Иваново детство-9. Род, Родина, народ

Иваново детство
Часть 1. Жил на острове Буяне
Глава 9. Род, Родина, народ

Утро в деревне
Утро в Старом Буянове выдалось хмурым: пепельные облака плотно затянули небо, будто накинули на деревню тяжёлое серое одеяло. Но в избе Соловьёвых всё равно было светло — не от солнца, а от того, как привычно и ладно шла жизнь.
Ольга Терентьевна растопила печь ещё до рассвета, напекла лепёшек, налила в глиняный кувшин холодного молока, положила в холщовую сумку пару варёных яиц и горсть сушёных яблок.
— Держи, сынок, — протянула она Ване узелок. — На выпасе проголодаешься. Да смотри, чтобы Лодка не забрела далеко — сегодня ветер злой, будто дразнится.
Ваня кивнул, запахнул старенькую куртку, взял поводья — и Лодка, будто поняв, что день предстоит нелёгкий, шла тихо, не прядала ушами, не рвалась вперёд, а ступала ровно, будто берегла каждый шаг.
На околице уже собирались ребята: кто с кнутом из лыка, кто с пастушьей дудкой, кто просто с палкой, но с важным видом — ведь пасти стадо — дело взрослое, почти как в поле работать. Среди них были и старшая сестра Вани — Евдокия, серьёзная и строгая, всё время поправляла платок и смотрела, чтобы телята не разбегались; и младший брат, Пётр, шустрый, смешливый, но в деле надёжный: он первым замечал, если кто-то из коров начинал тревожно мычать.
Стадо вышло из деревни медленно, тяжело переступая, будто и коровы чувствовали эту серую тяжесть дня. Но стоило им дойти до луга, где трава ещё хранила росу, а воздух был густым от запаха полыни и клевера, как всё ожило: телята побежали, коровы потянулись к воде, а ребята рассредоточились по краю, держа стадо в кругу.

У костра
Когда солнце так и не пробилось сквозь облака, ребята решили развести костёр — не столько чтобы греться, сколько чтобы было своё место, свой центр, вокруг которого всё держится. Костёр получился неярким, дымным, но уютным: он тянулся вверх тонкой струйкой, смешиваясь с туманом.
У костра, пока старшие следили за стадом, младшие начали рассказывать истории. Первым заговорил Петя:
— А знаете, почему в августе нельзя свистеть в поле? Говорят, свист зовёт бурю. А буря — она не просто ветер, она дух поля, который сердится, если его тревожат попусту.
— А я знаю про духа хмеля, — сказала Евдокия, и голос у неё стал тихим, почти шёпотом. — В конце августа, когда хмель поспевает, в зарослях прячется маленькая старушка в зелёном платке. Она пересчитывает шишки, считает, сколько добра земля отдала. Если кто-то сорвёт хмель без просьбы, она может запутать тропу, чтобы человек кружил и кружил, пока не попросит прощения.
Ваня слушал, и ему казалось, что где-то совсем рядом, в кустах, правда кто-то шуршит — не ветер, а будто кто-то маленький ходит, перебирает сухие листья.
А потом слово взял старый пастух дядя Фёдор, который пришёл проверить, как идут дела:
— А вот я вам расскажу про то, как стадо однажды само вернулось домой, хотя пастухи и не звали. Было это лет двадцать назад. Пасли на дальнем лугу, у оврага. И вдруг коровы все разом подняли головы, прислушались — и пошли, не спеша, но уверенно, будто кто-то впереди их звал. А когда пришли, оказалось, что в деревне пожар начинался: искра из трубы упала на сено, и только успели сбить, пока не разгорелось. Вот и говорят: коровы слышат то, что людям не слышно. У них сердце земли под ногами.
Ребята притихли. Даже ветер будто стал тише, и только костёр потрескивал, да где-то далеко кричала ворона.

