Клетки эмоций

Где-то во Вселенной Они – назовём их так, потому что их истинное название для нас непроизносимо – готовились к очередному поединку.

Правила игры одновременно просты и сложны, как всё коварное.

Доска – Земля. Клетки – дома, больницы, рынки и лифты. Фигуры – люди. Цель – человеческие чувства: страх, радость, отчаяние, ревность, надежда, любовь. Чем острее коктейль, тем больше баллов можно заработать.

Сами-то Они уже с незапамятных времён ничего не испытывали. Стерильная жизнь, подчинённая логике и разуму. Человеческие чувства были для них редким наркотиком, доступ к которому получали только немногие – Высшие, заполнявшие огромный амфитеатр. Они не имели права вмешиваться в игру и могли лишь впитывать то, что производили человеческие фигуры. Чем сильнее была эмоция, тем ярче мерцали их безликие оболочки.

Игроков было двое. До конца турнира оставалась одна партия. Для перехода в касту Высших им не хватало совсем немного баллов.

Первый коснулся доски.

– Эту.

Второй приблизил фигуру.

– Мария. Тридцать девять лет. Бухгалтер. Саусфилд, штат Мичиган. Ничего особенного. Почему она?

– Ни одного серьёзного риска за всю жизнь.

– Осторожная?

Первый некоторое время изучал фигуру.

– Хуже. Она прячется от жизни и называет это здравым смыслом.

Второй склонился над доской.

– Начнём?

Что же можно еще рассказать о нашей «ничего особенного» героине?

Детство Марии было вполне счастливым.

Папа, мама, бабушка с дедушкой, младшая сестра. Её не били, умеренно хвалили, летом иногда возили на море. Школа, музыкалка, семейные праздники – всё как положено.

Вот только Марии почему-то с детства казалось, что родителям вечно не до неё и всю свою любовь они приберегают для младшей. Поэтому она всячески старалась заслужить одобрение. А для этого требовалось совсем немного: хорошо учиться, не доставлять хлопот и, главное, не совершать ошибок.

Бабушка, которая в основном и занималась воспитанием девочек, была женщиной мудрой и осторожной. По крайней мере, в семье так считали все, включая дедушку.

– Семь раз отмерь, один отрежь.

– Бережёного Бог бережёт.

– Не трогай, это на чёрный день.

Чёрный день почему-то всё не наступал, а вещи для него копились.

Мария росла задумчивой и неторопливой («заторможенной», как определил один недолго продержавшийся кавалер), разумно-экономной («скряга», – зло бросила сестра Наташка, не получив денег на очередную «необходимую» побрякушку) и осторожной.

Последнее Мария считала безусловным достоинством.

Школу она закончила почти на одни пятёрки. Мечтала поступать в университет на журналистику, но конкурс там был огромный, требовались какие-то печатные работы, да и вообще – мало ли что. Поэтому Мария выбрала экономический факультет института попроще, куда с её аттестатом проходила практически наверняка.

В Америку она бы тоже ни за что не решилась переехать, если бы родители не потащили всю семью за собой.

Там Мария переучилась на бухгалтера и устроилась в небольшую компанию, где и работала уже десять лет. Работа была не особенно интересной, зарплата – не особенно высокой, зато коллектив знакомый, начальство предсказуемое, а до офиса – двадцать две минуты на машине, если без пробок.

– Они тебя не ценят и зарплату не повышают. Что ты сидишь на одном месте, как клуша? Рассылай резюме. Здесь все так делают, если хотят чего-то добиться, – в очередной раз воспитывала её сестричка Наташка.

Младшая почему-то считала себя вправе учить старшую жить. Сама она за последние восемь лет успела сменить четыре работы, три города и двух мужей и по каким-то своим соображениям считала это преимуществом.

– А я не хочу ничего менять, – отрезала Мария. – Меня всё устраивает.

– Тебя всегда всё устраивает, потому что ты всего боишься! – Наташка даже ногой притопнула для пущего эффекта.

