29 Делириум - V Рим - Конец

Работал я, как воровал: прилежно, аккуратно, с полной отдачей сил. Перемывал кучи подносов, груды посуды, ворохи вилок и ложек.

- Видно, что ты из страны, которой правил Сталин, - похвалила меня волонтерша из Швейцарии, приятная средних лет женщина.
- Это почему?
- Впахиваешь, как на Колыме, - рассмеялась она.

И правда, я решил жить честной жизнью, и в конце дня, уставший, но довольный, в кои-то веки чувствовал себя человеком, а не волком, и это было приятно.
 
- Страх, ненависть, ярость – не хочу так больше, - изливал душу Робу, пастору баптистской церкви на Piazza Spagna.
- И правильно, живи по-новому. Айда к нам на библейские занятия!

И я пошел. По два раза в неделю обсуждали, довольно увлекательно, какое-то из посланий апостола Павла. В группе были американцы, несколько негритянок из Африки с английским, настолько лексически богатым, как будто только и делали, что Диккенса читали, но вконец испорченным неудобоваримым акцентом, и женщина из Болгарии, с которой составляли организованную оппозицию, задавая вопросы, которые остальным и в голову не приходили, вроде: «А в каком теле Христос явился своим ученикам после воскресения?» и «Творила ли чудеса также и плоть Христова, или только дух?» Роб смущался, не зная, что ответить, и до того неуклюже пытался перевести тему, что мне самому неловко становилось, и в итоге, хотя он был неизменно рад нас видеть, я стал подозревать, что ошибся церковью.

Как-то Оля подозвала меня и передала предложение директора об официальном трудоустройстве.

- У меня же паспорта нет, - недоверчиво возразил я.
- Не проблема. Ей нравится, как ты работаешь. Соглашайся!
- Подумаю…

Пошел советоваться к Чарли, а он меня на смех поднял:

- Дурак, что ли?! У тебя и документов-то нет, а такое доверие оказывают. Соглашайся!
- Но что это за работа? Каждый день одно и то же.
- Ну ты даешь… Да на такие места по 100 человек очередь: жилье дают, питание, зарплату. Булки себе отрастишь… дай боже.

В начале июня по приглашению родителей Сандро в Италию прилетела 14-летняя сестра моей возлюбленной, поселившаяся у них на квартире, и, нисколько не обращая внимание на мои протесты, следом за ней туда перебралась и она сама. Ревность снедала меня, особенно когда он увез обеих на приморский курорт. Пассия моя как раз обзавелась тончайшим салатным сарафаном, представляющим собой смесь набедренной повязки и спущенного лифчика, и, напоминая умную дочь крестьянскую, завернувшуюся в рыболовецкую сеть, чтобы завоевать сердце короля, объявила мне о предстоящей поездке. Было это на Термини, и, пожирая глазами сие эротическое явление славянства, уже ступившее на стертые ступени эскалатора, чтоб скрыться в жерле римского метро и вынырнуть затем пред ясны очи восторженного своего трубадура, влекущие ее в блаженные, сверкающие лазурью дали, я мысленно проваливался в тартар с эшафота.

Следующие два дня были ужасны: я без толку слонялся по улицам, приплетаясь в свой номер, только чтобы корчиться на кровати, бессмысленно переводя агонизирующий взгляд с предмета на предмет в попытке заглушить буравящие мозг горячечные видения их близости. Звонил ей, но связь была плохая, и слышал лишь отрывочные, ничего мне не говорящие фразы. Зато, когда она вернулась, все кончилось.

Сандро свалил в свою религиозную комуниту, и каждый вечер я проводил с сестрами: гуляли по центру города, кафешкам, болтали. Как-то у стен Ватикана наткнулись на юродивого, пожилого, гривастого и брадатого, вовсю вещающего о коррупции и моральном падении папства. Спросив о нашем отечестве, он принялся воодушевленно превозносить аскезу православия, и мы, влюбленные, примостившиеся на бордюре у края дороги, да и магистрального течения жизни тоже, преисполнялись ощущением нерушимости нашей такой бренной, болезненно-страстной, сугубо телесной связи, более сильной, чем всякая тщета человеческая, как плоть Христа распятого, ломимая ради всех верующих в Него.

