Мемуары палача. Рабочие инструменты

Обезглавливание (теоретически) считалось «благородным» и «милосердным» методом смертной казни по сравнению с повешением. Поэтому в течение многих столетий аристократам рубили головы, а простолюдинов вешали.

Но это лишь теоретически – в а реальности обезглавливание топором (так казнили на Руси, в скандинавских странах и в старой недоброй Англии) было и намного менее эстетичным… и намного менее милосердным.

Ибо при повешении потеря сознания наступала за минуту-две… а милосердное обезглавливание топором требовало высокой точности удара… что случалось далеко не всегда.

Нередко для отсечения головы требовалось три, пять и даже десять и более ударов топора, что превращало казнь в жуткое истязание. Поэтому в ряде стран (Испания, Франция, многие земли Германии) с самого начала для казни использовался не топор, а длинный тяжёлый двуручный меч, а казнь поручали профессионалам, ещё в юности овладевшим искусством меча.

Поначалу для этой цели использовали обычные боевые мечи. Они всегда были под рукой у стражи или у самого палача. Но боевой меч, созданный для колющего (пехотный) или рубящего (кавалерийский) удара в бою, был не самым удобным инструментом для обезглавливания.

Его баланс, длина и форма клинка были рассчитаны на фехтование, а не на один-единственный, идеально точный и сильный удар по неподвижной цели. Палачу требовалось недюжинное мастерство, чтобы с одного раза прервать земной путь осуждённого. Осечки случались часто, превращая «милосердную» казнь в мрачное и затяжное действо.

Именно поэтому со временем и появился особый инструмент, предназначенный исключительно для этой уникальной работы — меч палача. Который не был оружием в привычном смысле слова, хотя и был создан на основе двуручного меча средневекового конного рыцаря.

Меч палача был хирургическим инструментом правосудия, машиной для идеального обезглавливания, в которой всё было подчинено одной-единственной цели: быстро, эффективно, красиво (любая казнь была спектаклем для публики) и, насколько это возможно, «гуманно» лишить человека жизни.

Хотя обезглавливание как вид казни было известно ещё в Древнем Риме (там головы рубили кавалерийским мечом, а особо гнусным преступникам топором мясника), специализированный меч палача — изобретение намного более позднее. В Европе он начал входить в обиход примерно в XII-XIII веках, а свою классическую, узнаваемую форму обрёл к XIV-XV векам.

Именно в это время, в позднем Средневековье, юриспруденция и ритуалы, связанные с ней, стали более формализованными. Появилось и понятие «меч правосудия» — богато украшенный клинок, который был не оружием, а символом власти судьи или монарха. Со временем эти два понятия — символический «меч правосудия» и вполне реальный меч палача — слились воедино.

На первый взгляд, меч палача был похож на обычный двуручный меч конника, от которого он и произошёл. Длинный, тяжёлый, с массивной рукоятью. Но при ближайшем рассмотрении различия были очевидны.

Самое заметное — это остриё. У меча палача оно было не заострённым, а закруглённым или даже плоским, как у отвёртки. Ибо этот меч не был предназначен для укола – он был создан исключительно для рубящего удара.

Клинок палаческого меча был прямым, широким и тяжёлым. В отличие от боевых мечей, на нём часто отсутствовал дол — продольное углубление, предназначенное для облегчения клинка.

Ибо мечу палача не нужна была лёгкость, ему, наоборот, нужна была масса. Чем тяжелее был клинок «меча правосудия», тем больше инерции он приобретал при замахе и тем мощнее был удар. Баланс меча был смещён далеко вперёд, к острию, что также увеличивало силу удара.

Особое внимание уделялось качеству стали и заточке меча. Мечи палача изготавливали лучшие оружейники Европы, и стоили они огромных денег. Огромных потому, что сталь должна была быть высочайшего качества, чтобы клинок не сломался и не погнулся в самый ответственный момент.

Заточка палаческого меча была как у лучшей бритвы. Перед каждой казнью палач тщательно правил лезвие, доводя его до идеальной остроты. От этого напрямую зависела его репутация и, в конечном счёте, жизнь (палачей-неумех нередко убивала толпа прямо на эшафоте – и никакая стража не помогала).

Мечи палача часто богато украшались (не мой случай –  я сторонница простоты и даже минималищма). На их широких клинках гравировали сцены казней, изображения колеса правосудия, распятия, имена святых. Часто наносили и назидательные надписи на латыни, цитаты из Библии или девизы, напоминающие о неотвратимости наказания.

Например: «Когда я поднимаю этот меч, я желаю грешнику вечной жизни» (ибо смертная казнь – обязательная епитимья для преступника). Эти мечи были не просто орудиями труда, а сакральными объектами, символизировавшими божественное правосудие, вершимое руками человека.

Работа палача была не ремеслом, а искусством, которому палачи с младых ногтей обучали старших сыновей (ремесло палача было обычно наследственным). И владение мечом было вершиной этого мрачного (но великого) искусства.

Удар палача должен был быть не только сильным, но и очень точным. Палачу нужно было найти очень узкий промежуток между позвонками, чтобы исполнить приговор одним движением (или уметь концентрировать энергию – мой случай).

