Сборник моих рассказов

Рассказ 1

Сквозь шпалы и рыночный чад: хроника одного пробуждения

Сознание возвращается не сразу, а рывками, словно утопленник выныривает из тяжелого, илистого омута. Доброе утро. Но доброго в нем — лишь первый глоток воздуха по эту сторону век. Остальное липнет к душе холодной паутиной, оставляя во рту медный привкус ночного кошмара.
Первый пласт этого морока пахнет пылью, прелой зеленью и горячим южным асфальтом. Краснодарский рынок. Солнце здесь висит не ласковым диском, а слепящим, жестоким прожектором, плавящим воздух над прилавками. И среди этой базарной вакханалии, где торговки с золотыми зубами перекрикивают зазывал, где пирамиды глянцевых помидоров истекают алым соком, а горы жирной черешни манят своей неправдоподобной сладостью, я ищу тебя. Вернее, твоего спасителя. Ту самую преподавательницу с юрфака, женщину-ледокол с безупречной осанкой и голосом, привыкшим чеканить статьи Уголовного кодекса. В реальности она вершит судьбы в тишине судебных залов, оперируя сухим языком параграфов. Во сне же законы мироздания дали сбой. Она стоит между бочкой с солеными огурцами и лотком со свежей рыбой. На ней строгий твидовый пиджак, который кажется чудовищным анахронизмом на фоне кричащих цветастых платьев местных жительниц. Ее пальцы, привыкшие перебирать прецеденты, ловко отсчитывают сдачу за пучок кинзы. Я бросаюсь к ней, хватаю за рукав дорогого сукна, умоляя о защите для тебя. Мои слова тонут в гуле толпы, превращаясь в неразборчивое карканье. Она смотрит сквозь меня невидящими глазами, ее лицо медленно плывет, теряет четкость, как восковая маска под жарким дыханием газовой горелки. «Я занята», — цедит она, отворачиваясь к весам, на которых подпрыгивают гниловатые яблоки. Я бегу следом, расталкивая сонных покупателей и тележки с арбузами, ныряю в узкий проход между рыбными рядами, где от запаха йода и аммиака слезятся глаза, цепляюсь взглядом за ее светлую макушку… и теряю. Рынок смыкается за моей спиной плотной, равнодушной стеной чужих спин. Ты остался без адвоката посреди этого краснодарского ада.
Морок меняет декорации без предупреждения, одним резким монтажным сколом. Базарная духота сменяется лязгом металла и тугим встречным ветром. Мы с Олей несемся куда-то в чреве поезда. Это даже не вагон, а бесконечная кишка из тусклой нержавеющей стали, освещенная мертвенным люминесцентным светом, отчего все лица вокруг кажутся посмертными масками. Пол вибрирует мелкой дрожью, отдаваясь тупой болью в зубах. Пункт назначения — конечная станция, наш общий дом. Но мне нужно сойти раньше. Сойти катастрофически, панически рано, потому что там, за проносящимися мимо полями сухой полыни, находишься ты. Твое присутствие ощущается физически, как магнитное поле, искривляющее пространство. Мне нужен стоп-кран. Сейчас.