Хладеющий сумрак тушью струится над сепией склонов восьмого холма, волнующейся сетчатой вуалью выстеливаясь по истаивающей в дымке земле, скамьям и тенистым дорожкам, тут же теряющимся в развесистых, призрачных купах глядящихся российскими кикиморами, увязшими единственной ногой в болотной жиже, голоствольных, но ветвистых верхушками италийских дерев. Устало, дремотно трепещущее в лунном сиянии кьяроскуро чернильных листьев, разлезшись среди трав, стекается мутным потоком, сливаясь в одну непроницаемую мглу. И из хаотического, как метущийся под темной водой рыбный косяк, клокочущего ничто распяленной дырой в потухших небесах выныривает громадина собора Святого Петра. То были ночи, когда я любил Рим…

Отправив сестру домой чуть не последним автобусом, на неизменной машине Сандро везла меня в Армию Спасения, чтобы ****ься. Первое время еще продолжал посещать библейские занятия, но что-то уже надломилось: решив, что жребий брошен, она кайфовала по полной. Не вдаваясь в подробности, упомяну лишь о плевках, которыми одаривала мое лицо во время ебли, того же ожидая от меня. Обоюдное унижение, которое она таковым не воспринимала, так как вообще не анализировала свои сексуальные желания: «Скучно… Да и начнешь размышлять, расхочется», - никак не вязалось в моем сознании с христианством, но и не противоречило ему. «Написано же, чтоб стали одной плотью, - рассуждал я, - вот и становимся. Ради плоти дух угашаем. Погано, конечно, но страшно приятно, да и не трахнешься же духом!». Занимали меня и другие вопросы: «Почему после секса она лежит на спине, а я у - нее на плече? Должно же быть наоборот… И почему я в такие моменты сентиментальничаю до того, что самому неловко, а ей хоть бы хны?» Она задумчиво выслушивала все мои излияния, не говоря в ответ в ответ ни слова.

Убеждая ее съехать от Сандро, обещал содержать, все более удлиняя продолжительность уроков с Альдо, за которые он в итоге отдал мне треть зарплаты. Рекордным стало 12-ти часовое занятие, в ходе которого я исчерпал все свои познания о восхитительной и отвратительной, то есть подлинно русской жизни Ивана Грозного. Дружба наша в конце концов окрепла настолько, что стал подбивать клинья под его машину, легендарный фиат Чинквеченто, с тем, чтобы одолжил ее «моей девушке». «Это та самая модель, о которой пел Челентано», - благоговейно рассказывал он, показывая сияющий, как будто только что сошедший с конвейера автомобиль, которым безумно дорожил, и потому пользовался только для пятиминутной поездки от крытой стоянки до охраняемой парковки у метро по утрам и обратно вечером, после работы. Сердце мое разрывалось, как подумаю, что отрываю его от доставшегося от папы сокровища, и скоро забил на это дело. На кой хрен ей, в самом деле, две машины? С другой же все равно не расстанется: слишком велик риск.

Патологически нерешительная, она всякое важное дело обдумывала бесконечно долго, взвешивая все мыслимые за и против, чем подчас доводила меня до белого каления. Определяющими факторами были, во-первых, приятность, и затем ненапряжность и безопасность, то есть моральные ограничения не рассматривались вовсе, и уверен, что, если бы предложил ей убить кого-нибудь выгодно и без последствий, непременно бы согласилась. Ее и саму парили постоянно лезущие в голову сомнения, и потому стремилась сократить число значимых переменных до минимума. Мышление ее, таким образом беспрестанно оттачиваемое, отличалось исключительной точностью и лаконичностью. Например, услышав мой вопрос: «Почему ты хочешь МЖМ…М, а меня совсем не привлекает ЖМЖ…Ж?», не моргнув глазом ответила: «Тут ревновать нечего: у меня три дырки, а у тебя один член», с чем невозможно было не согласиться.