Небольшое отклонение в сторону — и клинок мог превратить казнь в мучение. Приговорённый, стоя на коленях, часто инстинктивно дёргался в последний момент, что ещё больше усложняло задачу (именно поэтому им завязывали глаза, а палачи часто шли на обман, как во время моей якобы казни).

По этим причинам, профессия палача была наследственной. Секреты мастерства передавались от отца к сыну. Юный подмастерье годами учился, сначала оттачивая удары на манекенах, а затем ассистируя отцу на казнях.

Палач должен был отменно знать анатомию (многие палачи подрабатывали лекарями, зарабатывая в разы больше, чем на основной работе), чувствовать свой меч, уметь сохранять хладнокровие перед лицом смерти и рёвом толпы.

Хороший палач, способный выполнить свою работу одним ударом, ценился на вес золота. Его (это была чисто мужская профессия, хотя некоторые активные дамочки умудрились и в неё проникнуть) приглашали в разные города (и даже страны), и платили немалые гонорары.

Однако даже у самых опытных мастеров случались осечки. Причин могло быть множество. Плохо заточенный меч, нервное напряжение, неожиданное резкое движение жертвы… многое могло случиться и случалось.

Такие случаи вызывали ярость толпы, которая могла обрушить свой гнев на неумелого исполнителя прямо на эшафоте. Хотя иногда палачи намеренно делали свою работу плохо – по просьбе (или приказу) родственников жертв преступника – или иных заинтересованных лиц (заинтересованных в мучениях смертника).

Меч палача был на удивление «короткоживущим» инструментом: считалось, что одного клинка хватает на три-четыре, максимум на пять приговоров. При массовых казнях (например, мятежников-аристократов) проблема износа инструмента стояла особенно остро. Ибо даже самый лучший меч из самой качественной стали быстро тупился. Поэтому на эшафот приносили целый арсенал мечей, и палач менял их по мере необходимости.

Смерть от удара меча была намного менее мучительной, чем от топора. Ибо тонкое, острое лезвие меча режет, в то время как толстый, клиновидный топор скорее дробит. Поэтому след от меча получается более «чистым».

Именно эта иллюзия «гуманности» (в реальности повешение куда гуманнее, поэтому в XIX веке его ввели в большинстве стран), вкупе с аристократическим статусом самого меча (оружия воина-рыцаря, топором воевали простолюдины), и делала его предпочтительным орудием для казни людей высокого положения.

Меч палача был не просто инструментом, а главной ценностью, реликвией, передаваемой в семьях палачей из поколения в поколение. Эти династии жили обособленно, их презирали и боялись, но без их услуг общество обойтись не могло.

Меч палачей был символом их мрачного ремесла, их гордостью и источником дохода. Он был самой дорогой частью наследства, которую отец передавал сыну вместе с секретами мастерства.

Многие палаческие мечи, дошедшие до наших дней, являются настоящими произведениями оружейного искусства. На них стоят клейма знаменитых мастеров из Золингена, Пассау или Толедо — главных оружейных центров Европы… хотя я жила и ковала мечи в Париже, будучи уже признанной лучшим кузнецом-оружейником Европы.

Некоторые клинки несут на себе не только гравировки и девизы, но и своеобразные «зарубки о достижениях». Иногда это были просто отметки о количестве исполненных приговоров, иногда — имена и гербы самых знатных «клиентов». Меч становился своего рода личной летописью его владельца.

Мечу палача (не без оснований) приписывали магическую силу. Многие считали прикосновение к мечу может излечить от болезней. Поэтому после казни многие устремлялись к эшафоту, чтобы прикоснуться к нему платком.

Профессия палача обычно была публичной (палачи практически никогда не скрывали лицо под маской) и многие столетия считалась позорной (ни то, ни другое не мой случай). Палачи и их семьи нередко жили как изгои, иногда даже за городской чертой. Им было запрещено заниматься другими ремёслами, входить в церковь через главный вход, прикасаться к продуктам на рынке.

Тем не менее, в европейском обществе палачи обладали определённым статусом (в современном понимании этого термина). А их мечи были зримым, осязаемым воплощением этого статуса — страшного (и даже жуткого), но необходимого элемента социальной системы и системы правосудия в течение столетий.

Уже на следующий день после моего Преображения, Баронесса подарила мне меч, которым ей (ненадолго) отрубили голову. И ответила на мой незаданный вопрос: «Палача больше нет среди нас… я на дух не переношу слуг Генриха…»

Этот меч до сих пор в моей коллекции – хотя я никогда им не работала. Этот меч стал для меня важнейшим стимулом – я дала себе (и Баронессе) слово королевы, что не просто превзойду немецкого мастера, который создал этот меч. Но и стану лучшим кузнецом оружейником Европы всех времён. Королевой оружейников.

И таки стала – даже мечи современной ковки с моим вензелем Anna Regina уходят за сотни тысяч евро… а стартовая цена моих творений XVII века на знаменитых аукционов начинается с семизначного числа. Я выполнила обещание, данное мной моему Учителю в уже бесконечно далёком 1536 году в Париже…