Тиамма 3т

                3т
Дориду словно кто-то шепнула на ухо: «Трудно искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет». «А я и не пытаюсь ничего искать, - подумал Дорид, - пусть ищут меня». Ему показалось, что совсем рядом пролетела большая птица: взмахи мощных крыльев обдали его упругими воздушными волнами. Буквально одной точкой нёба он ощутил сладко-мятный запах-вкус, и его полость рта предстала перед его взором как подводный грот, покрытый плотным глянцевым ковром красных водорослей. «Я всегда делал то, что хотел, но мои желания точно ли были моими? Может это были желания режиссёра? А я всего лишь актёр, добросоветсно играющий роль?» Теперь ему показалось, что мимо проплыла огромная рыба: он даже почувствовал на своём теле слизь её чешуи. Теле? Только теперь он вспомнил о теле. Были ощущения, но было ли тело? Он не мог объединить эти ощущения в форму, не то что в форму биологического человеческого тела, а вообще в какую-либо форму – хоть в какую-нибудь. Страх, обида, досада сжали его… что сердце? Что такое сердце? Где оно? Но ведь что-то сжималось и ныло. И так было тяжело от этого. «Когда же всё это кончится?.. или… начнётся?..» Он опять услышал голос, но теперь это был нежный женский голос, тихий, ласковый: «Не надо торопить события – они сами придут».

Октябрьские ясные безветренные дни самые прекрасные и самые печальные. Слышно как отрывается лист от ветки, слышен его медленный полёт и шуршащее падение. И ему уже никогда не подняться. На его месте вырастит новый, но ему уже никогда не быть зелёным. Его пурпур будет только буреть, чернеть, пока не сольётся в единую цветовую массу с землёй. Движение однонаправленно. Если бы его остановить! Чтобы падающий лист вечно падал, не достигая земли или просто б застыл в воздухе… Возможно это было единственное истинное желание, исходящее именно от него, от Дорида. Все остальные – это некая программа, сценарий… Но можно ли вечно находиться на острие этого желания? Можно ли вообще находиться на острие?.. «…самые смутные, самые неопределённые чувства есть самые…» Мысль оборвалась также внезапно, как и началась.

Стеклянные лабиринты, проложенные в слоях индиговой плотности мембраны шепчущих серпантинных альвиол. Серебристая поверхность, покрытая тонким слоем феррито-гиацинтового бархата. Как известно, из любой ситуации есть выход. Главное его отыскать. Только самые мрачные пессимисты считают самым распространённым выходом суицид.

Утро. Туман в низинах таится как голодный хищник. Его против шерсти боязливо поглаживают бледно-розовые лучи. Древние эллины сказали бы, что богиня зари Эос прикоснулась своими нежными пальчиками к серому волку тумана. Она лежит на ложе из красного дерева ещё в облаках не ушедших сновидений… Её прозрачная ночная рубашка, служащая скорее для привлечения взгляда, чем для сокрытия от любопытствующих глаз, вышита тонкой серебристой нитью. Флюиды Гипноса и Морфея развееваются… Эос сбрасывает с себя тонкую ткань и облачается в тяжёлое платье из бордового бархата. Перчатки из шёлка цветов акации покрывают её холёные руки. Она начинает колдовать над котлом, где вскипает варево рассвета. Прерывает поток сновидений.