Происшествие в стаде
И тут случилось то, чего никто не ждал.
Из кустов на краю луга выскочил телёнок — маленький, пятнистый, с испуганными глазами. Он промчался мимо ребят, чуть не сбив Настю, и бросился к реке. За ним, мыча, потянулись две коровы, потом ещё одна, и вот уже стадо, будто подхваченное невидимой волной, двинулось к воде — не спокойно, как обычно, а торопливо, сбиваясь в кучу, толкаясь, поднимая пыль.
— Стой! Стой! — крикнула Евдокия, замахала руками. — Куда вы?!
Но коровы не слушали. Ваня вскочил на Лодку, крикнул ребятам:
— Держите край! Не дайте им уйти в овраг!
Он погнал Лодку туда, где стадо могло свернуть к крутому спуску — туда, где земля осыпалась, где коровы могли поскользнуться и покатиться вниз.
Лодка бежала ровно, Ваня держался, вцепившись в гриву, и вдруг увидел: на тропе, прямо перед стадом, стоял огромный лось. Не чёрный, как обычно, а будто серый от тумана, с рогами, похожими на ветви старого дуба. Он не шевелился, только смотрел — и в этом взгляде было что-то такое, что даже коровы замедлили шаг.
Стадо остановилось в нескольких шагах от лося, замерло, будто поняло: дальше нельзя.

Хранитель леса
Ваня спрыгнул с Лодки, подошёл ближе, но не вплотную — знал, что к дикому зверю нельзя. И тут лось медленно повернул голову, посмотрел прямо на Ваню, будто что-то ему сказал без слов, и шагнул в кусты. Только ветка качнулась — и всё.
Через минуту к Ване подбежали ребята.
— Ты видел? — задыхаясь, спросила Евдокия. — Он будто дорогу им перегородил!
— Да, — тихо сказал Ваня. — Будто знал, что они могут упасть.
Подошёл дядя Фёдор, осмотрел тропу, покачал головой:
— Осыпь тут свежая. Ещё шаг — и коровы бы покатились. А лось… Лось — он ведь тоже хранитель леса. Иногда он выходит, чтобы напомнить: земля большая, но тропы на ней узкие, и надо идти осторожно.
К полудню тучи немного разошлись, и сквозь них пробился тусклый, но настоящий луч солнца. Стадо успокоилось, телят собрали, коровы снова щипали траву, будто ничего и не было.

Возвращение домой
Вечером, когда стадо вернулось в деревню, а ребята разошлись по домам, Ваня зашёл в избу, где пахло хлебом и сушёными травами. Бабушка Меланья сидела у окна, перебирала нитки для вышивки.
— Ну, как день прошёл? — спросила она.
Ваня сел рядом, помолчал, собираясь с мыслями, и рассказал про лося, про то, как он будто спас стадо.
Бабушка Меланья кивнула, будто и не удивилась:
— В августе, когда земля отдаёт своё, лес тоже не спит. Он бережёт то, что растёт и ходит по его тропам. Лось — это сила леса, его голос. И если ты его увидел и не испугался, значит, ты умеешь слушать не только людей, но и землю.
Ольга Терентьевна подошла, положила Ване руку на плечо:
— Молодец, сынок. Ты сегодня не просто стадо пас — ты его берег.
Василий Никитич, который только что вернулся с поля, сел на лавку, посмотрел на сына и сказал просто:
— Хороший день. Трудный, но хороший.
И в этом «хороший» было столько всего: и благодарность, и гордость, и понимание, что деревня держится на таких днях — когда каждый делает своё дело, слушает землю и не проходит мимо беды.

