История о том, как мы с дядюшкой ходили на рыбалку

Когда затяжной дождь наконец унялся, мир вокруг засиял, словно умытый до кристальной чистоты. Листва на деревьях будто задышала полной грудью, а воздух стал таким прозрачным и звенящим, что в нём, казалось, можно разглядеть саму душу неба — чистую, как слеза. Побуревшие от летнего зноя травы, ещё вчера понурые, жадно напившись влаги, воспряли духом: они расправили плечи и потянулись к солнцу с таким усердием, будто опаздывали на самый важный экзамен в жизни. Земля, благодарная и напоённая, пустилась в такой буйный рост, что, если прислушаться, можно было уловить, как с тихим хрустом пробиваются к свету нежные побеги.

Вечером мы застали дядюшку Закарью за занятием, достойным самого настоящего алхимика: он закинул в кипящую кастрюлю горсть чая и моток рыболовной лески.

— Закарья-бавай, ты чего? — опешила я, замирая на пороге. — Мы что, будем пить чай с леской? Или решил рыбу напоить, чтобы она сама на берег вышла, как миленькая?

Дядюшка усмехнулся и хитро прищурился — в уголках его глаз собрались лучики морщин, глубокие, как борозды на поле после плуга:

— Эх, балам…* Вываренная в чае леска желтеет и тускнеет. Перестаёт блестеть, как новогодняя гирлянда, и в воде становится почти невидимой. Рыба-то не дура, она на блеск не клюнет. А мы её на хитрость возьмем.

Я кивнула, делая вид, что постигла мудрость всех континентов разом.

— Ну что, — добавил дядюшка, подмигнув, — пойдёте завтра со мной?

Услышав это, мы подпрыгнули до потолка, едва не проломив головами перекрытие. Мы были готовы идти за ним хоть на край света, хоть в пасть к крокодилу — лишь бы на рыбалку! С визгом, словно стая диких индейцев, сошедших с ума от радости, мы кинулись к нему на шею, чуть не свалив вместе со стулом.

— Ну хватит, хватит, кызлар,** — ласково похлопал он нас по спинам своими шершавыми, мозолистыми руками, которые пахли табаком, деревом и чем-то таким надёжным, что сразу становилось понятно: с этим человеком не страшно даже в конце света.

— Ура! На рыбалку! — вопили мы так, что, наверное, проснулись даже куры. Они у нас всегда ложились рано — будто боялись, что если засидятся допоздна, то им придётся мыть посуду за всем курятником.

Дядюшка методично собирал снасти. Мы крутились рядом, как назойливые мухи, с обожанием разглядывая крючки, поплавки и катушки.

— Только не трогай эту катушку, — буркнул дядюшка, ловко прикрывая её ладонью, будто от меня исходила прямая угроза мировой рыбной безопасности.
— А что будет, если трону? — затаив дыхание, спросила я.
— Рыба испугается и уплывёт в другую реку, — не моргнув глазом, ответил он.

К рыбалке дядюшка относился со всей серьезностью — как к государственной тайне или подготовке к полету в космос. Дядюшка всё делал сам: мастерил блёсны, вязал закидушки, вырезал из клёна, что рос за домом, такие тонкие и гибкие удилища, что любая магазинная удочка по сравнению с ними казалась грубой, неотёсанной палкой. Я не знала человека, у которого руки росли бы из такого правильного места, как у нашего дядюшки.

— Смотрите, девчата, — предупредил он, строго глядя поверх очков, — вставать придётся затемно. Готовы?

— Да! Конечно! Ни за что не проспим! — наперебой уверяли мы, готовые ради такого дела вовсе не ложиться, а просидеть всю ночь, глядя в окно на звезды.

— Хорошо, — остановил он наш восторг взмахом руки. — Но червей копать будете сами. Вот вам кружки.

— И мне? И мне можно? — прыгаем мы, словно выиграли в лотерею целое состояние.

— Хоть весь огород перекопайте, — хмыкнул дядюшка, — только чтобы была армия отборных червей. Не меньше пятидесяти бойцов.

— Пятьдесят?! — ахнула я.

— Ну, или хотя бы рота. Главное, чтобы не разбежались до рассвета.

