Пока я жив. Глава 9. Анатолий

Ровно через месяц, как я и обещал, офицеры штаба дивизии стояли на плацу.

Утро выдалось прохладное, по-осеннему ясное. Ветер слегка шевелил верхушки тополей за штабом, и в воздухе пахло сырой землёй и прошлогодней листвой. Я вышел из здания штаба в полевой форме — галифе, закрытый китель, портупея через плечо, на ногах всё те же хромовые сапоги, начищенные так, что в них можно было смотреться. Полевая фуражка сидела ровно, козырёк чуть опущен. Я не торопился. Шёл через плац размеренным шагом, чувствуя на себе взгляды построившихся офицеров.

Их было человек тридцать. Все в спортивной форме, как я и приказывал: трикотажные штаны, майки, у кого-то — кеды, у кого-то — кроссовки. Стояли в две шеренги, вытянувшись, но я видел, как напряжены их лица. Кто-то бледный, кто-то, наоборот, с красными пятнами на щеках. Нервничали. И правильно.

Я остановился перед строем, обвёл их взглядом. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, за забором части, проехала машина.

— Товарищи офицеры, — начал я негромко, но ветер подхватывал и разносил каждое слово. — Месяц назад я предупредил, что зачёты по подтягиваниям у вас приму лично. Сегодня этот день настал. Сейчас посмотрим, кто здесь офицер, а кто — кабинетная мебель.

Я прошёлся вдоль строя, заглядывая в лица.

— Волохов, — позвал я.

Из строя вышел начальник физической подготовки, майор Волохов, — тот самый, которому я обещал персональный разбор.

— Я, товарищ генерал-майор.

— Начинайте проверку. По списку. Каждый подходит, называет должность, звание и выполняет норматив. Результаты — фиксировать. Если хоть одна цифра будет липовой, я это увижу. Вперёд.

Он кивнул и, достав планшет, начал выкрикивать фамилии.

Первыми пошли молодые офицеры. Лейтенанты, старшие лейтенанты, капитаны — аппарат штаба дивизии – инструктора, начальники отделений, их помощники, народ в основном крепкий. Подтягивались ровно, без рывков, как учили. Кто-то делал десять, кто-то двенадцать, один жилистый капитан из разведотдела выжал пятнадцать. Я стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел. Молодым — легче. Они ещё не обросли кабинетным жирком, не растеряли спортивную злость.

Потом пошли офицеры постарше.

Майор Степнов — начальник отделения боевой подготовки. Встал под перекладину, подпрыгнул, подтянулся четырнадцать раз. Чётко. Я отметил про себя: не забыл службу.

Подполковник Дронов — начальник службы МТО. Крепкий, с мощной грудью и сильными руками. Сделал двенадцать. Тоже неплохо.

Потом вышел Челпаченков, Юрий Сергеевич. Начальник отдела кадров. Ему было столько же, сколько и мне, но держался он прямо, без скидок на возраст. Подошёл к перекладине, спокойно подпрыгнул, взялся хватом сверху и начал подтягиваться. Раз. Два. Пять. Десять. Пятнадцать. Восемнадцать. Двадцать.

Он сделал ровно двадцать и спрыгнул на землю. Я смотрел на него и, признаться, залюбовался. Ни одного рывка, ни одной лишней суеты. Спина работала, как у молодого. Я подошёл к нему, когда он вытирал руки о штаны.

— Молодец, Юрий Сергеевич, — сказал я, и это была не просто похвала. Это было признание. — Вот это я понимаю — офицер. Двадцать раз в ваши годы — это дорогого стоит. Держите марку.

Он коротко кивнул, пряча улыбку.

— Стараюсь, товарищ генерал-майор.

Я отошёл. Настроение у меня было пока сносное. Но я знал, что впереди — самое тяжёлое.

И началось.

Подполковник Савельев из финансовой службы подошёл к перекладине, подпрыгнул, повис. Тело его задёргалось, ноги забили воздух. Он с огромным трудом сделал три рывка и рухнул, багровый, задыхающийся.