Отцовский урок
Когда солнце село и в избе стало тихо, а только трещал в печи огонь да где-то за стеной поскрипывала ставня, Василий Никитич достал из чулана связку лыка — светлого, пахнущего лесом и дождём. Развязал, положил на стол, разгладил ладонью, будто успокаивал.
— Сегодня лаптей не купишь, а ноги беречь надо, — сказал он спокойно, без спешки. — Осень близко, по утрам уже роса ледяная, по стерне босиком не пройдёшь. Да и в лес за хворостом тоже не в одних портках бегать. Вот и будем учиться.
Ваня присел рядом, вытянул шею, стараясь не пропустить ни одного движения. Ему всегда нравилось, когда отец учил чему-то настоящему — не просто словами, а руками.
Василий Никитич взял одну полоску лыка, покрутил в пальцах, словно прислушиваясь к ней, и начал:
— Сначала делаем основу — так называемую «проножку». Это как хребет у зверя: без него всё развалится. Видишь, лыко гибкое, но упрямое. Его не силой гнут, а уговаривают.
Он ловко переплёл две полоски крест-накрест, потом добавил третью, четвёртую — и вот уже на столе лежала плоская решётка, похожая на маленькое поле, только вместо колосьев — переплетённые полосы.
— Теперь поднимаем бока, — продолжал Василий Никитич. — Тут важно не торопиться. Каждый виток должен лечь ровно, чтобы нога не натирала. Лапоть — он ведь не просто обувь, он как вторая кожа должен быть: держит, греет, но не жмёт.
Ваня потянулся было взять лыко, но отец мягко остановил:
— Не сейчас. Сначала смотри. Потом будешь пробовать. У нас в роду говорили: «Сначала глазами научись, потом руками делай».
И Ваня смотрел: как отец загибает края, как подтягивает, как закрепляет, будто шепчет лыку какие-то свои, мужские слова. И вдруг понял, что в этом плетении есть свой ритм — как в стуке серпа, как в шагах по полю, как в дыхании деревни.
Когда бока были подняты, Василий Никитич взялся за носок. Он делал его чуть округлым, мягким, чтобы пальцы не упирались.
— Носок — это лицо лаптя, — пояснил он. — Если он корявый, значит, и руки корявые, и мысли торопливые. А нам торопиться некуда. Осень только начинается, она долгая.
Потом он показал, как делать запятник — задник, который держит лапоть на ноге. Тут нужны были короткие полоски, и Василий Никитич ловко вплетал их, будто собирал последние тёплые дни августа в одну крепкую вещь.
Наконец, он взял тонкую полоску и оплел ею края, чтобы ничего не распустилось.
— Вот и всё, — сказал он, поднимая готовый лапоть. — Не красавец, зато крепкий. И свой.

Первый лапоть
Ваня осторожно потрогал лапоть пальцами. Он был тёплым, шершавым, живым. В нём чувствовался запах леса, терпкость коры, тишина отцовских рук.
— А можно мне попробовать? — тихо спросил он.
Василий Никитич улыбнулся — не широко, а так, по-отцовски, сдержанно:
— Можно. Но сначала сделаем вместе. Держи лыко вот так, не стискивай — оно не враг тебе, оно помощник.
И они начали. Ваня старался повторять каждое движение, и поначалу у него выходило криво: полоски путались, края топорщились, а один раз он даже чуть не порвал лыко.
— Ничего, — спокойно сказал отец. — Первый лапоть всегда как упрямый телёнок: норовит вырваться. Зато потом слушаться будет.
Они плели молча, только иногда Василий Никитич поправлял какой-нибудь виток, не отбирая работу у Вани, а просто подсказывая лёгким касанием: «Вот сюда подтяни… вот тут оставь чуть свободнее…»
Когда лапоть был почти готов, Ваня вдруг почувствовал, что руки сами знают, куда вести лыко. Будто в них проснулась какая-то старая память — память тех, кто жил в Старом Буянове до него, кто тоже плел лапти, готовился к осени, берег каждый тёплый день.
В избу заглянула Ольга Терентьевна, посмотрела на их работу, улыбнулась:
— Хорошо. Пусть у Вани будет свой лапоть. Пусть знает, как руки труд держат.
А бабушка Меланья, сидевшая у печи, тихо добавила:
— Лапоть — это ведь не только обувь. Это ещё и оберег. Пока лыко в руках, пока пальцы помнят, как его гнуть, человек с землёй связан. А земля плохого не сделает.
Вскоре лапоть был готов. Не такой ровный, как у отца, но свой, ванин. Он положил его на лавку, погладил, будто благодарил, и подумал, что теперь осень ему не страшна: он знает, как беречь ноги, как слушать руки и как делать вещи, которые служат долго.
Василий Никитич посидел ещё немного, потом встал, потянулся, посмотрел на сына и сказал просто:
— Завтра второй сделаем. Вместе.
И в этих словах было столько тепла, что даже серые облака за окном уже не казались такими хмурыми.

