Пока я жив. Глава 10. Анатолий

Я вызвал Челпаченкова первым.

Он вошёл без стука, как умел только он — тихо, но уверенно, по-хозяйски, словно знал, что для него дверь моего кабинета открыта всегда. Так и было. Мы знали друг друга ещё со Свердловска, с лейтенантских времён. Дружили семьями. Нина с его женой, Галиной, созванивались, на праздники собирались вместе. Наша Лена дружила с их дочерью Маринкой, они и родились с разницей в месяц. И когда у меня появилась вакансия начальника отдела кадров, я, не раздумывая, перетащил его к себе из Саратова, где он в то время служил. И пусть нас судьба развела, а по карьерной лестнице я его обогнал, дружба не прекращалась.  В штабе было двое офицеров, кому в неформальной обстановке или наедине позволялось обращаться ко мне по имени и на ты – это начальник политотдела полковник Бочкарёв и Юра Челпаченков. Начальником отдела кадров он оказался сильным – грамотным. въедливым, ни одно представление на звание или к награде, ни один день службы у него не терялись. Он знал всех офицеров штаба по имени и отчеству, знал кто, где и когда служил, кому сколько осталось до пенсии, кого надо наказать, кого надо наградить. Договориться  с ним было невозможно. Но если человек заслуживал, Челпаченков сам мог подойти ко мне и за него попросить. Или заступиться, если считал, что я неправ.

— Разрешите, Анатолий Константинович?

Я поднял голову от карты, разложенной на столе, и кивнул.

— Заходи, Юрий Сергеевич. Присаживайся.

Он прошёл к столу, сел напротив. Я откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на животе, глядя на него.

— Разговор не по бумагам, Юрий Сергеевич, — начал я. — Ты Кондратюка знаешь?

Челпаченков не удивился. Он вообще редко удивлялся — кадровик, привык к вопросам о людях. Чуть помолчал, собираясь с мыслями.

— Знаю, Анатолий Константинович. Давно. Ещё со Свердловска. Он тебя немного не застал. Тебя перевели в Томск, а его назначили командиром взвода в твою бывшую роту. Кстати и в твой взвод тоже. Мы с ним служили в одном гарнизоне, потом, в середине семидесятых на Украине, в Кировограде. Он сам оттуда родом, если не ошибаюсь. Хороший офицер. Грамотный.

Я смотрел на него, не перебивая.

— В оперативном отделе, — продолжил он, — на нём всё держится. Люди приходят, уходят, а он — как стержень. Начальник отдела полковник Полищук, — он замялся, подбирая слова, — ну, ты сам знаешь, какой из него командир. А Кондратюк тянет и планирование, и документы, и взаимодействие. Без него отдел посыплется. Это я тебе как кадровик говорю.

Я помолчал. Потом поднялся, подошёл к окну, глянул на плац, где ещё час назад офицеры сдавали зачёты. Ветер гонял по асфальту сухие листья.

— А то, что он подтянуться не смог? — спросил я, не оборачиваясь.

Челпаченков вздохнул.

— Это плохо. Не спорю. Но я тебе сейчас одну вещь скажу: он вдовец. Ты знал об нет? Два пацана осталось – двенадцать лет и пятнадцать. Возраст противный, у тебя у самого такой же растёт. Пашет за троих. Жена умерла два года назад, сердце. Он один всё тянет. Дом, дети, служба. Не оправдываю. Просто объясняю.

Я повернулся к нему.

— А почему он мне сам этого не сказал?

— А ты бы стал слушать? — Юрий усмехнулся, и впервые за разговор позволил себе это обращение — просто по имени, без отчества. — Ты же у нас, Анатолий, добрый, как танк на марше.

Я хмыкнул.

— Ладно, Юр. Вызови его ко мне. Скажи, срочно.

Челпаченков кивнул и вышел. Я остался стоять у окна, заложив руки за спину. Солнце уже поднялось выше, плац опустел. Вдалеке, у казармы, двое солдат белили бордюры. Обычная гарнизонная жизнь.

Через несколько минут в дверь постучали.

— Разрешите, товарищ генерал?

— Войдите.

В кабинет вошёл Кондратюк. Он переоделся: вместо спортивного костюма, в котором был на плацу, теперь на нём была обычная офицерская форма. Выправка прямая, взгляд собранный. Но по тому, как он сжимал папку, я видел: внутри у него всё ещё дрожит.

Я кивнул ему на стул.

— Садитесь, Леонид Тарасович.

Он сел, положил ладони на колени. Я сел напротив, на угол стола, скрестил руки на груди.

— Вы уж простите за утренний спектакль, — сказал я ровно, без вызова. — Там, на плацу, я говорил для всех. А сейчас буду говорить с вами. Мне нужен специалист, а не физкультурник. Скажите, у вас готовы поправки к плану на предстоящие тактические учения?

Кондратюк чуть выпрямился, поднял на меня глаза.

— Так точно, товарищ генерал. Я вчера закончил. Если разрешите, доложу.

— Докладывайте.

Он раскрыл принесённую с собой папку, начал излагать. Говорил спокойно, с мягким украинским акцентом, который особенно слышался в словах с буквой «г» — она звучала у него мягко, по-южному. Я слушал внимательно. Сначала настороженно, потом всё более заинтересованно.

Он вёл по карте, показывал зоны выдвижения, районы сосредоточения, маршруты подвоза. Всё чётко, логично, без лишней воды. Где-то я задавал уточняющие вопросы — он отвечал без запинки, и я видел, что человек понимает, о чём говорит. Не по бумажке — а изнутри, из опыта, из знания местности, из понимания тактики.

Один раз я его перебил, указал на нестыковку по времени с инженерным обеспечением. Он кивнул, согласился, тут же предложил вариант. Грамотный. Видно, что продумал заранее.

— А вот здесь, — я постучал пальцем по карте, — у вас разрыв между флангами. Чем прикрыт?

Кондратюк чуть наклонился, глянул.

— Резервом второго эшелона, товарищ генерал. Но я предлагаю выдвинуть туда ещё и разведгруппу. На случай внезапного удара с фланга. С учётом рельефа — вот здесь, в низине, противник может накапливать силы. Лучше прикрыть.

Я усмехнулся. Непроизвольно.

— Разумно.

Мы проговорили минут тридцать. За это время я ни разу не вспомнил о его утреннем позоре. Не до того было. Кондратюк говорил по делу, и говорил так, как говорят настоящие штабные офицеры — с пониманием, что за каждой стрелкой на карте стоят люди, техника, время.

Потом, когда с планом было покончено, я отодвинул карту в сторону и посмотрел на него.

— А теперь, Леонид Тарасович, скажите мне как есть. Вот то, что утром было, — это как понимать?

Он побагровел, опустил взгляд.

— Понимаю, товарищ генерал. Стыдно. Не стану оправдываться.

— Я не для того спрашиваю, чтобы вас добить, — сказал я уже другим тоном, мягче. — Юрий Сергеевич рассказал мне о вашей ситуации. Про жену, про детей. Я всё понимаю. Служба, дом, всё на вас. Но вы поймите и меня. Офицер штаба дивизии не имеет права так себя запускать. Не потому, что это красиво или некрасиво. А потому, что на учениях вам придётся сутки не спать, носиться по лесам, сидеть в холодных машинах. И если сердце или спина откажут, вы подведёте не себя — вы подведёте всех.

Он молчал, глядя в пол.

— Я не отменяю своих слов о повторном зачёте, — продолжил я. — Восемь раз. Через месяц. Это не так много. Я не требую чудес. Но приведи ты себя уже в порядок, Леонид Тарасович. По-мужски. Для своих же детей. Им нужен отец, а не развалина. Волохова тереби, в конце концов это его обязанность. Не получается разговор с Волоховым, ко мне подойди. Если я увижу, что ты стараешься, я тебе помогу. Ты толковый, грамотный офицер, практически готовый начальник оперативного отдела дивизии, мне не хотелось бы с тобой расставаться.

Кондратюк поднял глаза. В них не было обиды. Только усталость и что-то похожее на благодарность.

— Я понял, товарищ генерал-майор. Сделаю.

— Вот и сделай, — я поднялся, протянул ему руку. Он встал, пожал её. — А по плану — доложу, толково. Готовь, Леонид Тарасович, документы к подписи. Учения через месяц, времени в обрез.

— Так точно.

Он повернулся и вышел. Я снова подошёл к окну. На плацу по-прежнему было пусто. Ветер стих, солнце пробилось сквозь облака.

Я подумал о том, что люди — не бумажки. У каждого своя история, своя боль. Иногда нужно не только требовать, но и слышать. Это не слабость. Это и есть командирская зрелость. И если Кондратюк теперь встанет на путь, значит, всё было не зря. И разнос на плацу был не зря. И разговор этот — тем более.

Я вернулся к столу и снова разложил карту. Впереди были учения. И они, чёрт возьми, должны пройти так, чтобы в штабе округа надолго замолчали.