Дядюшка выудил из потёртой сумки ещё несколько старых кружек. Похватав их, помчались за сарай. Там, в сырой земле, по нашим сведениям, водились самые лучшие, самые жирные черви. При выкапывании они сплетались в тугие шевелящиеся клубки — настоящее сокровище для любого уважающего себя рыбака.

— Фу-у… Они шевелятся, — прошептала я, с сомнением разглядывая кружку.

— Это они от радости, — авторитетно заявила Эльза. — Понимают, что пойдут на большую рыбалку.

— Не думают же они, что мы их на танцы позвали, — хихикнула Ляля.

— Молодцы, — похвалил дядюшка, когда мы гордо вывалили перед ним наш «улов». — Завтра разбужу. Но помните: кто сразу не встанет — останется дома: будет грядки поливать да кота гонять. А мы с утра пораньше — на реку. Может, и окуньков натаскаем, уху сварим!

— Мы встанем! Обязательно встанем! — клялись мы, уже представляя, как будем выуживать из воды огромных серебристых карасей, которые будут сверкать на солнце, как слитки золота.

— Хорошо, — кивнул он. — А теперь, — спать! Иначе вы не выспитесь. Я, в свою очередь, даю слово: не обману.

Замирая от счастья, мы побежали по кроватям, в предвкушении утра, которое пахло рекой, туманом и самым настоящим приключением. Уже лёжа в темноте, я шёпотом спросила:

— Эльза, как ты думаешь, черви на нас не обидятся, что мы их выкопали?

— Они гордятся, — уверенно ответила она. — Это же почти как в космос полететь. Только мокро и очень ответственно.

На следующий день нас разбудили затемно. Дядюшка, похожий в сумерках на лесного духа, осторожно тронул нас за плечи:
— Торогоз, кызлар, балыкка барагызмы?***

Ох, с каким трудом дался нам этот подъем! Спросонья мы вскочили с кроватей, путаясь в рукавах и натягивая одежду впопыхах, лишь бы не пропустить самое важное.

В предрассветных сумерках мы вышли из дома и направились к реке — не к той привычной, где плескались до посинения, а к другой, дальней. Небо едва начало светлеть, на горизонте пробивался робкий, почти несмелый луч. Трава под ногами была густо усыпана росой, и наши сандалии на босу ногу промокли в одно мгновение, обдав ступни ледяной свежестью. Дядюшка шагал впереди, его фонарик выхватывал из темноты то колючий чертополох, то мохнатые бока стогов сена. Мы семенили следом, поёживаясь от холода и стараясь не отставать.

Дорога пошла под уклон, и перед нами открылась река — полноводная, широкая, укутанная в мягкий, как вата, туман. Она мерцала белёсым светом и пахла тиной, влажной землёй и тем особенным ароматом, который бывает только на рассвете.

Через несколько минут мы выбрались на обрывистый берег, устланный густой, по-домашнему уютной травой. На такой можно лежать часами, глядя в небо и не боясь испачкаться — трава эта пахла солнцем, прелой землей и каким-то особенным, речным покоем. Вокруг стояла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь ленивым шелестом камыша да редким всплеском воды. Где-то в глубине выпрыгивала рыбёшка, расходясь по глади идеальными кругами.

Дядюшка, кряхтя, опустился на землю и принялся извлекать из поношенной сумки свои сокровища: снасти, лески и потёртые баночки, в которых деловито копошились черви.

— Ну вот, мои боевые товарищи, — бормотал он, расставляя баночки с такой бережностью, будто это были не жестянки, а флаконы с эликсиром вечной жизни. — Без них ни один уважающий себя рыбак на воду не выйдет.

Мы замерли, боясь спугнуть этот священный момент: сейчас дядюшка откроет нам великую тайну — как правильно забрасывать удочку.

— Не надо махать удилищем, как флагом на первомайской демонстрации, — наставлял он, поправляя кепку. — Нужно плавно, с боковым замахом. Понимаете? Как будто гладишь кого-то по голове, а не отбиваешься от назойливых мух. Ну, пробуйте.