Оля сидит напротив. Ее взгляд меняется стремительно: от сонного благодушия до острого, змеиного понимания. Она всё считывает без слов, читает мою панику по расширенным зрачкам. Понимает, что если я выйду сейчас, то выпаду из-под ее контроля, нарушу ее маршрут, оставлю ее одну в этом стальном гробу. И она начинает мешать. Сначала это вежливое недоумение, затем — тяжелый вздох неодобрения. Потом она просто встает своим телом в узком проходе, становясь живой баррикадой. Широко расставив ноги, уперев руки в боки, она превращается в гранитный монолит. Толпа других пассажиров сливается с ней, образуя непроницаемую стену. Они смотрят осуждающе, качают головами, их взгляды становятся вязкими, пытаются удержать меня на месте. Поезд замедляется, шипит пневматикой тормозов. Моя станция. Платформа уже плывет за грязным стеклом.
Начинается животная, первобытная борьба. Я толкаю Олю в плечо, но она каменеет. Я пытаюсь протиснуться вбок, но чьи-то острые локти вонзаются мне в ребра. Время растягивается, как капля смолы. Свисток дежурного по станции звучит прощальным приговором. Двери начинают съезжаться с неспешной, неумолимой грацией гильотины. Еще секунда — и сталь сомкнется, отрезав путь к тебе навсегда. Собрав остатки воли в комок, я делаю то, на что не способна в бодрствующем теле: низко приседаю, почти касаясь коленями грязного линолеума, и рыбкой, вклинившись плечом в сужающуюся щель, буквально вываливаюсь наружу. Удар гравия о подошвы выбивает дух.
Поезд уносится прочь, быстро уменьшаясь до черной точки, обдав напоследок гарью и едким запахом креозота. Только тогда я осознаю потерю. Курилка. Мой портсигар, старая латунная зажигалка, последняя сигарета — всё осталось там, на никелированном столике вагона. Эта утечка мелочей должна была бы вызвать досаду, но внутри звенящая, абсолютная пустота. Какая пошлая, ничтожная плата за свободу движения.
И тут земля вздрагивает. Из утреннего тумана, стелющегося над рельсами, выступает темная, лоснящаяся громада. Конь. Не ухоженный жеребец с ипподрома, а дикий зверь с тяжелой шеей, раздувающимися ноздрями и глазами цвета спитой заварки. Он возник из ниоткуда, словно соткался из дорожной пыли и моего отчаяния. Без седла, без удил — только потертая веревка болтается на мощной шее. Я не успеваю подумать. Просто прыгаю ему на спину, впиваясь пальцами в жесткую гриву, чувствуя, как подо мной ходят литые мышцы. Пригибаюсь к самой холке, прячась от режущего ветра, и мы срываемся в галоп.
Это безумная скачка вне времени и физики. Копыта не касаются земли — они крошат горизонт. Деревья вдоль путей сливаются в сплошную зеленую ленту, телеграфные столбы мелькают частоколом. Ветер выжимает слезы, забивает легкие колючим воздухом, но он пьянит лучше любого вина. Впереди, сквозь марево рассвета, проступает твой силуэт. Главное теперь — не оглядываться назад, на брошенную курилку, на потерянного на рынке адвоката и на застывший стальной поезд, увозящий Олю в противоположную сторону. Пространство рвется пополам. Лошадь переходит на невозможный, запредельный карьер, вытягиваясь в одну стремительную линию. До тебя остается один удар сердца, одно соприкосновение копыт с землей.
В этот самый миг реальность лопается мыльным пузырем.
Резкая трель будильника полосует мозг. Я распахиваю глаза в серой предрассветной мгле собственной спальни. Сердце колотится где-то в горле, пытаясь проломить грудную клетку, простыни мокрые от пота, а ладонь всё еще сжимает призрак жесткой конской гривы. Доброе утро. Кажется, я успела.


