Александра Истогина

Три имени, три сосуда, три способа переплавить свинец судьбы в чистое, звенящее серебром строки.
 Их свечи горели на разных ветрах, но пламя, встретившись, дало такой свет, что тени от него стали длиннее, а ночи — короче.
Александра Истогина, Анатолий Жигулин, Валентин Соколов — не просто поэты, но три ипостаси одной русской боли, которая, однако, не знала уныния, ибо умела превращаться в благодарность.

Александра Истогина родилась в курском селе Ястребовка, в мире, где «ничего прекраснее нет хлеба и ласковее трав». Но тело с детства оказалось клеткой — она была прикована к постели, инвалидность сделала её неподвижной, тогда как дух обрёл невиданную лёгкость. Золотая медаль, филфак МГУ, Союз писателей — всё это лишь внешняя канва, а ткань — стихи, в которых, по точному замечанию Жигулина, «присутствует тема ухода, тень смерти», но нет ни страха, ни ненависти. Она писала:

«Когда печали волю дашь,
Невыносим пустой мираж,
Но жизнь благодари за праздник надежд живых – за «Отче наш».
О, стражди, мужествуй, гори,
Но эту жизнь благодари
За беспокойный и сладчайший свет,
Что снаружи и внутри».

Она была не только поэтом, но и издателем — непостижимым образом, лёжа в своей комнате, она выуживала из небытия книги друзей: «Глоток озона» Соколова, мемуары Ковальчука-Коваля, сборники Ситко. Современники вспоминали: «она ни на что не жалуется и ничего, в сущности, не просит, слегка иронична, никакой тоски».
И при этом — открытый, весёлый, щедрый человек, «которого хватает на друзей по несчастью и одиноких старушек, молодых поэтов, историков и старых политкаторжан». Её стихи о рябинке — о себе:

«Мы с рябинкою похожи:
И в ненастье, и в жару,
И когда мороз по коже —
Не чужие на пиру.
...Надо мной и на погосте
Пусть горит её душа».

Смерть для неё — лишь переход. В стихах к отцу она пишет просто: «Под грушей сижу – вспоминаю тебя... К тебе ухожу – вспоминаю тебя». А о Страшном Суде — почти по-домашнему: «Лучше прощения попрошу за то, что люблю белый свет». Она знала, что любовь сильнее любого приговора.

Анатолий Жигулин, воронежец, потомок декабриста Раевского, в 1949 году угодил в лагеря за создание подпольной молодёжной группы — десять лет строгого режима, Тайшет, Колыма. Он вынес оттуда не злобу, а завет: «Пишите честно — как перед расстрелом». Его повесть «Черные камни» стала документом эпохи. Но меня интересует его взгляд на Истогину — именно он написал предисловие к подборке её стихов, названное «Ослик Богородицын» (отсылка к смиренному животному, носящему Христа). Он говорил о ней: «Вечная мученица, она никогда не поддавалась тоске и унынию. Воля к жизни, к труду всегда была крепка и ясна». Он видел в ней сестру по духу — ту, кто, не испытав лагерной шконки, поняла суть каторги глубже многих. Их связывала общая память о русской земле, о «негромкой Родине», которую Жигулин воспевал до конца. Он умер в 2000-м, оставив нам свои стихи и эту драгоценную заметку о женщине, которую называл «живой Матроной».

Валентин Соколов — самая тёмная и самая пронзительная нота. Родился в 1927-м, в 1947-м получил 58-ю статью и с тех пор почти не знал свободы: 35 лет из 55 — лагеря, тюрьмы, психушки. Он писал под псевдонимом Валентин З/К, распространяя стихи на клочках. Его называли «классиком лагерной поэзии» и «лучшим русским поэтом ГУЛАГа». Его последняя поэма в книге «Тени на закате» — «У города в тесном и каменном трюме» — начинается с леденящей строки: «У города в тесном и каменном трюме / Есть место тому, кто бледней и угрюмей...». Ритм этой поэмы, по словам критиков, отличается «мощным волнообразным подъемом и падением», она дышит трагически и свободно одновременно. Именно Истогина, превозмогая свою немощь, собрала и издала его главную книгу, сделав так, чтобы голос Соколова не канул в забвение. Он умер в психбольнице в 1982-м, и лишь спустя годы бывшие политзэки нашли его могилу и поставили крест. Он сам сказал о себе: «Я виноват был в очень странном смысле, в тюрьму попал за пару смелых слов». Смелые слова — вот что осталось.

Три судьбы сплелись в тугой узел. Истогина — неподвижная, но деятельная; Жигулин — прошедший сквозь ад и сохранивший память о доме; Соколов — ставший голосом безгласных. Они не искали славы — они искали слово, последнее, честное, как вздох. И когда тело Истогиной покинуло этот мир в 2007 году, одному из её друзей,поэту Александру Трофимову приснился сон: он и игумен Валерий шли через весенний сад к высокому храму, неся цветы. На мраморной лестнице, в кресле, сидела молодая, красивая Саша — и, увидев их, встала, хотя при жизни не могла стоять. Она приветствовала их поднятыми руками, вокруг было море цветов и множество ликующих людей. И несколько дней после этого сна в доме ощущалось тонкое благоухание, словно незримые крылья пронеслись над миром.

Вот она — подлинная победа, о которой писал Некрасов: «Скоро — приметы мои хороши! — Скоро покину обитель печали: Вечные спутники русской души — Ненависть, страх — замолчали…» Только у этих троих страх и ненависть замолчали ещё при жизни, уступив место благодарности, любви и тому странному свету, который изнутри освещает самую тёмную ночь. Их стихи — не крик, а молитва. И она была услышана.

(Из будущей книги)

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал