Заложница своего сна. Глава 16. Последний шанс

Прошло всего десять минут с того момента, как Лили сообщила о приезде гостя. Герцога Дарси отвели в приёмную на первом этаже. Арефрина медленно спускалась из своего кабинета — шаг за шагом, словно всякое движение вытягивало из неё остатки сил. Сердце билось так гулко, что каждый удар отдавался в висках глухим эхом. Ей хотелось остановиться, развернуться и убежать, укрыться в тишине своей комнаты, закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит. Но желание спасти мать было сильнее страха. Оно, точно упрямый поводырь, тянуло вперёд, заставляя переставлять непослушные ноги.
Слуги, склонявшиеся в поклонах, сливались с полумраком коридора, превращаясь в безликие тени на периферии сознания. Лишь у лестничной площадки, где висел портрет прадеда, Рина на мгновение замерла. Говорили, что она унаследовала его черты — те же тёмные, чуть надменные глаза, тот же странный изгиб губ. Прежде она отмахивалась от этих слов как от пустой лести, но сейчас, вглядываясь в суровый лик на полотне, почти прочла в нём отражение собственного страха. Быть может, и он когда;то стоял на пороге трудного выбора, ощущая, как земля уходит из;под ног.
Каждый звук казался предательски громким: скрип половиц, рваное дыхание, которое никак не желало выравниваться. В голове метались заготовленные фразы, но все они звучали фальшиво, словно чужие. Как обратиться к человеку, годами избегавшему общества, укрывшемуся от мира за стенами своего поместья так надёжно, что даже королевская знать не могла к нему подступиться? И вот он здесь, ради просьбы девушки, ещё не успевшей стать графиней, лишь робко примерявшей на себя бремя наследницы, а, возможно, и по иным неизвестным ей причинам.
У самой двери Рина застыла, вцепившись взглядом в холодную бронзу дверной ручки. Она замерла на мгновение, чувствуя, как внутри всё кричит о бегстве. Но она глубоко вдохнула, выдохнула — и переступила порог.

***

В комнате, напротив письменного стола, в кресле сидел герцог.
Помещение было залито вечерним светом — золотистым, тёплым и почти успокаивающим. Воздух в комнате был сухим, неподвижным, и в нём витал запах старого дерева и воска. Было тихо, слишком тихо. Ни треска камина, ни тиканья часов, ни шума ветра за окном. Только тишина, которая, казалось, заполняла каждую щель, каждую трещину и каждую мысль. И это безмолвие, странным образом, не давило, а наоборот, словно приглашало остановиться, выдохнуть и позволить себе поверить, что здесь, в этой комнате, у неё ещё есть шанс.
Рина скользнула взглядом по силуэту Дарси и невольно отметила, что годы ничуть не лишили его благородной красоты. Он был высок и статен, голову держал по-особенному, будто привык смотреть на мир свысока, и в этой позе угадывалась привычная, давно выученная уверенность. Герцог сидел прямо, но без напряжения, так, как сидит человек, привыкший ждать и не торопиться. Его руки лежали неподвижно на коленях, и когда она вошла, он поднял на неё взгляд.
Пепельно-белые волосы выглядели непривычно для Рины, что в «этом» мире, что в «том». Даже «здесь» редко встречались столь необычные оттенки, будто сама природа решила выделить семью Дарси из общей палитры. И правда, этот род стоял особняком, а огненно-красные волосы дочерей и их удивительные глаза, которые юная леди увидела на новогоднем балу производили странное, почти гипнотическое впечатление. У старшей, как у отца, фиолетовые, у младшей — золотые, в точности как у их матери. Эти черты отчего-то отозвались в памяти Рины смутным эхом, напомнив о взгляде некогда здоровой графини Рут.
На герцоге был тёмно-серый костюм, сдержанный и элегантный, а на запонках жакета поблёскивали вкрапления аметиста — неброские, но притягивающие взгляд.
Он смотрел на неё с лёгкой, едва заметной улыбкой, но в его взгляде было то, что заставило Рину насторожиться. Девушка не могла объяснить, что именно — может быть, отстранённость, читавшаяся в его глазах, или спокойствие, казавшееся слишком глубоким для человека, только что получившего её отчаянное письмо. Любой на его месте был бы хотя бы слегка встревожен, но он не выглядел удивлённым. Будто уже знал, что она скажет и его приезд не был ответом на её просьбу, а частью чего-то большего. И это пугало её больше, чем отказ.
Арефрина чувствовала его присутствие одновременно и как тяжесть, и как облегчение. Он не вписывался в эту комнату — слишком яркий, слишком цельный, слишком настоящий для места, где всё давно поблекло. Дарси не занимал собой всё пространство, но он был в нём, как единственная живая точка в застывшей картине.