Мы попробовали. Удилища в наших руках дрожали, как осиновые листья на ветру, а заброс вышел таким неуклюжим, что червяк, казалось, пугался раньше, чем касался воды. Я уставилась на свою удочку, будто та была живой и могла меня осудить за бестолковость.

— А если у меня не получится? Если я её так… неловко? — прошептала я, едва не плача от досады.

— Получится, — хмыкнул дядюшка, пряча лукавую улыбку. — Просто удочка упрямится, когда с ней так лихо обращаются. Давай ещё раз. Медленно. Как будто ты не рыбу ловишь, а тайну раскрываешь.

— А это и есть тайна? — оживилась Ляля, и глаза её засияли, как два начищенных пятака.

— Самая настоящая, — серьёзно кивнул дядюшка. — Рыба ведь не дура. Она сразу видит, кто пришёл с душой, а кто — просто руками махать.

— Я пришла с душой! — тут же заявила Эльза, прижимая ладони к груди.

— А теперь самый ответственный момент, — торжественно объявил дядюшка, насаживая червяка. — Как перед стартом ракеты.

— Если насадить не так, ракета не взлетит? — заворожённо спросила Эльза.

— Хуже. Не взлетит улов.

ЭЯ нахмурилась, решая задачу государственной важности:

— Значит, он должен сидеть крепко, но не грустно.

Дядюшка замер. Помолчал, глядя на реку, а потом медленно кивнул, словно соглашаясь с великой истиной:

— Знаешь, дочка… лучше и не скажешь. Крепко, но не грустно. Прямо в точку.

Червяки, как назло, попадались скользкие, увёртливые и совершенно не желающие становиться добычей. Мы возились с ними, как с живыми драгоценностями: роняли в траву, визжали, когда они щекотали ладони, и заливались таким звонким, заразительным смехом, что, казалось, вся рыба в округе уже уплыла в соседний район, подальше от нашего шума.

— Да вы их уговариваете, что ли? — не выдержал дядюшка, качая головой. — Они же не на бал собираются!

— Мы не уговариваем! — возразила Эльза, вытирая слёзы от смеха. — Мы… знакомимся! Чтобы им не было страшно.

Дядюшка прикрыл ладонью рот, но в глазах его плясали добрые, тёплые искорки.

— Ох, горе луковое, — ворчал он, тут же спохватываясь: — Да не так! Ой, что я говорю… Дай сюда. Вот так, видишь? Молодец!

— А я правильно делаю, папа? — Ляля заглядывала ему в лицо, ища одобрения.

— Правильно, правильно, — дядюшка ловко орудовал леской, и через минуту наши снасти уже послушно уходили в таинственную, тёмную глубину.

— Теперь тишина, — прошептал он, поднимая палец. — Рыба любит терпение. Кто первый заговорит — останется без улова. И не потому, что я строгий, а потому что она стеснительная. Услышит голос — и нырнёт так, что до следующего лета не увидишь.

Эльза прижала пальцы к губам, изображая замок, и кивнула так энергично, что соломинка травы прилипла к её носу. Мы замерли. Река дышала, в камышах кто-то чмокал и плескался, будто там собралось целое рыбье застолье.

— Это большая рыба завтракает, — шёпотом пояснял дядюшка, и мы верили ему безоговорочно.

Вдруг над водой, как серебряная молния, сверкнула чешуя. Кто-то крупный, важный, с плеском ушёл в глубину, оставив после себя расходящиеся круги.

— О-о-о! — выдохнула я, забыв про все запреты. — Вот это да!

В этот самый миг мой поплавок, до того лениво покачивавшийся на волнах, вдруг вздрогнул, нырнул и резво побежал вдоль берега. Сердце ушло в пятки.

— У меня клюёт! — прошептала я, с мольбой глядя на дядюшку. — Тянуть?

Он прищурился, разглядывая мой поплавок с каким-то пренебрежением — будто это не рыба, а старый знакомый, который опять пришел просить в долг.

— Уклейка, — бросил он, махнув рукой. — Мелюзга. Они только дразнятся, а наживку не заглатывают. Одно баловство, а не рыбалка.