Рассказ 2 (о моей жизни)

История первая
Помню с мамой ездили в Санаторий на море. Маме тогда давали путевки в армии. В общем была пятница 13. С самого утра мама сказала, что этот день не счастливый. Я в это не верю, поэтому плюнула на это, да и мне было лет 10 на тот момент. В самом санатории была развлекательная программа для детей. И я в ней участвовала. Мне было весело, как ребенку. Придя в комнату вечером, я стала включать свет в комнате. И у одного бра отлетела ниточка включатель. Мама начала на меня сильно ругать.

История вторая
У меня была социальная карта моего прадедушки, с которой я ездила в метро. Поездки были редкие, поэтому я ей пользовалась. Как то раз я ее положила на компьютерный стол и она затерялась с бумагами. В тот день нам нужно было ехать куда то на метро, и я социальную карту долго искала. Мама начала на меня кричать, что я ее долго ищу, потом мама начала меня оттаскивать за волосы, за то что я очень долго ее ищу, что мы сейчас опоздаем, за то, что нужно было купить мне две поездки на метро. Я, соответственно, плакала и продолжала искать социальную карту. В итоге я ее нашла и вся зареванная поехала с мамой.

История третья
Случай был лет десять-одиннадцать назад. Встречалась я с человеком, который выпивал. По началу это было не сильно заметно, но все же. Мама была сильно против того факта, что я с ним встречаюсь. На тот момент мне так надоел тот факт, что моя мама контролирует каждый мой шаг, что я была готова сбежать в любые отношения.
И по этому поводу у меня с мамой произошла ссора. Я ей сказала, что я хочу для своих детей отца, чтобы у них был отец, любой отец и они знали его. Я настолько была обижена на маму, что она не давала мне познакомиться с моим отцом, что я была готова на все, чтобы у моих детей был отец. А дальше они сами решат, будут ли общаться с ним или нет. В момент ссоры меня мама оттаскала за волосы, несколько раз ударила. Я выскочила из дома и бросилась бежать куда глаза глядят. Потом пришла к бабушке и дедушке. Рассказала им что произошло. А на следующий день после произошедшего мама рассказывала свою версию и убедила бабушку и дедушку что она в этой истории потерпевшая, а я злой изверг, который, чуть ли не ежедневно над ней издевается.
Я понимаю, что была не права в чем то, но эту ситуацию можно было решить другим путем, без избиений и тасканий за волосы.
С эти молодым человеком я рассталась в 2016 году и больше с ним не общаюсь. И мне потребовалось время на то, чтобы снова доверять мужчинам и чтобы снова захотеть отношений с ними.

История четвертая
Так как я учусь, мне требуется время, чтобы готовиться к занятиям и экзаменам. Соответственно я каждый вечер с 09:00 до 11:00-12:00 ночи учусь у себя в комнате. Через недели две, после того как я начала заниматься, мама начала кричать, что я заучилась там. Что подготовиться к тем же экзаменам можно за два-три вечера. Ну а я слишком много занимаюсь. «-Ты там переучилась уже! - всегда говорила мне мама»
Соответственно, я прекращала все попытки дальше учиться. О чем очень жалею.

История пятая
Когда мы жили с мамой отдельно, то у меня моего личного пространства не было совсем, хоть у меня была (и есть своя комната). Как только я уходила в свою комнату и проводила там более пять минут, на меня начали орать, что «ушла в комнату и испарилась (или исчезла) там (в комнате). Или мне мама кричала (ты там не умерла в своей комнате), а бабушке с дедушкой говорила, что я только и делаю что пропадаю в своей комнате, а с ней не разговариваю и время не провожу. Когда я с ней сидела, в ее комнате, то поговорить с мамой не представлялось возможным. Мама включала по телевизору свои любимые сериалы и фильмы и смотрела их. А как только я пыталась с мамой поговорить, то она останавливала меня со словами: не мешай, у меня тут момент интересный.

История шестая
Мама, когда начинает кричать, (а кричать она может по любому поводу) то если ей не отвечаешь, мама начинает говорить, что я (мама) права, что именно так и есть, как мама говорит. Начинаешь отвечать, что такого не было, то мама начинает еще больше заводиться и кричать. Может и за волосы оттаскать и головой об стену ударить.
И это только малая часть историй, которые я помню. Часть историй я не помню, так как мозг имеет свойство стирать из памяти плазме моменты. И как только маме начинаешь напоминать об одной из этих историй, то мама говорит, что их не было и я все придумываю.

Рассказ 3

Вспомнился случай, когда я работала еще в Москве.

