Душелов-12. Старое досье

Пролетело несколько дней. Артём сидел в тесном закутке архива «Особой жандармерии», пил восточный кофе из маленькой жестяной кружки и рассматривал старую фотографию из досье тысяча девятьсот двадцать второго года.

На снимке была благовидная женщина средних лет, с добрыми глазами, в старомодном чепчике и с веером в руке. Постановочное фото начала прошлого века, сделанное для семейного альбома и непонятно каким образом попавшее в досье жандармерии.

Так, глядя на неё, и не скажешь, что это одна из сильнейших ростовских ведьм, да ещё и, по слухам, до сих пор живёт и здравствует. В досье не было ни даты смерти, ни отметки о ликвидации — только сухая строчка: «Пропала без вести после инцидента 1922 года».

Артём провёл пальцем по шершавому краю снимка, будто надеялся нащупать за ним что-то большее, чем просто выцветшую эмульсию. И в этот момент в закуток заглянул Никодим Евсеевич.

— Авдотья! Старая плутовка! — Ну что, разглядываешь? — спросил он, поправляя очки. — Думаешь, по глазам угадаешь, где она прячется?

— Пытаюсь, — честно признался Артём. — В этих делах должна быть зацепка. Может быть, даже она сама её оставила.

Архивариус хмыкнул, потом кивнул, будто принял какое-то решение.

— Ладно. Пойдём. Я тут кое-что покажу. Только сначала уточню у Рысина.

Он исчез за стеллажами, а через несколько минут вернулся, уже не такой рассеянный, как обычно, а собранный, почти деловой.

— Пошли, — коротко бросил он. — Есть способ посмотреть не глазами, а… глубже.

Они прошли через три запертых отсека, мимо шкафов с табличками «Доступ по спецразрешению», и оказались в дальнем углу. Там, в полумраке, стояла ещё одна допотопная установка, на этот раз не микроскоп: массивная, отлитая из потемневшего металла, она напоминала одновременно старинную лампу с абажуром и старый фотоувеличитель, только вместо линзы в центре был сложный узел из колец и пластин.

— Древняя вещица, — тихо сказал Никодим Евсеевич, будто боялся разбудить сам аппарат. — Много раз доработанная уже в наше время. Так сказать, под наши нужды.

Артём покосился на бронзовые детали, на замысловатые насечки, похожие на руны, и невольно потёр левую руку — она привычно зудела, когда рядом была магия.

— Что это? — спросил он.

— Установка для полного погружения, — ответил архивариус. — Не просто просмотр снимков, а… проживание. Если, конечно, у тебя хватит выдержки.

Артём сглотнул, но кивнул.

— Готов.

Никодим Евсеевич указал на низкий табурет у аппарата.

— Садись. Сейчас покажу, как это работает.

Он взял досье ведьмы и вытащил из него все семь чёрно-белых фотографий, имевшихся в деле: фото дома с разных ракурсов, а также фото комнат. Затем, действуя с неожиданной ловкостью, принялся прилеплять их к бронзовому абажуру, каждый снимок — под определённым углом, строго по отметкам, будто собирал мозаику из мгновений.

— Видишь? — бормотал он, прилаживая последний снимок. — Тут важен порядок. Не просто кадры, а последовательность. Память любит порядок.

Когда все фотографии заняли свои места, архивариус выпрямился, отряхнул руки и посмотрел на Артёма.

— Сейчас будет… непривычно, — предупредил он. — Держись за реальность. Если почувствуешь, что тебя утягивает — просто скажи слово «свет». Я сразу выключу.

Артём снова кивнул, хотя внутри всё сжалось.

— Я готов.

Никодим Евсеевич медленно повернул крупный старый выключатель. Бронза глухо загудела, фотографии на абажуре вспыхнули тусклым светом, и этот свет вдруг перестал быть светом — он стал пространством.

Мир рассыпался на полосы, как старая киноплёнка, и собрался заново.

Артём очнулся в доме — в чужом, но странно знакомом. Пахло воском, сухими травами и чуть-чуть — дымом. Он стоял в просторной гостиной, где мебель была тяжёлой, резной, а на стенах висели гобелены с выцветшими узорами. За окном темнел вечер, и в его сумерках что-то двигалось.

И тут дверь с треском распахнулась.

В дом ворвались трое. Рязанские рожи бандитов, грубые тулупы и глаза, горящие жадностью. По всему видно, что не собираются церемониться.

— Ищи деньги, Серж! — рявкнул один, махнув небольшой дубинкой на старинный шкаф. — У старой клячи должно быть и золото!

Самый молодой и веснушчатый бросился к шкафу и начал сноровисто выкидывать вещи прямо на пол.

В этот момент из боковой двери вышла та самая женщина с фотографии. Только теперь в её глазах не было доброты — в них была сталь, холодная и безжалостная, будто в них отражался лёд всех забытых зим.

— Вы пришли не туда, — спокойно сказала она.

Бандиты замерли лишь на секунду, а потом бросились вперёд.