Со временем я неплохо устроился в Италии, обзаведясь отдельной комнатой и халявной жратвой, не говоря уже о стильных, в местном вкусе, шмотках: за незаменимые в космосе сведения по русской истории Альдо отдарил мне пару своих брюк и целый мешок рубашек попугайных расцветок, навязанных ему подругой, годами попрекающей беднягу тем, что «одевается, как старый дед». А тут еще и предложение о работе… «Да я как сыр в масле кататься буду, - уверенно мечтал я, - а она скоро permesso di soggiorno получит... Во заживем!» Дело за малым: осталось поговорить с ней.

- Я летом в Крым хочу, - с ходу объявила она.
- На черта тебе Крым? И здесь море есть.
- Да, некрасивое. Отвратительное.
- Слушай, ты головой подумай. У меня своя комната – поселимся вместе. Бесплатно. Сколько мы сэкономим! Плюс зарплата. На еду я не трачу – все деньги тебе. Что плохо?!
- Ни за что я у тебя жить не буду. 
- Это еще почему?
- Да потому, что тут гостиница, туалет и душ в коридоре. Хочу свое жилье. И студенты ночами под окнами орут, бухают. Сам говоришь, что по утрам осколки мешками выносят.
- Ничего, сплю.
- А я так не могу.
- А ты пробовала?! Ты же под отбойный молоток дрыхнешь! Я от малейшего шума заснуть не могу, а тебя не добудишься, когда стая собак под окном бесится.
- Чего ж ты здесь не просыпаешься?
- А мне здесь нравится.
- Что здесь вообще может нравиться?
- Как что? Я ж тебе объясняю... В окно посмотри: до Термини пять минут. Ты такое жилье не снимешь.
- А мне и не надо.
- Вокруг руины: красота какая. Это Юстиниан все порушил в Готские войны, а не Аларих, как все думают.
- Здесь все чужое.
- В смысле? Это центр цивилизации. Тут все общее.
- А мне мое нужно: лес, озеро, дача, сестры. Да и вообще, в Италии бардак.
- Ну, это несерьезно. Нам работать надо, деньги зарабатывать, налаживать свою жизнь.
- И кем мне здесь работать?
- Преподавать.
- На это не проживешь.
- А у нас проживешь?
- У нас легче.
- Работать больше надо, а не искать, где легче.
- Кем?
- Тут уборщица получает больше, чем препод в Тор Вергате. Это социализм, понимаешь? Пользоваться надо.
- Я уборщицей не буду.
- А я буду. Потому что тут не жизнь, а малина.
- Нет, нет… Я в Италии жить не буду.
- Ты вменяемая? Ты хочешь там за гроши пахать или здесь за нормальную зарплату?
- Ты что, хочешь, чтобы я пахала?!
- В том-то и дело, что не хочу!
- Так мне здесь в четырех стенах сидеть, пока ты пашешь?
- Да делай ты, что хочешь!
- Что?
- Учись.
- Отсюда до универа пилить минут 50, что на машине, что на метро, в лучшем случае. А мне еще и на обед приезжать.
- Ты ж там не появляешься!
- Сам говоришь: учись.
- Не учись.
- А что делать?
- Что хочешь, то и делай.
- Я и так делаю, что хочу.
- Работать надо.
- Ну хорошо, надо. А как же секс?

Я не нашелся, что ответить.

Через неделю меня вызвала директриса.

- Кто это к тебе по ночам приходит?
- Девушка моя, скоро поженимся.
- Днем девушки приходят, а не ночью.
- Извините… Она все время работает, не может…
- Пусть ко мне зайдет, объяснится.
- Хорошо, конечно. Спасибо!
- И пусть с Джузеппе здоровается, а то ходит, как к себе домой. Здесь гостиница. Она, вообще-то, расписываться должна.
- Да, да, я ей скажу. Извините...

И я сказал, но она продолжала упорно не замечать портье, который от ошаления не смел и рта раскрыть.

Меня вызвали опять.

- Что у нее за одежда? Нормальные люди так не одеваются. У нее же все торчит.
- Это «сарафан». В России такое сплошь и рядом. Ей мама подарила. Заметили, наверное: он с рюшечками, оборочками такими. Может, ошиблась немного размером… Но это же подарок…
- Может… Тут не Россия. В общем, ты молодец, работаешь хорошо. Мое предложение о трудоустройстве остается в силе. Но если она будет продолжать игнорировать Джузеппе, нам придется с тобой распрощаться. Не хочет здороваться, пусть не приходит.

