Синтия

(из цикла «Ментальный саспенс»)

Пролог
В гостиной пахло тёплым молоком и разложенными на ковре пластиковыми кубиками. Молодая женщина сидела на полу, скрестив ноги, и строила вместе с сыном неровную башню — та то и дело падала, и оба смеялись одинаково, коротким, захлёбывающимся смехом.
По радио на кухне бормотал ведущий, перечисляя объявления между песнями, — голос ровный, привычный, из тех, что редко дослушивают до конца.
«…требуется смотритель маяка Хольм. Контракт на полгода, заработная плата выше материковой, полный социальный пакет для семей с детьми…»
Женщина замерла на середине движения, не успев поставить очередной кубик. Рука, которой она придерживала сына за плечо, чуть разжалась — мягко, почти незаметно, — и мальчик качнулся в сторону, потеряв опору.
— Ну мам, давай ещё поиграем, — заканючил он, потянув её за рукав.
Она не ответила. Смотрела в сторону кухни, туда, откуда доносился голос диктора, повторяющий номер телефона для связи — медленно, по цифре, будто специально для тех, кто решил слушать внимательно.

Глава 1
В смотровой комнате маяка пахло металлом, машинным маслом и слегка подгоревшей проводкой старого обогревателя, который Синтия так и не решилась выключить даже летом — здесь, на скале посреди пролива, лето мало отличалось от осени. Она сидела у рации с чашкой кофе, на поверхности которого уже успела образоваться тонкая маслянистая плёнка. За окном ровный, безостановочный свет маяка резал сумерки каждые восемь секунд, и в этом ритме, если сидеть в комнате одной достаточно долго, начинаешь невольно подстраивать под него собственное дыхание.
На стене, у панели приборов, скотчем была приклеена фотография мальчика лет семи — края снимка уже пожелтели от постоянной влажности. Синтия смотрела на неё чаще, чем сама готова была признать. Иногда, особенно по вечерам, когда луч маяка проходил по комнате очередной раз, она ловила себя на том, что разговаривает с этой фотографией вслух — коротко, по-деловому, будто отчитываясь перед сыном за прожитый день, а не перед собой.
Она была здесь третий месяц. Контракт на полгода, оплата вдвое выше материковой — единственная причина, по которой она согласилась оставить сына с сестрой и уехать на скалу, куда снабженческий катер приходил раз в две недели, а связь с берегом держалась на одной рации и упрямстве метеорологов. Сестра звонила по спутниковому телефону каждое воскресенье, ровно в семь вечера, и каждый раз Синтия слышала на заднем плане голос сына — то весёлый, то капризный, — и каждый раз после разговора долго сидела молча, глядя в тёмное окно, за которым не было ничего, кроме собственного отражения и мерцающего света маяка позади него.
Рация затрещала помехами. Сквозь них — прерывистый сигнал, ритмичный, механический. Не голос. Азбука Морзе, которую она выучила ещё в первую неделю здесь, потому что делать вечерами было больше нечего: SOS.
Синтия выпрямилась так резко, что кофе плеснул на раскрытый журнал наблюдений, расползаясь тёмным пятном поверх вчерашней записи.
— Береговая охрана, приём, — сказала она в микрофон, вдавив тангенту большим пальцем. — Маяк Хольм фиксирует сигнал бедствия. Пеленг двести десять, повторяю, пеленг двести десять.
В ответ — долгая, потрескивающая тишина, а потом голос диспетчера, усталый и ровный настолько, что казалось, будто он читает с бумажки одну и ту же фразу уже который год.
— Приняли, Хольм. В районе шторм на подходе, все суда заняты. Ждите.
— Как долго ждать? — спросила Синтия, хотя уже понимала, что вопрос лишний. — Сигнал устойчивый. Значит, у них ещё есть питание. Значит, кто-то жив.
— Ждите, Хольм. Как появится судно в вашем районе — вас известят.
Связь оборвалась раньше, чем она успела ответить. Синтия посмотрела на карту, приколотую рядом с фотографией сына, — на выцветший маршрут снабженческого катера, прочерченный чьей-то чужой рукой ещё до неё, задолго до того, как она вообще узнала о существовании этого места. Сигнал не прекращался. Он звучал ровно, настойчиво, будто чья-то рука на другом конце пролива методично, без паники, продолжала выстукивать одно и то же.
Она включила динамик на полную громкость и, не отрываясь, слушала, как за окном сгущалась темнота, а сигнал продолжал биться в эфире с упорством, которое казалось ей почти человеческим — не механическим щёлканьем автоматического маяка-передатчика, а чем-то, что требовало именно её внимания, именно сейчас, именно здесь. Она подумала, что если бы у сигналов бедствия был характер, у этого он был бы упрямым.