Я сжал челюсти.

Следом подполковник Крамаренко из отдела кадров — четыре раза, с кривыми рывками, с перекосом на одну руку. Подполковник Алиев, начальник какой-то из штабных групп, — три с половиной, причём последний ему просто засчитали из жалости. Я видел это и всё больше мрачнел.

А потом вышел майор Кондратюк. Заместитель начальника оперативного отдела. С пивным брюхом, которое не скрывала даже свободная майка. Он встал под перекладину, подпрыгнул, ухватился, подтянулся. Ноль. Повис, дёрнулся. Ещё раз. Ноль. Он висел, красный, как помидор, ноги болтались, руки тряслись, но подбородок не дошёл до перекладины даже на сантиметр.

Он спрыгнул и опустил голову.

И вот тут я вскипел.

— Стоять! — резкий голос разнёсся по плацу, как удар хлыста. — Становись!
Офицеры засуетились, выстроились в две шеренги. Я шагнул вперёд. Внутри всё кипело. Я чувствовал, как кровь прилила к лицу, как застучало в висках.

— Это что я сейчас видел? — я обвёл строй взглядом. — Это офицеры штаба дивизии?! Или группа инвалидов на лечебной физкультуре?! Три раза? Четыре? А ты, Кондратюк, — я ткнул в него пальцем, — ты вообще ноль! Ноль, мать твою! Ты же заместитель начальника оперативного отдела! Ты должен думать на два хода вперёд, а сам собственный зад оторвать от земли не можешь!

Я рванул портупею, отстегнул её одним движением, швырнул на землю. Потом сдёрнул китель, стащил его с плеч, бросил туда же, прямо на асфальт. Остался в нательной рубахе. Снял и её.

По строю прошёл вздох. Я знал, что сейчас они видят. Знал, что моя фигура — результат многолетней пахоты в зале — вызывает у одних завистливые взгляды, у других — немой вопрос. Я ловил такие взгляды не раз. Летом, на пляже, когда снимал футболку и оставался в одних плавках, я чувствовал, как на меня смотрят. Смотрели по-разному: кто-то с завистью, кто-то с уважением, кто-то с плохо скрытой злостью. Но никто из тех, кто бросал эти взгляды, не знал, чего это стоит. Не знал, что это не подарок природы, а результат многолетней работы над собой, до седьмого пота, до трясущихся рук. Не знал, что за этими мышцами стоят годы, когда присесть было некогда, когда тело требовало движения, а я давал ему это движение — на плацу, на марше, в спортзале, на ринге. Это была не красота. Это была служба.

И вот сейчас, на плацу, я снова поймал эти взгляды на себе. Но теперь они не льстили. Они бесили. Потому что за этими взглядами я видел другое: лень, оправдания, нежелание работать над собой. Не просто работать, впахивать. Они смотрели на меня и думали, что мне это дано. А я-то знал, что это заработано. Каждый килограмм. Каждая мышца. Каждый вздох.

Я подошёл к турнику.

— Смотрите, — сказал я негромко, но так, что услышал каждый.

Подпрыгнул, ухватился за перекладину.

Пять. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять.

Я подтягивался ровно, без рывков, с полной амплитудой. Мышцы работали, как хорошо смазанный механизм. Дыхание ровное, взгляд перед собой. Под конец я сделал выход на две, зафиксировал тело над перекладиной, сделал подъём переворотом. Приземлился легко, на полусогнутые ноги, выпрямился.

Тишина стояла звенящая.

Я повернулся к строю. Внутри всё ещё клокотало, но теперь я был ледяной. Это была та самая злость, которая бьёт не криком, а словами, как гвоздями в крышку.