В тот же день ночью:

- Ты вменяемая?! Меня же выпрут!
- Извини, забываю…
- Как ты так забываешь?! Каждый раз.
- Да какая разница?
- Что значит «какая разница»? Мне хорошую работу предлагают, в кои-то веки. Я хочу здесь остаться. Жить в Италии.
- А я студентка. Отучусь и уеду.
- Куда?
- Домой.
- Отсюда никто не уезжает.
- А мне какое дело?
- Нельзя же так. Нужно строить планы.
- Я хочу в августе в Севастополь.
- Это план максимум?
- Да.
- У меня виза просрочена была, когда я сюда приехал. Меня обратно впустят?
- Конечно. И не таких пускают.
- То есть опять башлять 800 евро и два месяца ждать? Да они другого уже возьмут на мое место.
- Тебе-то что? Я башляла. И не возьмут: ты директрисе нравишься.
- И мы останемся в Италии?
- Ты свихнулся?
- Я предлагаю тебе хорошие условия.
- Ты хочешь, чтоб я в этом дерьме умерла?! Хочешь, чтобы я сдохла?!
- Что за бред…
- Ты представляешь, какая здесь бюрократия?! Как здесь все дорого?! Чтобы жить тут нормально, надо выйти за итальянца.
- Ну и выходи! А не хочешь, давай устраиваться вместе.
- Какая же ты сволочь… Я так и знала, что ты такой. Хочешь, чтобы я мучилась.
- Нет. Чушь какая… Если уеду, не вернусь.
- Ты на меня давишь. Мне это не нравится. Уже и трахаться расхотелось… И зачем я к тебе приехала?! – вскочила и, пунцовая, обиженная и готовая разразиться слезами, яростно взирает на меня.

Все планы пошли прахом… Сижу, как мешок картошки, опершись локтями о колени, и безжизненно пялюсь в пол.

- Ты меня уже там своим воровством заколебал! Претензиями! Я тебе не обязана по гроб жизни! Хочу – прихожу, не хочу – забыла! Забыла, и все! Ты что, хочешь, чтобы я расхотела, да?
- Нет, нет… Что ты… Нет, конечно.
- Тогда не обижайся…, - глаза ее, призакрывшись, покрываются влагой, и, в мановение ока размякнув, лезет ко мне целоваться.

Кровь хлещет к члену, и, прежде чем отдаться ее току, успеваю подумать: «Она хочет без обязательств, но так, чтобы без обязательств, что без обязательств, и даже без этого, последнего, обязательства – чистой ебли хочет, а это значит, любви».

Дня через два, ожидая ее, смотрю с лестницы в вестибюль: может, поздоровается… Подходит Ольга, с которой давно толком не пересекались, нарядная, сияющая, немного навеселе:

- Привет! У меня день рождения. Приходи праздновать!
- А кто у тебя?
- Чарли, пара волонтеров… Идем!
- Эх, Оля… Видишь ту девчонку в сарафане? Прошла, не поздоровавшись. Это моя девушка. Нда… Она очень ревнивая, так что сейчас сделай вид, что не знаешь меня.

Оля резко выпрямилась, обиженно поджав губы, и, минуя меня, пошла прочь, смотря прямо перед собой, как кол проглотила. Сделала-таки вид: человеком она была обязательным.

- А я арбуз привезла. Краси-и-и-вый… Пойдем, понесешь.
- Да, да. Сейчас…

Боже, опять через Джузеппе… Стыдно-то как! Выходим. Машина прямо под окнами стоит. Открывает: салон, как внутренность пылесоса. Бумажки какие-то, обертки, пачки от сигарет, а переднее пассажирское сидение завалено вязаными панамами, сварганенными ее бабулей, которыми наделяет тех, кого считает нужными знакомствами.

Она нагибается за арбузом, так что гармошка минималистической юбочки всползает вверх, и моему восхищенному взору во всей красе открываются налитые покатости нежнейших овалов ее ягодиц.