Глава 2
Часы на стене отсчитывали время почти неслышно, но Синтия всё равно слышала каждый щелчок секундной стрелки — так бывает, когда не спишь вторую ночь подряд, и слух обостряется настолько, что улавливает то, чего в обычном состоянии просто не замечаешь. Она сидела у рации, слушала, как сигнал то стихает, почти растворяясь в шуме статики, то возвращается настойчивее, будто человек на том конце начинает терять терпение — или силы.
Она делала пометки в вахтенном журнале: время, пеленг, интервалы между сериями точек и тире. Почерк с каждым часом становился мельче и торопливее, будто она сама торопилась успеть за временем.
За окном светало нехотя, серо, без солнца — небо затянуло ровной пеленой облаков, предвестником обещанного диспетчером шторма. Синтия потёрла лицо ладонями, чувствуя под пальцами сухую, обветренную кожу. Маяк не прощал влажности воздуха никому — даже тем, кто приехал сюда всего на полгода.
— Береговая охрана, повторяю запрос, — сказала она в рацию, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сигнал не прекращается уже двенадцать часов.
— Понимаем, Хольм, — ответил диспетчер сквозь помехи. — Ближайшее судно освободится не раньше завтрашнего вечера.
— Завтра вечером сигнал может уже не идти, — сказала Синтия. — Вы это понимаете?
— Понимаем, Хольм. Это не в нашей власти. Продолжайте фиксировать пеленг.
Она положила микрофон на стол — аккуратно, хотя хотелось бросить его так, чтобы он разлетелся на части. Посмотрела на карту. Достала линейку, приложила к точке маяка и к примерному пеленгу сигнала, провела расчёт вслух, почти не веря собственным цифрам.
— Двадцать семь морских миль, — сказала она себе тихо. — Меньше пятидесяти километров. На катере — часа два, не больше.
Она встала, подошла к окну. Внизу, у причала, покачивался на воде маленький спасательный катер — единственное транспортное средство на всём маяке, если не считать её собственных ног. Она смотрела на воду за причалом — тёмную, спокойную с виду, но Синтия слишком хорошо знала, каким обманчивым бывает это спокойствие в проливе. В детстве, на озере за городом, где она выросла, вода тоже казалась спокойной за секунду до того, как земля ушла у неё из-под ног, а лёгкие наполнились ледяной тяжестью. Ей было двенадцать. Её вытащил соседский мальчишка, который потом рассказывал эту историю на каждой вечеринке до самого выпускного. С тех пор она не заходила в воду глубже колена — ни разу, даже когда сын просил научить его плавать, и ей приходилось нанимать для этого инструктора, стоя на берегу бассейна с натянутой улыбкой.
Она посмотрела на фотографию сына — на то, как он щурится от солнца на этом старом снимке, сделанном три года назад на пляже, о котором она уже почти забыла запах, — и подумала о том, что где-то там, на тонущем судне, у кого-то, возможно, тоже лежит в кармане такая же фотография. Долгая пауза. Потом она встала и начала собираться, не позволяя себе додумать эту мысль до конца — потому что додуманная до конца, она означала бы решение, которое она пока боялась произнести вслух даже самой себе.