В кабинете пахло остывшим эспрессо, дорогой кожей кресел и тем специфическим сухим озоном, который всегда витает в помещениях с принудительной вентиляцией. За массивным столом из мореного дуба сидел следователь — человек, казалось, высеченный из того же самого камня. Его лицо не выражало ничего, кроме вежливой профессиональной скуки, а светло-серый костюм сидел на нем так безупречно, словно был частью его собственного эпителия. Напротив него, судорожно сжимая пальцами ребристую обивку подлокотника, ерзал создатель бизнеса — холеный мужчина лет сорока пяти, привыкший к тому, что мир прогибается под весом его амбиций.
— Я вас не понимаю, майор, — голос предпринимателя дрожал от сдерживаемой ярости, прорываясь сквозь маску ледяного спокойствия хрипотцой. — Она украла у меня компанию! Выкачала оборотные средства, переписала на себя ключевых контрагентов, уничтожила базу данных! Это хищение в особо крупных размерах! Мошенничество группой лиц по предварительному сговору!
Следователь медленно открыл синюю папку с государственным гербом. Он не спешил. Он давал тишине загустеть, стать плотной, как янтарь, в которой вязли чужие эмоции. Затем поднял на бизнесмена прозрачные, почти бесцветные глаза.
— Уголовное дело возбуждено не будет, — произнес он ровно, без малейшего сочувствия, но и без торжества. — Постановление об отказе я подготовлю сегодня к вечеру. В ваших бумагах нет состава преступления. Ни единого грамма.
Бизнесмен вскочил, опрокинув тяжелое пресс-папье из змеевика. Оно ударилось о паркет с глухим стуком упавшей надгробной плиты.
— Как нет?! Да вы посмотрите на выписки! Деньги уходили на счета ее двоюродного брата! Договоры аренды перезаключены за три дня до моего отпуска!
Майор даже не пошевелился. Он лишь чуть склонил голову набок, рассматривая кричащего мужчину с отстраненным любопытством энтомолога.
— Сядьте, Илья Сергеевич. И перестаньте сотрясать воздух. Ваши деньги никуда не уходили. Они циркулировали внутри вашей же кровеносной системы. Аренда была перезаключена на то же самое юридическое лицо. Ваш брат... простите, ее брат, исправно платит НДС. Если это гениальная криминальная схема, то она самая бессмысленная в истории российского следствия.
Он придвинул к себе стопку документов: штатное расписание, табели учета рабочего времени, банковские платежки, приказы о приеме на работу и внутренние служебные записки. Положил на них широкую ладонь.
— Знаете, что такое графологическая экспертиза, когда ее заказывает не следствие, а уставший глаз? — следователь слегка постучал указательным пальцем по бумаге. — Это абсолютный слух. Ваша девушка, эта ваша… многофункциональная единица, работала за троих. Секретарь, главный бухгалтер и начальник отдела кадров. По двенадцать часов в сутки. Но знаете, что объединяет эти три совершенно разные вселенные в вашем офисе? Почерк. Стиль. Дыхание текста.
Следователь взял один лист, затем другой. Поднес их ближе к настольной лампе, свет которой выхватил из полумрака идеальную линию челюсти следователя.