— А теперь, товарищи офицеры, послушайте, что я скажу. Вы — офицеры штаба дивизии. Вы — мозг соединения. А мозг, как выяснилось, у нас воняет жиром и одышкой. Вы позорите погоны! Вы позорите службу! Вы позорите людей, которые каждый день стоят в нарядах, тянут лямку, спят на позициях и жрут кашу в полях, пока вы тут обрастаете пузом и отсиживаете задницы в креслах!

Я прошёлся вдоль строя, заглядывая в лица.

— Подполковник Савельев! Вы — финансовый работник. Считать деньги — дело нужное. Но вы и себя не можете в порядок привести! Кто вам доверит службу, если вы перед строем выглядите хуже, чем призывник после бани?! Четыре рывка — это не подтягивание, это конвульсии! Стыдно!

Он опустил глаза.

— Подполковник Крамаренко! Вы же кадровик! Вы должны быть примером! А вы висите на турнике, как мокрая тряпка! Вам не стыдно перед лейтенантами, которые вас перегнали?

Тот молчал, сжав зубы.

— Алиев! Три раза! Три, мать вашу! Вы же не на курорте! Вы в армии! Если вы не можете поднять собственный вес, как вы будете поднимать подразделение?!

Я остановился напротив Кондратюка. Тот стоял ни жив ни мёртв, бледный, с трясущимися руками.

— А ты, Кондратюк, — я посмотрел на него в упор. — Ты вообще не смог. Ноль. Понимаешь? Ноль! С твоим брюхом не то что на перекладину — на стул подняться трудно! Ты заместитель начальника оперативного отдела! Ты отвечаешь за планирование! Как ты можешь планировать что-то, если собственную жопу подтянуть не можешь?!

Я резко повернулся к Волохову.

— Майор Волохов! Это ваш участок работы! Вы начальник физической подготовки! Вы должны были гонять этих людей, а не ждать, пока они сами придут! Считайте, что вы не справились. Я предупреждаю вас о неполном служебном соответствии!

Волохов побледнел.

— Товарищ генерал...

— Молчать! — оборвал я. — Юрий Сергеевич!

Из строя вышел Челпаченков.

— Я, товарищ генерал.

— Подготовьте приказ о наказании. Немедленно. По окончании проверки. Все, кто сегодня не сдал, — в приказ. Волохов — отдельной строкой. Мне не нужны в штабе люди, которые не следят ни за собой, ни за своими обязанностями.

Челпаченков коротко кивнул.

— Так точно.

Я снова обвёл строй взглядом.

— А теперь слушайте все. Повторные зачёты я приму лично. Через месяц. Каждый, кто сегодня не сдал, — включая тебя, Кондратюк, — должен подтянуться не менее восьми раз. Восемь, — я поднял руку с оттопыренными пальцами. — Это минимум. Если брюхо мешает — худейте. Хоть глистов себе заведите, хоть на кефир переходите, хоть по утрам бегайте до потери пульса. Мне плевать, как вы это сделаете. Но если через месяц вы снова будете висеть, как мешки с дерьмом, — можете забыть о дальнейшей службе в Москве. Вылетите отсюда в ближайшую же ротацию. Кушка. Таймыр. Западный Казахстан. Краснознамённый Забайкальский военный округ. Мест полно. Я лично включу вас в представление на перевод. Еще и партийное взыскание схлопочете. Услышали меня?

В ответ — угрюмое молчание.

— Я спросил: услышали?!

— Так точно! — грохнул строй.

Я кивнул, развернулся. Подошёл к кителю, поднял его, отряхнул. Не спеша надел, застегнулся, подхватил портупею. Повернулся и, не глядя на строй, пошёл в штаб.

Сапоги звонко отбивали по асфальту. Ветер обдувал разгорячённое тело. Внутри всё ещё кипело.

Я знал, что сегодня меня запомнят. И не за грубость. А за то, что я показал: требовать можно. Особенно с себя. И если ты командир — ты первый обязан быть примером.

А тем, кто этого не понял, — тем в моей дивизии не место. В Москве — тем более. Пусть собирают чемоданы. Я слов на ветер не бросаю.