– Я ничего не боюсь. Я просто разумная, – Мария старалась сохранить спокойствие.

– Ты не разумная, Машка. Ты всю жизнь ждёшь гарантий. А их никто не выдаёт.

– Зато я не бегу разводиться каждый раз, когда что-то начинает идти не по плану.

Сестра замолчала с таким видом, что Мария сразу поняла, что сказала лишнее. Но извиняться первой не стала. Наташка – обычно вредная, но отходчивая – тоже. Так прошло пять лет.

«Ну и ладно, – решила Мария, – без её нравоучений уж точно проживу. А у меня как раз всё хорошо».

Она накопила на первый взнос и купила дом. Небольшой и не в самом престижном районе, зато свой. Деньги на чёрный день тоже имелись. Подруги были. Точнее, одна настоящая, но сколько их вообще человеку надо?

Вот с личной жизнью получалось несколько хуже. Мужа не было. Детей тоже. Но Мария уверяла себя, что это её выбор.

На самом деле уже больше года ей нравился один сотрудник. И, кажется, она ему тоже. Они перебрасывались шутками у кофейного автомата, несколько раз ходили вместе на ланч в близлежащее кафе.

А однажды их обоих отправили на аудит филиала в Новый Орлеан. Накануне поездки он совершенно неожиданно предложил:

– Поужинаем там где-нибудь? Не как коллеги.

И подмигнул.

Самонадеянный нахал. Мария сделала строгое лицо, но внутри у неё что-то сжалось от радостного предчувствия. Она купила новое бельё. Потом ужаснулась собственной смелости и спрятала его подальше в чемодан.

Платье у неё уже было – тёмно-синее, дорогое, купленное год назад на распродаже специально для какого-нибудь особого случая. Особый случай всё не наступал, поэтому платье висело с биркой. Теперь, кажется, наступил.

Мария вдруг представила всё целиком: самолёт, отель, номера рядом, ужин с вином… Потом он проводит её до номера. Или не проводит, и утром придётся сидеть рядом на совещании, вспоминая вчерашний отказ. А если всё-таки проводит, а потом ничего у них не получится? А если получится – и это окажется ещё хуже?

К вечеру у неё разболелась голова. Ночью заболел живот. Утром Мария позвонила начальнику и сказала, что, похоже, подхватила вирус. Она почти не соврала.

В Новый Орлеан полетела другая сотрудница. Тёмно-синее платье вернулось в шкаф, а мужчина после командировки почему-то перестал подходить к её столу и шутить у кофейного автомата. Мария несколько раз собиралась спросить, что случилось, но так и не спросила: мало ли что он ответит?

В общем, всё у неё было хорошо.

Дом есть. Работа есть. Деньги на чёрный день есть. Неприятностей нет. Что ещё человеку надо?

Ход 1. Самолёт в доме

В гостиную, где Мария пьёт кофе с подругой, беззаботно болтая о пустяках, с грохотом врезается небольшой одномоторный самолёт, пробивая стену и круша недавно отреставрированный камин.

Мария на мгновение цепенеет, не в силах поверить в происходящее. Потом хватает побледневшую подругу и тянет под стол, прикрывая ей голову рукой.

Через минуту всё заканчивается.

Никто не погибает. Пилот испуган, но цел. Всё ещё дрожащая Мария вдруг начинает истерично смеяться:

– Господи… а кофе даже не пролился!

Подруга смотрит на самолёт, застрявший в проломе стены, потом на Марию.

– А ты говорила, что мужики с неба не падают! – пытается пошутить она дрожащим голосом.

– Десять за шок? – предполагает Первый. Это был его ход.

– Девять, – читает Второй на табло. – Она слишком быстро проверила всех на целостность и ещё угостила пилота кофе. Но добавили два за смех.

Мария сама не понимает, как у неё это получилось. Уже потом, когда приезжают полиция, пожарные и скорая, когда подруга раз за разом рассказывает всем, как Мария схватила её и буквально швырнула под стол, она смотрит на развороченный камин и никак не может совместить эту женщину с собой.