— Вот заявление на отпуск. Шапка смещена на два миллиметра вправо. Дата проставлена через дробь. Обратите внимание на букву «д» в слове «директор» — петля замкнута плотно, без просвета, рука шла на излете усталости. А теперь смотрите сюда. Платежное поручение в налоговую. Ровно тот же наклон оси в двадцать градусов. Та же усталость в правой ножке буквы «р». Характерный смазанный хвостик у цифры «семь», потому что ручку держат слишком сильно, когда болит голова. Объяснительная записка провинившегося курьера — идентичный нажим, те же микроостановки пера перед сложными слогами.
Он бросил бумаги на стол. Звук получился неожиданно громким.
— Человек-оркестр. У вас в штате бравирует Шива, Илья Сергеевич. Только вместо рук у нее шариковые ручки разных цветов. Все документы компании за последние полтора года написаны одной рукой. Одной нервной системой. Одним ритмом дыхания. Бухгалтерская ведомость, где сходится дебет с кредитом, приказ о дисциплинарном взыскании и запись в журнале входящей корреспонденции вышли из-под одного пера. Просто секретарь писала их утром, пока варила вам кофе. Бухгалтер — после обеда, когда гасила кассовые разрывы. Кадровик — глубокой ночью, пытаясь усадить в кресла новых менеджеров. Документы вопиют об одном: автор у них един. Это железный факт, который защищает вашу сотрудницу лучше любого адвоката.
Предприниматель рухнул обратно в кресло. Багровая краска схлынула с его лица, оставив после себя бледность человека, которого только что оглушили пыльным мешком. До него начало доходить.
— То есть… она всё это время…
— …тянула на себе ваш воз, пока вы открывали новые горизонты, выступали на конференциях и покупали недвижимость в Дубае, — закончил за него следователь. — Юридически — да. Фактически она заменяла собой целый департамент. Она знает все пароли, всех поставщиков, личные тайны каждого вашего топ-менеджера и график техобслуживания кофемашины. Она держала этот карточный домик на своих плечах. А потом ей надоело быть невидимым цементом. Она просто забрала свою жизнь. Аккуратно, законно, проведя общее собрание участников и оформив передачу долей строго по протоколу.
Майор захлопнул папку. Сухой хлопок прозвучал как выстрел стартового пистолета.
— Состава преступления нет. Есть состав трудового кодекса, который вы нарушали с размахом восточного сатрапа. Один человек физически не может выполнять функционал трех штатных единиц без переработок, которые вы наверняка не оплачивали. Ей надоест воевать с вами в арбитражном суде, или она заберет свои отступные и уйдет молча — уже не моя головная боль. Моя закончилась здесь.
Следователь поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Бизнесмен смотрел на стопку бумаг на столе. На идеальный, каллиграфический, выстраданный бессонницей почерк своего секретаря-бухгалтера-кадровика. Империя дала трещину не потому, что кто-то вонзил в нее нож. Фундамент просто ушел из-под ног, когда единственный атлант решил наконец расправить затекшую спину.
— Свободны, Илья Сергеевич, — отрезал гранитный человек в сером костюме, растворяясь в дверях кабинета.
За двойными дубовыми дверями остался только запах остывшего кофе и оглушительный звон тишины, в котором рушились хрустальные иллюзии всемогущества.