Рина заставила себя успокоиться, понимая, что это последний шанс. И если девушка сейчас развалится, если позволит страху взять верх, она потеряет всё.
— Добрый вечер, ваша светлость, — начала Арефрина, глядя прямо на герцога. Голос её звучал ровно, с достоинством, как учила мать, но между словами проскальзывали едва заметные паузы, выдававшие напряжение. — Признаться, не ждали вас в столь поздний час… однако постараемся принять как положено.
Герцог поднялся, неспешно приблизился к ней и, слегка склонив голову в сдержанном поклоне, сказал:
— Здравствуйте, юная леди, — он слегка улыбнулся. — Рад видеть вас в добром здравии. Не мог не приехать после такого приглашения.
Рина лёгким жестом указала на кресла, и они с герцогом направились к ним. Дарси занял своё место первым, и только после этого она опустилась напротив. Ноги слегка подкашивались. Это было почти незаметно, но она чувствовала эту слабость, эту предательскую дрожь, которая начиналась где-то в коленях и поднималась выше.
Юная леди смотрела на Дарси, пытаясь понять, о чём он думает, но его лицо оставалось непроницаемым, как гладь застывшей воды. Воздух в комнате стал тяжёлым, и ей казалось, что каждый вдох даётся с трудом. Пальцы сами собой нашли кулон на шее, она сжала его, чувствуя холод металла.
Наконец Рина заговорила, стараясь не дрожать:
— Прежде всего я хотела бы поблагодарить вас, герцог, за то, что откликнулись на мою просьбу. Я искренне вам благодарна.
Креон не сводил с неё пристального, будто проникающего сквозь слова к самой сути, взгляда. В нём читалось не просто внимание, а некий анализ: возможно, он пытался разгадать, что прячется за её сдержанностью, а может, и вовсе знал всё наперёд. Кто разберёт этих людей с тёмным элементом — вдруг они умеют читать мысли или видеть будущее?
А Арефрина всё мялась, не решаясь выложить правду, и в этой нерешительности сквозил и страх, и тяжесть того, что предстояло произнести.
Собравшись с духом, она наконец выдавила слова, которых так ждал Дарси:
— Я хотела бы попросить вас о помощи, ваша светлость… если это возможно.
Слова «если это возможно» родились не от сомнений в нём — она боялась, что он скажет «нет». Один этот ответ перечеркнёт всё, что ещё держало её на плаву. Рина не верила до конца, что он согласится. Она привыкла не просить, не надеяться и не ждать. И эти слова давались ей с трудом.
— Говорите, леди Арефрина, — спокойно отозвался он. — Я вас внимательно слушаю. Что случилось?
— Это… непростая история, — голос всё-таки дрогнул. Юная леди пыталась собраться, но слова ускользали, застревая где-то в горле. — Моя мать больна, — выговорила она наконец.
— Больна? — повторил Дарси. — Но чем я могу помочь? Я не лекарь.
Арефрина замялась, подбирая слова. Она знала, что сейчас скажет то, что изменит всё. То, что нельзя будет взять обратно и вывернуть это как «шутку».
— Дело не столько в болезни, сколько в проклятии, — прошептала она, — в проклятии Мёртвых Роз.
Она произнесла это тихо, потому что сказать это вслух, значит признать: мать уходит, и остановить это уже нельзя. Её руки начали дрожать сильнее, и она сжала пальцы в кулак. Рина не отводила взгляда — смотрела на Дарси, ища в его глазах реакцию, но боясь увидеть там то, о чём сама догадывалась с первых секунд: это безнадёжно.
В комнате повисла тяжёлая и знакомая тишина, такая же как в сумрачных покоях Элен Рут. Атмосфера давила, словно давая последнюю возможность сбежать, но бежать было уже некуда.
— Проклятие Мёртвых Роз, — медленно повторил герцог.
— Да, — кивнула Рина. — Я… Я хотела бы попросить вас не как наследница дома, не как будущая графиня, не как девушка из высшего общества. А как дочь, которая боится потерять мать и отчаянно хочет её спасти.
Она сбросила маску. Юной леди стало тяжелее от этих слов, ведь они обнажали её и делали уязвимой. Но она не могла остановиться.
— Я просто хочу, чтобы она жила… Чтобы успела почувствовать всё, что ещё возможно. Прошу, помогите.
Рина ощущала, как слёзы подступают, но сдерживала их. Она не могла заплакать. Сейчас нельзя.
— Так, — проговорил Дарси. — И чего же вы от меня хотите?
