Демонстрация

Ноябрьские праздники Гриша Филонов не любил.

Праздничная демонстрация, торжественное прохождение перед трибуной на центральной улице районного центра, рябь в глазах от избытка кумачового материала, какая-то опустошённость после этого самого шествия, неприятное ощущение от потери выходного дня, натужно поющие женщины, какая-то усталость и унизительное состояние, будто бы тебя поимели и вышвырнули вон. Иди, мол, касатик, домой, праздник закончен.


В этом году седьмое ноября выдалось особенно холодным.

Гриша пришёл во двор фабрики с поднятым воротником пальто и в мокрой фуражке — моросил лёгкий дождь.

«Лучше повеситься, чем на демонстрацию переться», — думал Гриша, разжигая в себе злость.

Он искренне ненавидел Ленина и всю партию за то, что они умудрились в такое время года совершить революцию.


— Эй, Филонов! — услышал он голос секретаря комсомольского комитета. — Дуй сюда!

Комсорг Алексей Бабаев всегда был юн, подтянут и целеустремлён.

— Хорошо, что подошёл, ты нам нужен. Понесёшь «Аврору»! — сказал он.

  — Что, «Утюг» нести?! А чего я? Помоложе никого не нашёл?

«Утюгом» назывался вырезанный из шестислойной фанеры огромнейший, чуть ли не в полную величину, контур знаменитого крейсера. С одной стороны он был расписан красками, с тыльной — имел длинную рейку для ношения.

— В напарники — Рыков! — строго заявил секретарь.

«Ну вот, ещё херня, — мелькнуло у Гриши. — Мало того что под дождём шарохаться, да ещё это мокрое уёбище нести».

— И не вздумайте где-нибудь бросить! Это государственный символ! — строго приказал Бабаев. — После демонстрации занесёте обратно на фабрику.


Народ между тем прибывал. Женщины и девушки были в новых пальто и куртках, многие наряжены в чулки-сапоги, другие пришли с модными сумочками из кожзаменителя. В общем — блеск!

Принесли гармошку, она заиграла в толпе, и рабочие тяжко запели «Катюшу». Эта песня была универсальной, её пели по каждому торжественному случаю.


Гришу от звуков гармошки передёрнуло, но деваться было некуда. За неявку на демонстрацию без уважительной причины — выговор и лишение прогрессивки.

Мужикам раздали флаги и транспаранты, бабам — бумажные цветы. Кое-кто пришёл с детьми.

Все галдели.

Наконец вышло из конторы начальство с алыми бантами на груди во главе с Фёдором Фёдоровичем, директором. Демонстранты двинулись в направлении улицы Октябрьской.


Гриша с Рыковым тащились первыми с «утюгом».

Это было чрезвычайно унизительно.

Прохожие останавливались, показывая пальцами, и не без сарказма говорили:

— Во, фабричные прут!

Гриша скорбно опускал глаза.

Следом за Филоновым и Рыковым, буквально по пятам, как конвоиры, шли директор с конторской шоблой.

Двое рабочих волокли портрет Ленина, написанный на холсте, который был натянут на подрамник. Ленин был наполовину недописан: художник, нанятый по трудовому соглашению, пропал без вести. Незавершённость Фёдор Фёдорович объяснял своеобразием исполнения.


Потом за начальством и Лениным двигалась основная толпа с флагами и портретами членов ЦК. Среди прочих несли изображения Брежнева, Подгорного, Пельше.

Замыкал шествие нестройный ряд нарушителей трудовой дисциплины, злостных алкоголиков, грузчиков и прочих ненадёжных, деклассированных элементов. Их брали для массовки. Они несли надувные шарики, как бы символизируя лёгкость движения трудового корабля.


На пересечении улиц фабричные упёрлись в хвост огромной колонны горно-обогатительного комбината.

Чуть-чуть пропустив их вперёд, Фёдор Фёдорович зычным голосом прокричал:

— Теперь мы, товарищи. Пошли!

Дождь прекратился, и идти было полегче.

Когда проходили возле трибуны с районным руководством, по громкоговорителю объявили, что, мол, шествует Суконно-канатная фабрика, и назвали коллектив доблестным.

В самое ухо Грише грохнул, разрывая сердце, духовой оркестр. Многих оркестрантов он неоднократно наблюдал на похоронах. Это был сводный оркестр пожарной команды и службы ритуальных услуг.

Рабочие и работницы трижды проорали «ура» и, дойдя до конца улицы, начали деловито сворачивать транспаранты.

— Писец — всему делу венец! — констатировал Рыков. — Ставим «Утюг» к стене, Гриша.

Так и сделали. Перекурили.

Люди, пошумев, начали расходиться, унося знамёна, чтобы потом, как они говорили, отпраздновать за столом.


— Может, бухнём? — предложил Рыков, безнадёжно глядя на Гришу.

— А чё, бухнём, — произнёс продрогший Филонов очень уверенным голосом.