- Ну у тебя и жопа… Прямо оторопь берет.
- Ага… Сандро тоже заметил, - выпрямляясь, смеется, бросая лукавый взгляд - сказал, похожа на медузу.
- Ну да… Он же поэт.
- Какое там… Просто момент такой.
- Какой?
- После секса.
- Шлюха конченая! – изо всех сил заорал я.
- Ах, вот ты на самом деле какой… А я поверила, что изменился… Врун, чмо! Ты… - искаженное праведным гневом лицо как-то все утончается, морщится, и ее уже не остановить, - Как был говном, так и остался!

Напруженные, мы ополчились друг на друга, как готовые броситься в драку псы, облаивая врага последними словами и заплевывая обвинениями.

- Да мне жаль, что тебя тогда не замочили, падаль! Что менты из тебя котлету не сделали!

И тут я ей врезал. Наотмашь, ладонью. По щеке. На меня нахлынуло давно не напоминающее о себе чувство, помогавшее в воровстве. Как будто я мертвец на листе часослова Рогана, и надо мною Бог. Есть только моя связь с Ним, остальное – тщета.

Она стояла, закрыв ладонями лицо, и плакала. Рядом, на брусчатке, валялся раскроившийся красным месивом арбуз. Я понял, что это конец. Из освещенных окон надо мной на нас смотрели люди: Чарли, Оля, волонтеры, - мои друзья. Они мне доверяли, а я оказался быдлом, поднявшим руку на женщину.

Утром у меня забрали ключ, и никто меня не провожал.

С ней мы, понятно, в тот же день помирились, но жилья у меня от этого не прибавилось, и, стыдясь появляться у Роба, которому, несомненно, расскажут, если уже этого не сделали, о падении его протеже, отправился к местному батюшке, с которым познакомился, когда святили с возлюбленной первый за всю жизнь приготовленный ею кулич. Точнее, таковым он был только по названию, а на деле, поскольку тесто не поднялось, по форме представлял из себя толстый блин, а по содержанию – сухарь. На принадлежность его к христианскому племени указывал только выложенный ею по корке орехами православный крест.

Священник, следуя завету Чехова о том, каким надлежит быть культурному человеку: не указать другому на ошибку, а не заметить ее, - сделал вид, что верит, что это кулич, и освятил его. Потом, мило побеседовав с нами, благословил и отпустил с миром. К сему добросердечному отцу я и пошел, явившись на церковный двор в момент сиесты, когда российские матроны, рассевшись по скамьям и подставляя напомаженности солнцу, разомлевали, ожидая трапезы телесной и духовной. На первое были сосиски с макаронами, которые я с большим удовольствием умял, а на второе – патриотический документальный фильм об Иване Грозном. В общем, все шло к присоединению Крыма, но Путин оказался не царем-грозой, а Милославским, обманом узурпировавшим трон.

Батюшке я рассказал, что не хватает на билет: почти все деньги отдал своей пассии, - и, возгласив средь православных, в числе которых оказались маляр, каменщик и кухарка, пламенный клич, он собрал недостающую сумму. Ночевал я в трапезной на составленных вместе столах.

Вылетали с ней в один день, но разными рейсами: она - домой, а я, с пересадкой в Вильнюсе – в Симферополь. Литовские погранцы, неотличимые от наших, сначала ни в какую не хотели признавать мой транзитный документ, и, пока звонили во все инстанции, запретили мне выходить из здания воздушного вокзала, откуда меня увели литовские мужики, поразительно похожие на русских. В приаэропортном Вильнюсе, как две капли воды напоминающем захолустный крымский городишко, они напоили меня водкой, накормили колбасой и, жалуясь на жизнь, рассказали, что летят в Ирландию, где не живут, получать пособие по безработице, потому что не нашли там работу, в заключение пожелав мне устроиться так же. Дома я был вечером, уже протрезвев.

В Италии я понял, что ей от меня нужна только ебля, и никакие мои более конструктивные действия ничего в этом требовании не изменят. Поэтому, за исключением искомого, ничего для наших отношений больше не делал и в Италию, понятное дело, не вернулся.

Скучал только об Альдо, последняя прогулка с которым саднила сердце: тишина, ночь, рядом семенит овчарка Луна, с ударением на первый слог, и он мягко, с легким юмором рассказывает мне о космосе…

А мы… Плоть без духа – тот же сухарь, и мы грызли и грызли друг друга…