— Ох, да, простите, я не договорила, — поспешно ответила юная леди. — Из некоторых источников мне стало известно, что Проклятие Мёртвых Роз — это болезнь элемента, которую можно исцелить лишь через очищение его сути. Я безэлементна и мало что понимаю в этом, но я в курсе: элемент моей матери — огонь, один из тёмных. Я лишь надеюсь, что вам что-то об этом ведомо… Если вы поделитесь хоть крупицей знаний, я буду безмерно благодарна и навсегда останусь у вас в долгу.
Дарси ненадолго задумался.
— Всё так. — наконец произнёс он. — Но очищение вправе проводить лишь старейшины.
— Да, — торопливо кивнула Арефрина.
— И даже тогда, чтобы ритуал сработал хотя бы на три четверти, нужно отправиться в королевство Эбис — в земли низшего тёмного элемента Роэбеса.
— Мне говорили об этом, — тихо подтвердила девушка.
— Но также, помимо всего прочего, требуется правитель, а его сейчас нет...
Рина почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Она знала это, знала, что это проблема. И боялась, что он скажет: «Без правителя ничего нельзя сделать».
— Разве нет иного пути? — Она бросила эти слова с отчаянной мольбой, почти не веря, что их услышат. — Хоть что-то, что позволило бы ненадолго продлить ей жизнь… Может, через старейшин или магов тёмного элемента… Я не прошу вас взваливать на себя чужую ношу, но если есть хоть малейшая возможность… Я сделаю всё, что угодно, лишь бы мать осталась жива.
Рина умоляла, позабыв о гордости. Она боялась остановиться — если она даст ему сказать «нет», то не сможет продолжить: ни просить, ни унижаться, ни пытаться снова. Поэтому слова вылетали слишком быстро, чтобы он не успел перебить, не успел произнести этот отказ. Она была готова на всё — только чтобы он согласился. Потому что если он откажет, она никогда не простит себе, что не сделала всё, что было в её силах.
Дарси чуть склонил голову, вглядываясь в её измученное, но упрямое лицо.
— Я вас понял, юная леди. Позвольте взглянуть на состояние вашей матери.
Рина почти не верила своим ушам. Она чувствовала облегчение — но оно смешалось со страхом. Что будет, когда он увидит мать? Что, если он скажет, что ничего нельзя сделать? У неё перехватило дыхание.
Рина встала слишком быстро, боясь, что герцог передумает. Девушка шагнула вперёд, но в последний миг замерла, пытаясь прийти в себя.
— Да. Пройдёмте, — сказала она ровно, хотя внутри всё трещало по швам. — Благодарю вас. Ещё раз благодарю.
Юная леди сделала глубокий вдох и пошла к двери, ведя его за собой — к Элен.

***

У входа в спальню матери Рину накрыло странное оцепенение. За её спиной тихо стоял Дарси. Она смотрела на щель под дверью, откуда пробивался тусклый свет, и прислушивалась к тишине, сама не зная, что надеется услышать — какой;то знак, шёпот судьбы, хоть что;то, что подсказало бы, как быть дальше.
Постучавшись и тихо оповестив о своём приходе, она толкнула дверь и вошла вместе с герцогом.
Комната встретила их полумраком. Тусклый свет одинокой свечи дрожал на столике у кровати. В воздухе висела привычная дымка, а запах лекарств, въевшийся в стены, казался уже не приметой болезни, а частью самого дома. Холод проникал сквозь платье, и Рина почувствовала, как по телу пробегает озноб.
Взгляд упал на мать, и сердце сжалось, вытеснив всё: ни звуков, ни ощущений, ни Дарси, только Элен.
На подушках неподвижно лежала графиня Рут. Тяжёлое, будто вымученное дыхание нарушало тишину. Элен была бледнее обычного — кожа приобрела сероватый, землистый оттенок, лицо осунулось: впалые глаза, резкие скулы, сухая, шершавая кожа. Она выглядела старше, чем была, намного старше, и это пугало Рину больше всего. Смотреть было невыносимо, хотелось закрыть глаза, развернуться и исчезнуть, но она не дала себе этого права.
Руки матери, тонкие до прозрачности, лежали поверх одеяла. Рина помнила, какими они были раньше и теперь казались хрупкими, почти неживыми. Сквозь натянутую кожу проступали кости, а пальцы казались ломкими, готовыми рассыпаться от одного прикосновения.
В образе матери она видела безнадёжность. Такую глубокую, такую окончательную, что у Рины перехватывало дыхание.