Глава 3
Ветер нёс с моря запах соли и водорослей, выброшенных на камни минувшим приливом, — тяжёлый, йодистый запах, к которому Синтия так и не привыкла до конца. Она проверяла спасательный катер — небольшой, потрёпанный непогодой, с облупившейся краской на борту и именем «Хольм-2», выведенным трафаретом ещё прежним смотрителем, чьё имя она даже не знала. Залила топливо, уложила аптечку, надела спасательный жилет — застегнула не до конца, потому что руки были заняты канистрой, а времени, как ей казалось, было в обрез.
Правила, которые ей зачитывали на инструктаже перед вылетом сюда, требовали: одиночный выход в море — только в исключительных случаях, с уведомлением береговой охраны и обязательным сопровождением, если оно доступно. Сопровождения не было. Уведомление она уже отправила — и не получила ответа, который её устроил бы. Синтия сказала себе, что это и есть исключительный случай, и на этом сомнения, по крайней мере вслух, закончились.
Она бросила взгляд на швартовый канат, обвязанный вокруг кнехта наспех — узел получился слабым, простая петля вместо привычного двойного шлага, которому её учили ещё на инструктаже перед вылетом сюда. На мгновение она замерла, глядя на этот узел, будто где-то в глубине сознания мелькнула мысль перевязать его заново. Но мысль не успела оформиться — сигнал в наушнике, который она вывела на портативную рацию, прежде чем спуститься к причалу, снова затрещал морзянкой, и Синтия отвлеклась.
— Хольм — береговой охране, — сказала она в рацию перед самым отплытием. — Иду на визуальный контакт с терпящим судном. Пеленг двести десять, расчётное время — два часа туда и обратно.
Ответа она не дождалась — выключила рацию, спрыгнула в катер и завела мотор с первой попытки, будто он тоже чувствовал, что медлить нельзя. Уже отходя от причала, она обернулась на маяк — белую башню, стоящую на скале так же неподвижно, как стояла здесь, наверное, ещё до её рождения, — и на секунду ей показалось, что это неправильно: оставлять пост без присмотра, пусть даже на два часа. Но сигнал в наушнике не давал думать ни о чём другом.

Глава 4
Катер шёл ровно, разрезая невысокую зыбь, и брызги, долетавшие до лица Синтии, были холодными настолько, что она то и дело моргала, стряхивая солёную воду с ресниц. Через час с небольшим на горизонте показалось белое пятно — яхта, покачивающаяся на волнах без хода, паруса убраны, палуба пуста.
Синтия заглушила мотор, подвела катер к борту яхты и привязала его одним быстрым движением — торопливо, не проверяя узел дважды, — и поднялась на палубу, ухватившись за поручень мокрыми от брызг ладонями.
— Есть кто на борту? — крикнула она, оглядываясь. — Береговая охрана прислала меня, я с маяка Хольм!
Тишина. Только скрип такелажа и мерный плеск воды о корпус, да ещё где-то внизу, в трюме, глухо постукивало что-то незакреплённое — в такт качке.
Она обошла каюты одну за другой. Пусто. Постель в первой каюте была аккуратно заправлена, будто её и не расстилали вовсе. На столике в кают-компании стоял недопитый стакан воды — влага на стенках ещё не успела высохнуть, — рядом лежала раскрытая на середине книга с заложенной закладкой страницей. Как будто кто-то вышел на минуту и собирался вот-вот вернуться.
В камбузе на плите остывала турка с недоваренным кофе — Синтия тронула её ладонью и ощутила слабое, едва уловимое тепло. Кто-то готовил здесь напиток, наверное, меньше часа назад. Она открыла шкафчик — аккуратно расставленная посуда, начатая пачка галет, ничего необычного, ничего, что говорило бы о панике или спешке. Как будто хозяева яхты просто вышли на палубу подышать воздухом и не вернулись.
Она заглянула во вторую каюту, поменьше, — детская, судя по размеру койки и рисункам, приклеенным к переборке скотчем, точно такому же, каким на маяке была приклеена её собственная фотография сына. От этого совпадения по спине пробежал холодок, никак не связанный с морской прохладой. Синтия постояла там дольше, чем следовало, глядя на неровные, явно детские линии рисунка — кораблик и солнце с длинными жёлтыми лучами, — а потом заставила себя выйти и продолжить осмотр.
Синтия поднялась в капитанскую рубку. Там, на панели, работала рация — именно та, что подавала сигнал всё это время; светодиод передачи мигал ровно, без сбоев. Она взяла микрофон.
— Хольм вызывает яхту. Есть кто на связи?
Тишина. Проверила частоту — сигнал уходил исправно, ровно, но никто не отвечал ей ни изнутри рубки, ни снаружи. Она вышла на мостик, обошла палубу по периметру, заглянула за спасательные шлюпки, закреплённые по борту, — обе на месте, обе застёгнуты штатно. Если кто-то и покинул яхту, то не на шлюпке. И не вплавь — в такую погоду и с таким течением это означало бы верную смерть, а тела она нигде не видела.
«Может быть, их сняло другое судно, — подумала она. — А рацию просто забыли выключить». Мысль казалась разумной, и Синтия ухватилась за неё с облегчением, хотя что-то в глубине сознания подсказывало: рация не работает сама по себе. Кто-то должен был передавать сигнал вручную — сигналы такой чёткости и ритмичности редко исходят от автоматики.