Она ведь должна была растеряться, запаниковать, в обморок упасть, наконец, как барышни в ее любимых романах. А вместо этого она почему-то спасала подругу и спрашивала у свалившегося с неба пилота, не кружится ли у него голова.

– Ты хоть понимаешь, что ты меня спасла? Ты – герой! – восхищается подруга.

– Героиня, – машинально поправляет Мария и озадаченно хмурится.

Первую неделю она вздрагивает от каждого громкого звука и по три раза проверяет, закрыты ли двери и окна. А потом вдруг думает: в тот день всё тоже было закрыто.

И эта простая мысль почему-то не даёт покоя. Всю жизнь Мария старалась предусмотреть неприятности заранее: не летала без необходимости, не ходила одна поздно вечером, не меняла работу, не связывалась с сомнительными мужчинами, откладывала деньги.

И что? Помогло?

Самолёт всё равно нашёл её в собственной гостиной.

Тогда Мария находит психолога, который занимается страхом полётов. Потом записывается на курсы первой помощи. На всякий случай. «На всякий случай» звучит привычно и безопасно.

А через месяц – на вводный урок по прыжкам с парашютом. Исключительно «посмотреть».

Но почему-то остаётся.

Уже стоя у открытой двери самолёта и глядя вниз, Мария думает, что окончательно сошла с ума.

Молоденький и симпатичный инструктор за её спиной спрашивает:

– Готовы?

По всем правилам своей прежней жизни она должна ответить «нет».

– Да, – шепчет Мария.

И делает шаг.

Страх совсем не исчезает, но ей кажется, что он как-то скукожился и временно спрятался.

– Нам добавили пять баллов за надежду и лёгкое безумие, – фиксирует Первый.

Амфитеатр отвечает усилившимся мерцанием. Полученная эмоция оказалась достаточно сильной.

Второй продолжает наблюдать за фигурой.

– Психолог, курсы первой помощи, парашют – это ты?

– Не я.

– Я тоже этого не ставил.

Они впервые рассматривают фигуру внимательнее.

Мерцание оболочки Первого на мгновение меняется.

– Сделаем несколько проверочных ходов. Попроще.

Ход 2. Спасение у кассы

В супермаркете перед Марией упала пожилая женщина. Курсы первой помощи пригодились раньше, чем она ожидала. Пока кто-то звонил в 911, она делала массаж сердца, а потом еще долго не могла унять дрожь в руках, когда прибывший парамедик сказал, что пульс есть.

Через несколько дней Мария зачем-то поехала с апельсинами навестить спасённую старушку и в больнице познакомилась с её внуком – долговязым четырнадцатилетним мальчишкой со скрипкой под мышкой.

– Спасибо, спасибо… Бабушка для меня всё, – смущённо повторял он.

У него завернулся воротничок, и Мария машинально поправила. Мальчик дёрнулся, как дергаются подростки от любого проявления заботы, но тут же виновато улыбнулся и поблагодарил.

Жест у нее получился таким естественным, что Мария сама удивилась.

Через неделю она присутствовала на его школьном концерте и сама не понимала, как здесь оказалась. Мальчик, выйдя на сцену, первым делом отыскал глазами бабушку. Та радостно замахала ему обеими руками, и Мария вдруг подумала:

А на кого был бы похож мой ребёнок?

– Нежность, облегчение… – Второй посмотрел на табло. – Негусто.

Первый продолжал изучать фигуру.

– Подожди. У неё появилось новое желание. Ребёнок.

Второй проверил карту.

– Раньше его не было.

– Вот именно. Мы должны получать эмоции, а не создавать желания. Хватит пробных ходов. Ударим по-настоящему.

Ход 3. Ложный диагноз

– Дадим ей плохие анализы. Дня на три, думаю, будет достаточно. И посмотрим, что получится, – Второй был известен своей изобретательностью.