Рыков удивлённо вскинул брови: видимо, ответ малопьющего товарища его крайне заинтересовал.

— Погнали тогда к моей Лидке. Ну, к сеструхе. Она с малы;м, муженёк в рейсе. Не на улице же пить из горла!

— А «Утюг»? Его что, с собой потащим?

— Да пропади он пропадом! «Утюг» давай вон в тот двор занесём, там поставим за бойлерную. Пущай помокнет. Завтра утром заберём.

Так и сделали. За бойлерной было нагажено, лежали какие-то ветки и мусор.

— Вот тут ему самое и место. Никто не тронет, — уверенно констатировал Рыков.

Потом пошли в вино-водочный. Магазин был по-праздничному оживлён, народу много, но через некоторое время друзьям удалось взять две бутылки водки и восемь пива.

Как сказал Рыков, звеня бутылками:

— Пиво на запивон.

Рассовав спиртное по карманам и взяв за горлышко в обе руки, скорым шагом направились к Лидке.

Опять пошёл дождь; когда подходили к дому, он просто поливал.

Зашли мокрые, но отчего-то счастливые.

Лида, увидав их, тоже демонстративно не скрывала радости.


В доме было накурено и грязновато, это Гриша отметил сразу.

Стол на кухне завален остатками чего-то малосъедобного, что тоже очень ему не понравилось.

Хозяйка сразу закурила и как-то очень поспешно расставила стаканы.

Всё пошло сумбурно и неинтересно, это Гришу немало расстроило.

Но это было до... После второй, а потом третьей мир перевернулся.

«Запивон» после водки действовал весьма эффективно, убогое жильё сестры Рыкова заискрилось приятными красками. Да и лица самого Рыкова и его родственницы преобразились в родные, осознанные образы.

Гриша блаженно улыбался, слушая бестолковую перебранку брата и сестры.

Закуска была скромная — хлеб, солёные огурцы и квашеная капуста. Ещё Лида настойчиво предлагала Грише доесть варёную картошку: её сын, мол, всё равно откажется.

Два раза из соседней комнаты выходил малой. Он был угрюм и грязен.

«Что за дом? — пролетало в голове Гриши. — Откуда эта Лида взялась? Рыков — очень тупой. Мальчишка, Лидин сын, смотрит на меня волком. Такое чувство, что он пьяный».

Потом Рыков ходил за самогоном в слободу, а пока его не было, Лида сидела на коленях Филонова и целовала его взасос. Разомлевший Гриша отчаянно пытался засунуть руку ей между ног.

Потом пришёл Рыков, и отмечание седьмого ноября продолжилось.


Затем — провал. Тьма.

Сознание отсутствовало напрочь. Оно было раздавлено обрушившейся скалой.

Гриша проснулся под утро от адского вопля, исходившего из его груди. Сердце разрывалось на части, оно билось так интенсивно, что ему казалось, будто оно уже не в его теле.

Гриша спал одетый на полу вместе с Лидой.

Рыков и малой спали на кровати.

Едва встав, страдалец кое-как, наступая на вёдра и перевёрнутые табуреты, захватив своё пальто, продрался на веранду, а потом, открыв дверь, вышел на свежий воздух.

Над землёй висело серое марево зарождающегося дня.

Но вскоре небо резко налилось чем-то зловещим, подступила адская тошнота, и Гришу начало рвать так, как не рвало никогда в жизни. Вывернуло всё нутро без остатка.

Ослеплённый слезами, он вышел из калитки и побрёл домой, опираясь о палисадники и столбы.


— Мужик, курить есть? — спросил его вялый голос из кустарника. Там лежал совершенно пьяный человек средних лет.

— Н-не... Нету, — едва ворочая языком, выдавил Гриша.

Человек, не вставая, сказал:

— Ну, тогда ладно, иди с богом. Да, с праздником тебя, мужик! — кинул он вдогонку.

— С каким?! — растерянно спросил Гриша. — А-а-а, да. И тебя тоже.


Восьмого Гриша лежал трупом, к нему приходил Рыков опохмелить. Гриша мужественно отказался: он решил пройти все круги ада.

Девятого и десятого он тоже не явился на работу.

Одиннадцатого Гриша, осунувшийся, стоял перед комсомольским секретарём Бабаевым, оправдываясь за «Аврору». Он искренне каялся.

Её всё-таки спёрли, «Аврору»! Фанеру, по всей вероятности, распилили как материал для курятников или сараев. Народ у нас рукастый.

Гриша снова стал работать в цеху.

Рыков запил и на фабрику так и не явился. Один раз он, пьяный, приходил к Грише и вымогал у него двадцать рублей — в противном случае, мол, Лидка подаст на него за изнасилование. Гриша отказался компенсировать эти претензии.


Зимой скоропостижно скончался Фёдор Фёдорович.

Прощались в актовом зале фабрики.

Рабочие затянули «Катюшу».