Но я всё равно держала удочку, затаив дыхание. В этот момент мне было совершенно не важно, уклейка это или сам речной царь — главное, что река наконец-то ответила нам взаимностью.

Удилище дядюшки вдруг согнулось в дугу, будто кто-то невидимый и упрямый потянул его на дно. Он подсёк большую рыбу — леска натянулась и зазвенела, готовая вот-вот лопнуть. Не суетясь,  дядюшка вываживал добычу бережно, словно вёл за руку капризную барышню: ни одного лишнего движения, ни одного лишнего усилия. Я, затаив дыхание, смотрела на него: в этом спокойствии было столько достоинства, что казалось, будто он не рыбу из воды тянет, а вершит великое, почти библейское таинство.

Наконец, из воды показался лещ — пузатый, сверкающий чешуей, как начищенный алюминиевый таз. Мы не выдержали и радостно взвизгнули, но дядя лишь приложил палец к губам, строго нахмурившись:
— Тише вы, егозы! Всю рыбу распугаете, она ведь любит тишину.

Лещ отправился в ведро, где уже вовсю плескались его собратья, а дядюшка, поправив насадку, снова забросил удочку. Время потекло медленно, густо, как утренний туман над озером. Небо начало розоветь, становясь похожим на разбавленное молоко с каплей вишневого варенья.

И вдруг — бабах! Тишину берега разорвало так, будто в воду бросили тяжёлый камень. Огромная, чёрная, как бездна, тень мелькнула под поверхностью, хлестнула хвостом и была такова. Леска натянулась до предела, жалобно звякнула и лопнула с сухим, обидным щелчком. Мы замерли, боясь дышать.

Дядюшка долго смотрел на пустую воду, потом с досадой крякнул и почесал затылок:
— Ну надо же, какая бестия! Щука, не иначе. Видать, приметила мою уклейку и решила, что это подарок к завтраку. Эх, ушла, разбойница!

Он сказал это без злости, скорее с уважением — как говорят о старом знакомом, который в очередной раз обвёл тебя вокруг пальца. В этом спокойном «эх» было столько рыбацкой мудрости, что я на секунду даже порадовалась за щуку: наверное, она сейчас там, в глубине, довольно виляет хвостом, празднуя свою маленькую победу.

Вокруг стояла такая тишина, что, казалось, слышно, как просыпается каждая травинка. Я впилась глазами в поплавок. И вдруг — чудо! По воде побежала мелкая рябь, а в руку, прямо через удилище, передался такой упругий, живой толчок, что сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Поплавок качнулся, его повело в сторону, и он нырнул в глубину.

— Клюёт! Смотрите же! — прошептала я, замирая от восторга и страха спугнуть удачу, и изо всех сил дёрнула удочку.

Дядюшка среагировал мгновенно. Его тёплая рука легла на мою, помогая подсечь, и удилище заходило ходуном. На леске, сверкая, как рассыпанное серебро, отчаянно билась крупная рыбина. Она не срывалась! Она была моей — первой в жизни, настоящей, честной добычей. Остальным девчонкам тоже повезло: они вытащили по паре юрких рыбёшек, и наши лица, раскрасневшиеся от утренней прохлады, сияли так, будто мы поймали не рыбу, а само счастье.

Довольный, как именинник, дядюшка аккуратно переложил улов в садок и принялся неспешно собирать снасти. Лещи, караси, несколько увесистых, важных окуней — улов вышел на славу, на целую пиршественную сковородку. Он поднял на нас взгляд, и в уголках его глаз собрались добрые морщинки:
— Ну вот и всё, мои хорошие. Что, девчата, идём домой жарить добычу?

Занимался рассвет. Солнце, ленивое и ласковое, медленно выкатывалось из-за горизонта, окрашивая небо в нежно-розовые, почти конфетные тона. Воздух потеплел, наполнился запахом тины и прибрежных трав, и зеркальная гладь реки заискрилась в первых лучах.

Наступило утро. Самое лучшее, самое звонкое утро на свете.


*балам — дитя моё (перевод с башкирского)

**кызлар — девчата

***Торогоз, кызлар, балыкка барагызмы? — Просыпайтесь, девчата, на рыбалку пойдете?