– Только аккуратнее, – предупреждает Первый. – За смерть фигуры нас снимут с турнира.

– Я помню правила.

Мария сдаёт обычные анализы во время ежегодного осмотра. Раньше она исправно делала это каждый год – «бережёного Бог бережёт», – а после самолёта и случая в супермаркете тем более решила не откладывать.

Через два дня звонит врач и просит приехать. Это ей совсем не нравится. В кабинете он говорит что-то про сильно повышенный маркер, про то, что причин может быть много и нужно срочно пересдать анализ и сделать дополнительные исследования.

– То есть это может быть… – спрашивает Мария.

Врач на секунду медлит с ответом.

Эта секунда для неё длится часы. Дальше она почти не слышит.

Выходит из кабинета, чувствуя, что ноги стали ватными, а внутри холодно, как в морозильнике.

Как же так? Я же ещё молодая. Я ещё и пожить-то толком не успела.

И вдруг совсем некстати вспоминается мальчик со скрипкой.

А муж и дети? А в тридцать девять вообще не поздно хотеть ребёнка?

Дома всё валится из рук. Звонит телефон. Наверное, подруга хочет узнать результаты. Мария смотрит на экран, но не отвечает.

Она бесцельно ходит по комнатам, зачем-то берёт в руки знакомые вещи, ставит обратно. Возле аквариума останавливается. Рыбки, ничего не подозревая, подплывают к стеклу в ожидании корма.

И тут Мария окончательно сдаётся.

– Господи… А вы-то что будете делать? Кто о вас позаботится, когда меня не будет?

Рыбки съедают корм без всякого сочувствия. В своё время Мария сознательно выбрала именно их: чтобы не слишком привязываться и потом не переживать. Теперь это решение почему-то кажется особенно глупым.

Ближе к ночи она добирается до шкафа.

Там висит тёмно-синее платье. Для особого случая. Всё ещё с биркой.

Мария несколько секунд смотрит на него.

– Всё ждала, голубушка? – обращается она к себе вслух. – Вот и дождалась. В гробу будешь очень эффектно смотреться.

Она со злостью срывает платье с вешалки, отрывает бирку, торопливо натягивает, едва не ломая молнию. Потом достаёт лакированные лодочки на шпильке, надетые всего пару раз. Раз уж особый случай – так особый случай.

В зеркале отражается взлохмаченная ещё молодая женщина в дорогом вечернем платье, на каблуках, с расплывшейся тушью и совершенно диким взглядом.

Мария смотрит на неё и вдруг с пугающей ясностью понимает, что всё это её «потом», «когда-нибудь» и «для особого случая» может никогда не наступить, а есть только сейчас.

Она садится прямо на пол и начинает рыдать. Громко и некрасиво, с всхлипами, жалостью к себе, размазывая по лицу тушь, сопли и слёзы.

Через какое-то время плакать больше нечем. Мария ещё несколько минут сидит, прислонившись спиной к шкафу, потом встаёт.

– Хорошо. Допустим.

Она идёт на кухню, отрывает листок от блокнота и делит вертикальной чертой пополам.

Слева пишет:

ХОЧУ

1.Съездить в Японию. 2.Сходить за грибами. 3.Увидеть звёздный дождь.

Задумывается и приписывает:

4.Влюбиться.

Смотрит на последнее слово, сердито зачёркивает, но через секунду снова вписывает.

Справа торопливо и не очень разборчиво выводит:

НАДО

Разобрать документы. Составить завещание. Позвонить родителям. Отдать рыбок Наташке...

Ручка замирает.

Пять лет они с сестрой не разговаривают из-за нескольких злых фраз, половину которых Мария уже даже не помнит дословно.

Она вдруг совершенно отчётливо представляет собственные похороны. Сестра стоит возле гроба, плачет и всю оставшуюся жизнь корит себя за то, что не позвонила первой.

– Вот дура, – шепчет Мария.

Непонятно, кого именно она имеет в виду.