Рассказ 4

Москва осталась за спиной выжженным пепелищем, тяжелым и гулким сном, от которого Иван очнулся лишь на жестком сиденье «Сапсана». Он не просто переехал — он вырвал себя с корнем из привычного чернозема столичных проспектов. Он отказался от повышения в Московский следственный комитет, только ради того, чтобы заполучить Ирину. Теперь его руки, привыкшие к дорогому сукну пиджаков и прохладному стеклу переговорных, машинально комкали дешевый бумажный стаканчик с остывшим кофе. Эти самые руки когда-то выстроили ту самую Москву в миниатюре внутри его кабинета: безупречную империю цифр, где каждый рубль знал свое место. Но империя рухнула в одночасье. После многих Вышков — долгих лет, потраченных на элитное образование, блестящие дипломы престижных вузов и бесконечные курсы повышения квалификации — он так и не нашел своей вины в том давнем, гадком деле.
То дело было похоже на идеально ограненный черный бриллиант: снаружи ни единой царапины, а внутри — мертвая, всепоглощающая пустота. Кто-то аккуратно подставил Ивана под хищные жернова внутренней службы безопасности банка, оставив на его белоснежном послужном списке несмываемое пятно. Вину он не признал, но совесть оказалась куда менее сговорчивым прокурором. Она требовала платить по счетам ежедневно, бессонными ночами впиваясь ледяными иглами в затылок.
Ирина стала тем единственным хрупким щитом, заслонившим его от окончательного распада. Ее перевели в Санкт-Петербург внезапно, словно кто-то невидимый дернул за нужные нити сверху — по мутной, пахнущей государственной тайной программе защиты свидетелей. Детали она опускала, лишь нервно поправляла волосы у виска, пряча глаза. Чтобы вытащить мужа из затягивающейся на горле московской петли, ей пришлось ломать собственные планы через колено. Пришлось идти на поклон к бездушным налоговым инспекторам, месяцами выпрашивать вычеты, распродавать почти новую машину и загородную дачу, униженно просить о переводе для супруга в тот же самый холодный, слезящийся мелким дождем Санкт-Петербург.
Город встретил их свинцовым небом, которое, казалось, лежало прямо на крышах доходных домов цвета мокрого табака. Воздух здесь был другим — соленым, пропитанным запахом тины, прелого камня и далеких штормов. Он не бодрил, а медленно вымывал остатки московского высокомерия.
Первый рабочий день ударил Ивана наотмашь своим равнодушным профессионализмом. Здесь никто не смотрел на его прошлые регалии. Огромный офис нового филиала дышал тихой, сосредоточенной злобой. Коллеги двигались плавно, как глубоководные рыбы в аквариуме, скользя бесшумными тенями между пластиковыми перегородками открытого пространства. Иван сидел за необжитым столом, чувствуя, как чужие взгляды буравят его спину. Казалось, еще минута — и этот серый монолит коллективного презрения сомнет его, выдавит обратно на перрон Ленинградского вокзала. Работа шла из рук вон плохо: цифры плыли перед глазами, клавиатура казалась чужой, а горло перехватывало от липкого страха разоблачения.
Но потом что-то щелкнуло. То ли сработала старая банковская хватка, то ли страх отступил, уступив место холодной ярости. Иван перестал прятать руки. Его пальцы, длинные и узловатые, вдруг обрели прежнюю змеиную точность. Он вскрыл запутанную схему сомнительных транзакций полугодовой давности, которую местный отдел комплаенса лениво мусолил третий месяц, найдя ошибку там, где ее быть просто не могло. За один этот первый петербургский день он сделал квартальную норму, раскидав безнадежные дела коллег легким щелчком калькулятора.
Его цепкий ум, отточенный московскими Вышками, перемолол местную рутину, не поперхнувшись. Начальство, сухопарый человек с лицом старого коршуна, долго молчал, изучая сводки на мониторе. А затем коротко кивнул. Одобрили. Не просто одобрили — расщедрились. На следующий же день пришел приказ о повышении должности. Из ссыльного, переведенного сюда исключительно ради спасения жены, он в одночасье превратился в неудобную, но ослепительно эффективную фигуру. Ему выделили угловой кабинет с видом на вечно хмурые воды Невы.
Времени до того момента, когда прошлое догонит его и здесь, оставалось преступно мало. Каждый вечер, возвращаясь в съемную квартиру с высокими лепными потолками, Иван чувствовал, как хрустальная тишина города смыкается над ним, превращаясь в тяжелый саркофаг. Нужно было успеть собрать себя заново, осколок за острым осколком. Открыть все же эту наглухо заколоченную дверь внутрь собственной души, достать оттуда ту самую гниль, из-за которой заварилось то гадкое московское дело, и взглянуть ей в лицо. Пока Нева окончательно не сковала его льдом своего прощения. Петербург давал ему этот призрачный шанс начать всё с чистого листа, но взамен требовал отдать ему душу без остатка.

Рассказ 5

Раз в месяц, обычно в воскресенье, когда город утопал в промозглой мороси, Игорь Павлович садился в старую служебную «Волгу» без водителя и ехал на заброшенное загородное стрельбище. Там, вдали от свидетелей, этот живой монумент скидывал дорогое пальто, оставался в одной рубашке и методично, обойма за обоймой, опустошал табельный пистолет Макарова по истерзанным грудам старых покрышек. Грохот выстрелов оглушал пустошь, сизый пороховой дым стелился по мокрой траве, а лицо полковника на несколько минут теряло свою каменную маску. Сведенные судорогой челюсти расслаблялись, и из самой глубины его грудной клетки вырывался долгий, сиплый выдох. Так истекает гнойник. А затем он перезаряжал оружие, прятал его в кобуру и снова становился архитектором чужих бездн, возвращаясь в свою тихую цитадель на Литейном проспекте. До следующего воскресенья, когда человеческая грязь вновь потребует выхода через черное дуло пистолета.