Спустя миг графиня открыла глаза. Первым, кого она увидела, была дочь. Её взгляд на мгновение смягчился — может быть, от усталости, может быть, от любви, которую она не умела показывать. Но стоило её глазам скользнуть дальше и наткнуться на белоснежные волосы герцога, и в одно мгновение из безвольно лежащей больной женщины она превратилась в ту, перед кем склоняли головы и опускали взгляды.
Её глаза вспыхнули яростно-золотым, лицо исказилось от напряжения. Перед ней был Дарси — она знала это. Владелец тёмного элемента. Тот, кого боялись все, кого остерегались в светском обществе, от кого держались подальше. Элен никогда не была исключением. Она всегда относилась к роду Дарси с предвзятостью и холодной настороженностью. Ей было известно больше, чем она говорила. И потому избегала от этой семьи. А теперь дочь привела одного из них в её дом, еще и не абы кого, а самого Креона. В её комнату. К её постели.
Элен рванулась, пытаясь привстать, но силы оставили её. Тяжело дыша, но с горящими глазами, графиня оперлась на подушки. Рина и Мэри бросились к ней, стараясь уложить обратно, успокоить. Но графиня отбивалась, отталкивая руки дочери с отвращением, которое резало Рину острее ножа. Она выкрикивала что-то невнятное — слова сливались в глухой, отчаянный ропот, в котором угадывался гнев, стыд и унижение.
— Уведи его! — вырвалось наконец из её горла. — Как ты посмела привести кого-то в дом без моего разрешения?! Тем более его!
Рина чувствовала, как сердце колотится в груди, как руки дрожат, когда она пыталась удержать мать. Запах болезни, исходивший от Элен, ударил в нос, и Рине показалось, что она сейчас задохнётся. В голове не было ни одной фразы, которая могла бы унять этот гнев. Взгляд Рины был прикован к матери — к её яростным глазам, к её сжатым челюстям, рукам, которые всё ещё пытались оттолкнуть свою дочь, и она чувствовала, как внутри что-то обрывается.
Юная леди застыла, растерянно переводя взгляд с матери на герцога, не зная, как унять эту внезапную бурю, а понимание причины делало только больнее. Чувство беспомощности, вызванное незнанием, как утешить мать, наполняло её изнутри, мешая нормально дышать. Чувствовала стыд — за то, что привела Дарси без спроса, за то, что мать видит её слабость. Чувствовала гнев — на мать за то, что та не хочет бороться, не хочет даже попытаться. Внутри всё сжималось, и ей хотелось закричать, заглушить этот крик, который давил на неё, как камень.
Рина вглядывалась с мольбой в лицо матери, надеясь увидеть хоть намёк на то, что та передумает. Но Элен смотрела не на неё, а на Дарси, с ненавистью, которая не могла скрыть её страха.
‘Почему она не хочет спасаться?’ — думала Рина. — ‘Я должна была догадаться, что она так отреагирует. Я не могу смотреть на это’
Мать свою она знала. Элен Рут не принимала помощи ни от кого — тем более если это требовало непосредственного вмешательства в её тело и душу. Даже сейчас, когда перед ней стоял Креон Дарси — герцог, в чьих силах, пусть и в теории, было снять проклятие, — чувство собственного достоинства не позволяло ей признать свою уязвимость. Элен Рут была женщиной несгибаемой: гордой, сильной и независимой. Даже на краю пропасти она не склонится, не протянет руку, а пойдёт умирать с высоко поднятой головой.
Непреклонность матери была ей знакома до боли. Видела она уже не раз, как мать отвергала советы и помощь опытных врачей «там», как упрямо отмахивалась от любых попыток её уберечь. И теперь эта же непокорность вставала стеной между жизнью Элен и шансом на спасение «тут». Рина ненавидела эту гордость, убивавшую её мать, но понимала — это часть Элен, которую нельзя изменить, сломать или переубедить.
Осознавая, что напряжение вот-вот прорвётся новой вспышкой, Дарси шагнул вперёд и спокойно, но твёрдо произнёс:
— Мадам Рут, я понимаю вашу гордость. Но лечение не требует публичного унижения.
Она ощутила слабый толчок в груди, будто зажглась маленькая искра. Может быть, он сможет её убедить. Может быть, его слова достучатся до неё. Благодарность мелькнула во взгляде Рины, обращённом к Дарси — он пытался помочь. Герцог говорил то, что она не решалась произнести вслух. Рина чувствовала, что её голос не имеет значения — мать не слышит её, не слушает, не видит. Между ними она стояла, как тень, и не могла изменить ничего.
— Я не хочу слышать ни слова от вас, герцог, — прошипела Элен сквозь зубы, сжимая челюсть.