На часах два ночи. В Калифорнии ещё одиннадцать.

Мария хватает телефон. Номер она всё ещё помнит наизусть.

– Алло?

У Марии перехватывает горло.

– Это я.

На том конце пауза.

– Я слышу.

Последующая пауза так затягивается, что Мария начинает сомневаться, что Наташка всё ещё на связи.

Боже, столько всего надо сказать. Про ту ссору. Про то, что она очень скучала. Про то, что была неправа. Про анализы.

Она выпаливает:

– Заберёшь моих рыбок, если что?

– Каких ещё рыбок? – опешила сестра.

– Там разные. В аквариуме.

– Мария, что случилось?

И тут она опять начинает плакать.

– Кажется, я могу умереть.

– Что значит «кажется»?

– Анализы плохие. Врач сказал… Я не знаю, что он сказал. Я дальше не слышала.

– Ты всё-таки дура, – констатирует сестра тем самым тоном, от которого Мария пять лет назад пришла в бешенство.

Мария всхлипывает.

– Я тоже по тебе скучала.

– Я завтра прилечу.

– Не надо. – Еще всхлип.

– А я не спрашиваю.

Мария неожиданно смеётся сквозь слёзы. На другом конце тоже смеются, а потом уже обе плачут. За пять лет. За ту ссору. За всё, чего не сказали. И немного – от облегчения, что ещё можно всё исправить.

Следующие три дня Мария живёт между двумя колонками своего списка – «ХОЧУ» и «НАДО», и ей всё чаще приходит в голову неприятная мысль, что вся её жизнь до сих пор состояла главным образом из второй.

На четвёртый день звонит врач. Повторный анализ нормальный. Ошибка лаборатории.

Мария переспрашивает дважды, потом кладёт телефон и долго сидит совершенно неподвижно.

Три дня назад ей казалось, что самое сильное чувство на свете – страх смерти. Оказалось, облегчение может быть сильнее. Но вместе с ним приходит почти злость: ей вернули жизнь, и теперь придётся что-то с ней делать.

– Пять за страх, пять за облегчение, четыре за примирение, – подсчитывает Второй. – И ещё три за надежду.

Первый не отвечает. Он смотрит на лежащий перед Марией листок.

– Что там?

– Её список. Это точно не ты?

– Я всегда играю по правилам.

– После первого хода появляется парашют. После второго – ребенок, а теперь – список.

– Я уже проверил журнал. Вмешательств не зарегистрировано.

Оболочка Второго едва заметно сжимается. Слишком много на кону. Нарушения здесь не прощают.

В амфитеатре тем временем начинается настоящий пир. Высшие впитывают страх, отчаяние, любовь и облегчение, их оболочки мерцают всё ярче.

А Первый всё ещё смотрит на две колонки:

ХОЧУ. НАДО.

Показатели фигуры перестали соответствовать первоначальному расчёту.

Ход 4. Лифт

– Мой ход, – объявляет Первый, и его мерцание становится неровным – признак крайней сосредоточенности. – Запрем её минут на десять.

– Только не в подвале, – отзывается Второй. – Там холодно. Заболеет ещё, а это против правил.

– Тогда лифт. И добавим её несостоявшуюся любовь. Это уж точно должно сработать.

У Марии сегодня день рождения. Она направляется на ланч с подругой в том самом красивом синем платье, купленном для особого случая. После истории с анализами Мария решила больше ничего не ждать и что день рождения – вполне себе повод для обновки.

Двери лифта уже почти закрываются, когда между ними проскальзывает рука.

– Подождите!

Он. Тот самый сотрудник.

Последнее время они ограничиваются вежливыми «доброе утро» и кивками в коридоре.

– Привет, – бросает он.

– Привет.

Двери закрываются. Оба смотрят прямо перед собой. Четвёртый этаж. Третий. Мария краем глаза замечает его профиль.

Скажи хоть что-нибудь.