Глава 5
Она вышла на палубу, чтобы вернуться на катер, — и замерла на полушаге.
Катер был метрах в тридцати от яхты, его относило течением всё дальше, узел, завязанный впопыхах, не выдержал тяжести первой же крупной волны. Синтия бросилась к борту, закричала, замахала руками, но расстояние между яхтой и катером росло с каждой секундой, будто море нарочно ускоряло течение именно сейчас.
— Нет… нет, нет, — повторяла она, вцепившись в леер так, что побелели костяшки пальцев.
Она обежала палубу в поисках хоть чего-то — второй лодки, спасательного круга с длинным тросом, чего угодно, — но яхта была рассчитана на людей, которые не собирались никуда торопиться, и всё её оснащение осталось нетронутым, будто издевательски целым и бесполезным одновременно.
Она смотрела на воду — тёмную, холодную, без единого ориентира до самого горизонта. Плавать она не умела — почти не умела: детский страх воды, оставшийся с того дня, когда в двенадцать лет она чуть не утонула на озере, и с которым так и не смогла до конца справиться, сколько бы раз ни говорила себе, что взрослые такими вещами не мучаются. Она вспомнила, как учила сына держаться на воде, стоя на бортике бассейна и повторяя инструктору чужие слова — «расслабь плечи, доверься воде» — слова, в которые сама никогда не верила.
Катер превратился в белую точку и вскоре пропал из виду совсем, слившись с рябью волн. Синтия опустилась на палубу, спиной к рубке, и несколько минут просто сидела так, глядя в пустоту, где недавно был единственный путь назад.

Глава 6
Синтия вернулась в капитанскую рубку — теперь уже её очередь была садиться к рации и передавать то же самое, что она недавно принимала на маяке, за много миль отсюда, в тепле смотровой комнаты, с чашкой остывающего кофе под рукой.
— Говорит яхта в квадрате… — она назвала координаты по приборам на панели, голос дрожал сильнее, чем ей хотелось бы. — Говорит человек с маяка Хольм. Терплю бедствие, спасательный катер унесло, прошу о помощи.
Она повторяла вызов раз за разом, охрипшим от солёного ветра и крика голосом, глядя, как солнце медленно склоняется к воде, окрашивая горизонт в цвет остывающего металла. Между вызовами она прислушивалась — не ответит ли кто-нибудь, как совсем недавно не отвечал никто ей самой на маяке. Ирония происходящего казалась почти невыносимой, но думать об этом времени уже не было — оставалось только звать и ждать.
Солнце садилось к горизонту быстрее, чем она ожидала. Синтия нашла в рубке плед, завернулась в него, продолжая время от времени щёлкать тангентой и повторять координаты в темноту эфира. Она подумала о сыне — о том, что будет, если её действительно не найдут, — и заставила себя отогнать эту мысль так резко, будто отдёргивала руку от горячей плиты. Не сейчас. Думать об этом можно будет позже, когда она окажется на суше.
Ей казалось, что прошло несколько часов, хотя часы на панели показывали немногим больше сорока минут, когда в наушнике портативной рации, лежавшей рядом на столе, что-то изменилось — сквозь помехи проступил ровный гул мотора, приближающийся, но пока ещё слишком далёкий, чтобы разглядеть источник.