— Прошу вас, графиня, хотя бы ради дочери! — голос Креона дрогнул, но он не отступил. — Она из кожи вон лезет, чтобы вам помочь, чтобы видеть вас живой и здоровой. А вы отказываетесь от всего этого… и идёте умирать.
Рина почувствовала, как слёзы подступают к глазам, не ожидав, что Дарси скажет это, не ожидав, что он увидит то, что она чувствует, и произнесёт это вслух. Тот слабый свет, что ещё горел внутри, погас, оставив после себя только холод и пепел.
Юная леди смотрела на мать и видела, как лицо Элен меняется. Гнев, который горел в её глазах, на мгновение отступил. Графиня замерла, и в её взгляде мелькнуло что-то — не покорность, но горькое признание правды. Рина увидела, как мать сглатывает, как будто пытается проглотить слова, которые хочет сказать. Как будто внутри неё борется гордость и желание жить.
Она понимала: дочь права. Дарси не враг. Это её единственный шанс. И её гордость может стоить ей жизни. Но…
Не проронив больше ни слова, Элен резко отвернулась, будто отсекая себя от всех. Рина видела, как её плечи дрогнули от слабости или от того, что она сдерживала слёзы, которые никогда не позволяла себе показать.
— Выйдите все вон. Оставьте меня. И чтобы никто не входил ко мне без моего приглашения.
Рина стояла, глядя на профиль матери, и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается, и с каждым мгновением всё сильнее, до боли, до рези, до желания закрыть глаза и не видеть. Девушка хотела сказать: «Я не хочу, чтобы ты умирала», но эти слова оседали в горле тяжёлым камнем.
Юная леди вышла последней — пропустив Дарси и Мэри вперёд, задержавшись на мгновение у двери, глядя на мать, которая больше не смотрела на неё. Она не обернулась. И Рина закрыла за собой дверь.

***

В коридоре повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Слуги, недавно зажёгшие фитили после захода солнца, держались неподалёку от комнаты графини — создавали вид, будто заняты неотложными делами, переставляли подсвечники, поправляли портьеры.
Весь дом замер, затаив дыхание, и каждый в глубине души понимал: сейчас решается судьба хозяйки. Все ждали вердикта герцога и Арефрины — слова, которое либо разобьёт хрупкую надежду, либо даст ей шанс расцвести. Даже бывшая графиня Патрисия, которая редко покидала свои покои, медленно шла по коридору — неторопливо, будто направляясь к себе, но на самом деле не сводила взгляда с двери комнаты Элен. На её лице не было ни тени эмоций, но пальцы, сжимавшие край платья, побелели от напряжения. Она не вмешивалась, не задавала вопросов, лишь наблюдала, скрестив руки на груди.
— Я… простите, что вам пришлось это увидеть… — тихо начала Рина, голос дрожал, будто каждое слово тянуло из неё остатки сил. — Я так надеялась, что она примет помощь, что всё пройдёт гладко… Что она хотя бы просто позволит осмотреть себя. 
— Не извиняйтесь передо мной, юная леди, — мягко остановил её Дарси. — Я всё понимаю. И, признаться, предполагал, что будет именно так. Я знаком с вашей матерью очень давно. Зная её характер, её историю, её гордость — я почти не сомневался, что она отвергнет любую помощь.  Однако, для вас у меня нет никаких радостных новостей… Простите.
Рина подняла глаза — и в чертах герцога увидела не холодное равнодушие, а тихое, сдержанное сочувствие. И от этого стало только тяжелее. Она и так всё знала, тысячу раз прокручивала в голове, но упрямо оттягивала этот миг, пыталась укрыть правду за спасительной иллюзией, будто если не смотреть ей в глаза — она сама рассосётся.
Она хотела думать, что это просто сон. Какой;то нелепый кошмар. Может, лихорадка, может, ещё что-то… В сознании одна за другой всплывали мысли, каждая из которых старалась обойти правду стороной. Но именно в те мгновения, когда отчаянно хочется, чтобы всё оказалось бредом, реальность становится особенно острой — и Рина понимала это уже не в первый раз.
Не прошло и получаса, как они вышли из комнаты графини, и вскоре герцог Дарси покинул поместье. У самой кареты он ненадолго задержался и, глядя на Арефрину, произнёс:
— Мне очень жаль. Но если вдруг я смогу чем;то помочь — вам, юной леди, или графству Рут, — я сделаю всё, что будет в моих силах. Не бойтесь писать. Если не отвечу письмом — приеду.
С этими словами он сел в экипаж, и тот, тихо скрипнув колёсами, растворился в темноте. 
А в поместье вновь воцарилась тишина — тяжёлая, пропитанная зимней ночью.