Лифт вдруг дёргается и с мерзким металлическим скрежетом останавливается. Свет мигает, и Мария мгновенно забывает и про мужчину, и про день рождения.

– Нет. Нет-нет-нет…

Она нажимает кнопку третьего этажа. Потом второго. Потом первого. Потом зачем-то снова третьего.

– Мария.

Она продолжает нажимать.

– Мария, остановитесь. Посмотрите на меня.

Она поворачивается.

– Вы дрожите. Дышите медленнее.

Его ладонь осторожно ложится на её обнажённое плечо.

– Я боюсь замкнутого пространства, – признаётся она.

– Правда? А я высоты боюсь. Никогда бы не прыгнул с парашютом.

– Откуда вы знаете?

– Весь офис знает.

Мария нервно усмехается.

– На самом деле я всего боюсь.

– Никогда бы не подумал.

Она смотрит на него. Его тёплая рука всё ещё лежит у неё на плече.

Ещё месяц назад Мария, скорее всего, промолчала бы.

– Поэтому я тогда в Новый Орлеан с вами и не поехала.

Он хмурится.

– Поэтому?

– Я испугалась..

– Чего именно?

Хороший вопрос. Мария пожимает плечами.

– Вас, себя… Что что-нибудь получится. Что ничего не получится. Всего сразу.

Он несколько секунд смотрит на неё.

– А я решил, что вам просто неприятна моя компания.

– Приятна.

Мария чувствует, как начинает краснеть.

– Даже очень.

И, сгорая от стыда, добавляет:

– Просто дура была.

Он облегчённо смеётся.

– Новый Орлеан никуда не делся.

– Это предложение? – Мария с удивлением понимает, что кокетничает.

В этот момент лифт вздрагивает и начинает двигаться. Его рука с её плеча исчезает, и почему-то сразу становится немного грустно.

Двери открываются. Он придерживает их.

– Так что насчёт Нового Орлеана?

Мария выходит из лифта и оборачивается.

– А я вообще-то в Японию хочу.

Он кивает и, прощаясь, бросает:

– Кстати, синее очень вам идет. Носите почаще.

И Мария опять краснеет.

Несколько секунд над доской висит тишина.

– Семь за страх, – подсчитывает Первый. – Четыре за смущение. Пять за… Не понимаю: Япония не была заложена. А Питер должен был просто усилить смятение и неловкость.

– Мы теряем управление фигурой, – констатировал Второй.

Цвет обеих оболочек одновременно становится бледнее. Они одновременно поворачиваются и всматриваются в мерцающий амфитеатр. Ответа нет.

ФИНАЛ

Прошло две недели после истории с лифтом. Жизнь постепенно входила в привычную предсказуемую колею, пока однажды Питер – так звали симпатичного сотрудника – не остановился у стола Марии с ярким буклетом в руках.

– Я собрал информацию по поводу Японии.

Мария недоумённо подняла на него глаза. После разговора в лифте он больше эту тему не затрагивал, и она уже решила, что её предложение было принято за шутку.

Питер положил буклет перед ней.

– Япония за десять дней. Групповой тур. У этой компании самый высокий рейтинг.

Мария полистала страницы.

– Групповой?

– Конечно. Я же не самоубийца. Мы с вами ещё даже не целовались. Чтобы вам было спокойнее. – Он насмешливо изогнул бровь.

– Или чтобы у вас были пути отхода, – подыграла Мария. – Когда?

– В октябре.

– Хорошо.

Питер слегка оторопел.

– Что – хорошо?

– Бронируем.

Где-то над Землёй Первый уже приготовился записывать.

– Сколько за сомнения?

Второй посмотрел на прибор.

– Ноль.

– Почему?

– Она не сомневается.

На шестой день путешествия групповой тур привёз их на ночёвку к озеру Кавагути. После ужина гид сообщил, что ночью ожидается метеорный поток. Небо обещали ясное, но желающим полюбоваться зрелищем придётся пожертвовать сном и отойти подальше от гостиничных огней.