То, что произошло дальше, Артём видел будто сразу со всех сторон: и как наблюдатель, и как участник, и даже как сам дом, который вдруг ожил. Ведьма не подняла руку, не выкрикнула заклинание — она просто… изменила воздух. Пространство вокруг неё стало густым, как смола, и бандиты, рванувшиеся к ней, вдруг замедлились, будто попали в вязкое течение.

Первый, тот, что кричал про золото, сделал шаг — и его нога будто провалилась в пол. Доски под ним вспучились, словно живые, и обхватили сапог, как когти. Он закричал, когда тень, отделившаяся от угла, обвила его руку, вытягивая из неё тепло. Его крик стал хрипом, а потом и вовсе оборвался. Второй, высокий, как жердь, с колючим взглядом и худыми скулами, попятился, но пол под ним стал скользким, будто натёртым воском, и он рухнул на колени. Но не успел подняться: из трещин в паркете полезли тонкие нити, похожие на корни, и оплели его ноги, поднимаясь всё выше, стягивая, сдавливая, лишая возможности дышать. Его глаза расширились, в них застыл ужас, который уже не мог вырваться наружу.

Третий, тот, что с веснушками, попытался убежать, но дверь перед ним не открылась — она будто растворилась, оставив только серую пустоту. Он рванулся к окну, но стекло потемнело, стало непрозрачным, как обсидиан, и отразило его собственное лицо — искажённое, чужое, будто он уже не принадлежал этому миру.

Ведьма подошла к ним, не торопясь, и каждое её движение было как удар метронома — чёткое, неотвратимое. Она что-то прошептала, и воздух в комнате дрогнул, как струна. Бандиты закричали, но крики их звучали уже не в этом мире — они уходили куда-то вниз, в пустоту под половицами, в темноту за стенами.

Она подняла руку, и тени, до этого лишь скользившие по углам, собрались в плотный вихрь вокруг неё. Вихрь закружился, набирая скорость, и в его центре вспыхнул холодный свет. Ведьма сделала шаг, и вихрь ударил по бандитам не как ветер, а как ледяная волна, смывающая всё лишнее.

Когда вихрь рассеялся, в комнате остались только тёмные пятна на полу — и ни одного тела. Только тишина, тяжёлая и густая. Дом снова стал обычным, будто ничего и не было, тёмные пятна, быстро впитывались в доски, остался лишь легкий запах озона, похожий на тот, что стоял в архиве.

Ведьма подняла голову, будто почувствовала чей-то взгляд — может, взгляд самого времени, — и на мгновение её глаза встретились с глазами Артёма. В них мелькнуло понимание: она знала, что её видят. И в этом взгляде было не зло, а усталость — усталость человека, который слишком долго держал мир на плечах. Она сделала шаг к окну, и город за стеклом начал меняться: улицы стали незнакомыми, дома — другими, а небо — чужим. И в тот момент, когда она переступила порог, её фигура дрогнула, как отражение в воде, и исчезла.

Не растворилась, не растаяла — именно исчезла, будто её никогда и не было в этом времени.

Свет снова вспыхнул, и Артём очнулся в архиве. Перед глазами плыли круги, в ушах звенело, а левая рука горела.

Никодим Евсеевич сидел напротив, смотрел внимательно, не моргая.

— Ну? — тихо спросил он. — Что видел?

Артём медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу и только потом понял, что пальцы у него холодные, будто он только что вернулся с мороза.

— Видел, — хрипло сказал он. — Видел, как она их остановила. И как… исчезла. Не сбежала. Не спряталась. А именно стёрла себя из этого времени.

Архивариус кивнул, будто это было именно то, что он и ожидал услышать.

— Да, — тихо подтвердил он. — Она не пропала. Она ушла туда, где её не найдут. Но след остался. И знаешь, что самое важное?

— Что? — спросил Артём.

— След этот не для всех. Он для тех, кто умеет смотреть. И для тех, кто готов заплатить за взгляд.

Артём помолчал, потом спросил:

— А цена?

— Память, — просто ответил Никодим Евсеевич. — Каждое такое погружение забирает кусочек прошлого. Немного. Но навсегда.

Артём посмотрел на фотографии, всё ещё приклеенные к абажуру. Теперь они казались ему не просто снимками, а ловушками для времени.

— Значит, — медленно сказал он, — если мы хотим её найти… нам придётся идти по этим следам. И платить.

Архивариус снова кивнул.

— Именно.

— Шушера эта бандитская взялась неизвестно откуда и спугнула её. А наши были уже на подходе, должны были арестовать, — сказал Никодим Евсеевич со вздохом. — И наводка была точная, и артефакты... Она ведь гадина, за месяц «до» начальника отдела изничтожила, а «ОЖ» такого не прощает...

Дверь хлопнула, и в помещение, словно порыв рыжего ветра, влетела Яна.

— Артём, собирайся, кажется, мы нашли тех, кто провоцирует змеелюдов!

предыдущая глава: