делаешь? – в лоб спросил изумлённый напарник.
    - А ты?
    Когда выяснилось, что у Леонтича здесь была шабашка, а пока тот работал, привезли бездыханного Гаврюшу, схватившего оголённый провод у себя дома – проводил освещение в курятник, чтобы хохлатки и ночью неслись, - «воскресший» всё возмущался:
    - Наверно ж и пульс щупали, и сердце слушали, могли точно определить. Нет, сразу катить в морг! Леонтич, у тебя нет согреться?
    Слесарь приподнял за горлышко из кармана робы бутылку. А через пять минут за столом откачанного охранника раздавался дружный хохот. Закусывали оставшимися бутербродами. Леонтич дал Гаврюше свою рабочую куртку, охранник – казённые белые тапочки и белые дежурные штаны санитара. В таком одеянии тот предстал дома перед скорбящей семьёй поздно вечером. После истерик шока, страха и радости Вера крепко обняла вновь обретённого муженька, потянула носом и тут же отстранилась.
    -  Фу-у-у! На том свете тоже наливают?
    - Вера, если бы ты знала, как там на полке холодно!..
    - Паразит!

                5. Наполеон
    Напротив базара на забетонированной четырёхметровой насыпи, на которую вели ступеньки, разместились в ряд тир, телеателье и, между ними, шашлычная. Работал в ней чёрноволосатый и носатый, пепельно смуглый, от горшка два вершка Наполеон.
    - Нате, смотрите! – вытащил он из нагрудного кармана чёрной рубашки паспорт, который всегда носил с собой для таких случаев. Развернул на странице с ФИО и завертел документом перед носами посетителей. Этот аттракцион повторился с Леонтичем и Гаврюшей, наверное, уже в сотый раз. Но они вновь удивились дуэтом:
    - Точно!
    В паспорте значилось: Наполеон Ашотович Мхитарян.
    - За Бонапарта! – предложил Леонтич. Достал из-под высокого круглого столика, за которым они ели шашлыки, трёхлитровый баллон и разлил вино по стаканам. Ещё один такой же баллон, но пустой, стоял там же.
    - Наполеон-чик! – разнеслось ласковое снизу, на улице. И вот уже обладательница сладкого голоса поднимала по ступенькам к шашлычной своё тело гиппопотамши. Собутыльники не успели спрятать ни стаканы, ни баллон, и женщина, руки в боки, застыла перед троицей. Чуть ли не половина Гаврюши возвышалась над столиком, Леонтичу он был по грудь, а Наполеон едва доставал до него вспотевшим лбом.
    - Роза, ты чего? – дипломатично вступил в разговор Леонтич. – Понимаешь, я в бочке утоп, а Гаврюшу, вон, током убило. Уча Михайлович угостил, вот и восстанавливаемся.
    То ли дипломат был никудышний, то ли не продумал демарш, только Роза схватила со стола недопитый баллон и швырнула его за спину. Он со звоном разбился об асфальт улицы, и кроваво красная лужица заискрилась лучами воскресного солнца.
    - Роза, Роза, дорогая, без рук! - спрятался за спинами Гаврюши и Леонтича шашлычник.
     Супруга выхватила оттуда его за шкирку, перехватила под мышку и ласково произнесла:
    - Наполеончик, домой!
    Тот не сопротивлялся. Роза спустилась по ступенькам и зашагала с безвольно повисшим под мышкой мужем по улице, что-то выкрикивая по-армянски.
    - И никакие мы не алкаши! – обиженно бросил ей в след Гаврюша.
    - Ты и по-армянски знаешь?! – удивился напарник.
    - Да ты что, откуда? -  парировал Гаврюша.
    - А шашлык у тебя, Бонапарт, сырой! – крикнул Леонтич транспортируемому Наполеону. И у того вдруг прорезался голос:
    - Слушай, шашлык горячий?
    - Ну! – разом кивнули головами Гаврюша и Леонтич.
    - А горячий сирой не бывает!

                (Иллюстрация автора)