– Давай пойдём? – Мария просительно заглянула Питеру в глаза. – Это же было в моём списке.

– А что за список?

– Узнаешь, если пойдешь.

Через пару часов они уже сидели на траве у озера, подстелив стащенное из гостиницы покрывало. Ночь выдалась безоблачная. В тёмной воде дрожали отражения звёзд, а вдали угадывался почти чёрный силуэт Фудзи.

Пока ждали, Мария успела рассказать Питеру и про историю с анализами, и про список, составленный той ночью.

– И что там ещё было?

Она начала загибать пальцы:

– Япония – есть. За грибами мы с сестрой сходили, когда она приезжала. Влюбиться…

Мария замолчала и с театральной серьёзностью посмотрела на Питера. Потом – на их переплетённые пальцы.

– Ну? – не выдержал он.

– В процессе проверки.

– Бухгалтер.

– А чего ты ожидал? Признания?

Он рассмеялся.

– Дождёшься от тебя.

И тут по небу прочертила светлая полоса. Потом ещё одна. И ещё.

– Ой… – только и смогла выдохнуть Мария.

Звёзды действительно падали.

– Твой ход? – спросил Первый. – Поездка, метеорный поток?

Второй проверил доску.

– Нет. Мы этого не ставили.

Первый замер.

– Но они же здесь.

– Сами приехали. А метеорный поток – естественное явление.

Внизу, на берегу озера, Питер обнял Марию. Она устроилась у него на плече и, не отрываясь, смотрела в небо.

Высшие ждали.

– Но эмоция есть, – произнёс Первый. – Я её отсюда чувствую. Где баллы?

Второй долго смотрел на маленькую фигурку у тёмного озера.

– Эмоция есть. Только она не наша.

По амфитеатру прошёл гул. Мерцание Высших стало прерывистым: эмоция была рядом, но оставалась недоступной.

Питер крепче обнял Марию.

– Не замёрзла?

– Немного.

Он набросил ей на плечи свою куртку.

Над Фудзи прочертила небо ещё одна звезда.

– Желание успела загадать?

Мария задумалась.

Раньше обязательно загадала бы. Любовь. Ребёнка. Счастье. Здоровье. Попросила бы у неба хоть чего-нибудь с гарантией.

Теперь она покачала головой.

– Нет. Ничего не хочу загадывать.

– Совсем ничего?

Мария, не отрываясь, смотрела на падающие звёзды.

– Интересно самой посмотреть, что получится.

Где-то далеко над ними вспыхнуло табло.

ИГРА № 902118 ЗАВЕРШЕНА.

Первый приблизился к нему.

– Победитель?

Появилась следующая строка:

ПОБЕДИТЕЛЬ — ФИГУРА.

В амфитеатре наступила тишина.

– Так не бывает, – произнёс Второй.

Табло мигнуло ещё раз:

ОЧКИ НЕ ЗАСЧИТАНЫ.

Некоторое время Первый изучал женщину у подножия Фудзи. Оттенок его оболочки изменился.

– Видимо, бывает. Переход в Высшие аннулирован.

– Принято, – отозвался Второй.

Уже в аэропорту, убирая документы, Мария наткнулась в сумочке на сложенный вчетверо старый листок.

Развернула.

ХОЧУ

Съездить в Японию.

Мария зачеркнула.

Сходить за грибами.

Зачеркнула.

Увидеть звёздный дождь.

Ещё одна линия.

Влюбиться.

Мария покосилась на Питера. Тот стоял у стойки с кофе и пытался объяснить продавцу, что ему нужен просто чёрный кофе – без сиропа, сливок и прочих японских неожиданностей.

Она улыбнулась и тоже зачеркнула. Но тоненько. Чтобы не сглазить. Так любила повторять бабушка.

Ниже оставалось свободное место.

Мария написала:

ХОЧУ:

Задумалась.

Раньше здесь появился бы новый список. Теперь она поставила после двоеточия многоточие и дописала:

Разберусь по ходу.