Легенда о том, как появился чувашский народ
Когда лапоть был доплетён, в избе стало совсем тихо. Только огонь в печи тихонько потрескивал, будто шептал что-то своё, древнее, а за окном уже лежала густая августовская темнота.
Ольга Терентьевна принесла глиняную миску с тёплым молоком, поставила на стол рядом с краюшкой хлеба, и все расселись: Василий Никитич на лавке, Ваня рядом, прижавшись к отцовскому плечу, сёстры — Марья, Нюра и Евдокия — на сундуке, а бабушка Меланья, как всегда, у печки, где теплее и где слова будто сами становятся мягче.
— Ну что, день тяжёлый был, — тихо сказала Меланья, поправляя платок. — А после тяжёлого дня самое верное дело — хорошую легенду послушать. Чтобы душа отдохнула, да чтобы память о предках согрела.
Ваня тут же подобрался, глаза загорелись: он знал, что бабушкины легенды — не просто сказки, в них будто спрятана сама душа деревни.
Меланья улыбнулась, будто достала эту историю из самого дальнего, самого тёплого уголка памяти, и заговорила неспешно, ровно, словно каждое слово было драгоценным:
— Расскажу вам про царя в городе Саре и про красавицу-дочь его, Хунтеслу. Была она так хороша, что, говорят, даже звёзды спускались поближе, чтобы на неё посмотреть. А однажды полюбил её Сын Солнца. И полюбила она его в ответ. И от этой любви у неё дитя под сердцем зародилось.
Услышал об этом царь, отец её, и разгневался так, что даже стены дворца задрожали. Не мог он смириться с тем, что дочь его полюбила не земного человека, а небесного. И придумал он горькое решение: велел сделать золотую лодку, посадил в неё Хунтеслу и пустил по морю, чтобы волны унесли её далеко-далеко, туда, где никто не найдёт.
Долго ли, коротко ли плыла та лодка, но заметили её два могучих богатыря — Болгар и Сувар. Увидели они золотую лодку и стали спорить, кому она достанется. Болгар сказал: «Мне лодку!» А Сувар ответил: «А мне — то, что в лодке».
Привели они лодку к берегу. И вышло так, как каждый просил: Болгару досталась лодка, золотая, сверкающая, будто кусочек солнца. А Сувар взял то, что было в ней, — саму Хунтеслу. И не просто взял, а с почтением, с заботой, потому что увидел в ней не только красоту, а великую судьбу.
Стал Сувар мужем Хунтеслу, и родила она ему много детей — сильных, добрых, трудолюбивых. И от этого рода, от детей Сувара и Хунтеслу, пошёл чувашский народ. Говорят, что в каждом чуваше живёт частица той самой лодки, плывущей по волнам, частица силы богатырей и частица света Сына Солнца.

Род, Родина, народ
Бабушка Меланья помолчала, будто давая словам улечься, и добавила тихо:
— Вот почему мы, чуваши, так ценим род и семью. Потому что знаем: мы не просто так на этой земле живём. Мы — продолжение великой истории. И каждый из нас несёт в себе свет, который когда-то коснулся Хунтеслу.
Евдокия вздохнула, прижимаясь к Марье:
— Значит, и во мне есть этот свет?
— Конечно, — улыбнулась Меланья. — И в тебе, и в Ване, и в каждом, кто помнит свои корни, кто уважает труд, кто бережёт слово.
Ваня сидел, не шевелясь, и думал о том, как удивительно: он только что своими руками сплёл лапоть, а теперь слышит историю, которая старше всех полей и всех деревень. И вдруг ему показалось, что между этими вещами есть связь: и лапоть, и легенда — обе они держат род, не дают ему рассыпаться во времени.
Василий Никитич тихо сказал:
— Хорошо, мама. Эту легенду я тоже от своего деда слышал. И он всегда добавлял: «Помни, сынок: мы не только землю пашем, мы ещё и память храним. А память — она как крепкая верёвка: держит, когда ноги скользят».
Ольга Терентьевна накрыла Ваню тёплым платком:
— А теперь спать. День был долгий, а завтра снова вставать до рассвета.
Но Ваня ещё долго лежал, глядя в темноту, и ему казалось, что где-то далеко, за морем, всё ещё плывёт золотая лодка, и свет от неё тихо ложится на поля Старого Буянова, на крыши изб, на его собственный лапоть, лежащий на лавке. И этот свет говорил ему: ты не один, ты — часть большого, доброго мира.
За окном догорал серый августовский закат, но в избе было тепло, и казалось, что даже тучи не могут забрать этот свет — потому что он живёт не в небе, а в людях, в их заботе, в их памяти, в их добрых делах.

Продолжение следует

©Весенин Сергей