Глава 7
Уже ближе к вечеру она заметила точку на горизонте — маленькое судно, идущее прямым курсом к яхте, ровно и уверенно, будто зная дорогу заранее. Синтия схватила бинокль с полки рубки — потёртый, латунный, явно старше самой яхты, — и поднесла его к глазам дрожащими от облегчения руками.
— Слава богу, — выдохнула она, и впервые за последние часы позволила себе улыбнуться.
Она навела резкость, пытаясь разглядеть флаг береговой охраны или хотя бы силуэт в форменной куртке — что угодно, что подтвердило бы: помощь настоящая, помощь идёт. Изображение в окулярах покачивалось в такт волнам, то расплываясь, то снова становясь чётким.
И увидела за штурвалом приближающегося катера — себя... То же лицо, тот же спасательный жилет, застёгнутый не до конца, та же прядь волос, выбившаяся из-под капюшона и прилипшая ко лбу от солёных брызг.
Она опустила бинокль, снова подняла его, будто ошибка могла исчезнуть при повторном взгляде. Не исчезла. Женщина за штурвалом катера двигалась точно так же, как двигалась бы она сама, — тот же наклон головы, то же движение руки, поправляющее ремень жилета.
Бинокль выпал у неё из рук и с глухим стуком покатился по палубе. Синтия сделала шаг назад, ещё один — и, потеряв равновесие, повалилась спиной через леер, в холодную воду, даже не успев вскрикнуть.
Вода сомкнулась над ней быстро и беззвучно.

Эпилог
Катер причалил к борту яхты чуть позже, когда солнце уже почти касалось линии горизонта. Женщина привязала катер двойным шлагом, дважды проверив узел, будто какая-то часть её памяти уже знала, чем заканчивается небрежность. Поднялась на пустую палубу, огляделась и обошла каюты одну за другой: постель заправлена, стакан с водой на столе, книга раскрыта на середине, детский рисунок с корабликом и солнцем приклеен к переборке тем же скотчем. Она позвала вслух — никто не ответил.
Она поднялась в капитанскую рубку, привычно, как делала это сотни раз на маяке, проверила рацию, вызвала берег — тишина. На полке заметила бинокль. Взяла его, вышла на палубу, чтобы осмотреть горизонт, — жест, въевшийся в тело за месяцы вахты, действие, которое она совершала бы даже во сне.
Она навела бинокль на воду вокруг яхты — и замерла.
На приличном расстоянии, покачиваясь на волнах, сбились в неровный круг несколько десятков одинаковых спасательных катеров с маяка Хольм — борт к борту, мягко ударяясь друг о друга на зыби, без единого человека внутри. Она попыталась сосчитать их и сбилась на втором десятке — катера покачивались слишком синхронно, и от этого зрелища у неё закружилась голова.
Она медленно опустила бинокль. Посмотрела на воду вокруг яхты — гладкую, тёмную, безмолвную, без единого всплеска, без малейшего намёка на то, что случилось здесь всего несколько минут назад.
— Приём, — сказала она тихо, себе, поднося к губам портативную рацию, пристёгнутую на поясе. — Хольм, ответьте…
Рация молчала. Только ровный, безостановочный свет далёкого маяка на горизонте продолжал резать сгущающиеся сумерки каждые восемь секунд — как будто ничего не случилось, и как будто это повторялось уже очень, очень давно.
Где-то на дне её кармана лежал влажный от морских брызг блокнот с записями пеленга и времени, которые она делала ещё сегодня утром. Она не стала его доставать. Что-то подсказывало ей, что цифры в нём давно перестали иметь значение.