Одд потягивается и зевает как занзибарский лев. Вставать неохота, но надо. Чтобы взбодриться он нажимает клавишу старомодного кассетника, во многих местах скреплённого скотчем. Мелодии забытой рок-оперы «Иисус Христос - Суперзвезда» не способствуют взбадриванию. Вообще ничему не способствуют. Сквозь тескт песни звучит странный речитатив: «Муза, скажи мне о том многоопытном муже…» Откуда они доносятся? Из остатков утренних кошмаров? Каламбурится: муза – муже…
«Он проснулся!» Стайка девушек в лёгких прозрачных широких одеждах бежала вверх по парадной дворцовой лестнице, устеленной мягкими пёстрыми коврами. Груди юных нимф колыхались под прозрачной тканью как белые соцветия сирени под ласковым майским ветерком. Тонкие одежды развевались словно крылья эфирных лебедей, летящих в экстатирующих эмпиреях. «Он проснулся!» – полуиспуганно полувосхищённо повторяли юницы, будто желая кого-то оповестить о столь важном событии. Но нигде никого не было. Лестница казалась бесконечной. Она то поворачивала налево, то направо, и, казалось, её пролётам нет числа. Девушки бежали вверх всё также легко и грациозно. Неужели они хотели добежать до самых небес? До самого эмпирея и, превратившись действительно в эфирных лебедей, оповестить ангелов, что Он проснулся.

Чёрный человек стоял посреди огромного зала, стены, пол и даже потолок которого были обтянуты алым бархатом, и смотрел на лестницу с массивными перилами из зеркального обсидиана. И кожа человека была в тон этим циклопическим перилам – такой же чёрной, блестящей и зеркальной. Но этот человек не был негром. Цвет его кожи (если это вообще была кожа) был неестественный и даже больше походил на цвет воронового крыла, чем на сверкающе-обсидиановый. Чёрный с каким-то светящимся ярко-синим оттенком. Человек был абсолютно гол. Но никаких признаков мужского или женского отличий у него не было. Причинное место было гладким и глянцевым, как у манекена. И грудь была такая же плоская, без сосцов и без разделения на половины – просто ровная, как стол, поверхность вместо груди. У этого чёрного антигермафродита были тонкие и вместе с тем тяжёлые черты лица, обрамлённые волнистыми, такими же иссиня-чёрными, спадавшими до плеч, волосами. Глаза горели нечеловеческим синим огнём. Это и был Фантахтон. Он проснулся.
Девушки перешли на шаг, но и не собирались останавливаться. Только одна из них приостановилась – ей очень хотелось посмотреть на Фантахтона, хотя она знала, что этого делать ни в коем случае нельзя. Она присела на корточки и принялась подсматривать сквозь перила.

Он появился неожиданно, будто вовсе и не шёл за девушками, а телепортировался со своего места, где спал и оказался прямо перед Элвио. Любопытствующая увидела себя в его тёмно-синих глазах, обнаружив, что белки глаз у него тоже синие, только чуть светлее, чем радужки, внутри которых не было зрачка.
Одд умылся. Бриться не хотелось. Заставил себя сделать утреннюю гимнастику. Даже от пола отжался двадцать раз. Отправился на кухню делать омлет. И вдруг подумал, что неплохо было бы поджарить свиные почки. Он никогда не ел жареных почек, да и варёных тоже. Он вообще презирал всю эту внутреннюю требуху животного происхождения. Но вегов презирал тоже. Кусок жаренного филе – вот это да. Но сейчас почему-то захотелось почек. И он отправился на поиск свежих почек.
Зал, отделанный тёмным лазуритом, напоминал гигантскую морскую раковину, выброшенную на берег ночного океана. В тридцати двух нишах помещались золотые статуи несообразных существ, названия которым нет. Зал освещался сумеречным красноватым светом, исходящим будто бы из цетра из-под пола, украшенного замысловатым яшмовым узором. Элвио ступила на этот узор и оказалась на тёмной широкой лестнице. Не раздумывая она стала спускаться по ней. Миновав несколько лестничных пролётов, она заметила, что за нею шествуют две обнажённые девушки с факелами. На каждой была короткая серо-зелёная прозрачная короткая фата, закрывающая также и лицо. Глаза девушек были закрыты. Они словно спали на ходу и казались сомнамбулами, созданными их галлюцинаторных молекул. Факелы пылали белым неестественным огнём. Девушки следовали на неизменном расстоянии за Эльвио, которая продолжала опускаться всё ниже и ниже по бесконечной лестнице. Иногда на некоторых лестничных площадках открывались входы в другие помещения – просто белые прямоугольники; где-то далеко внутри них слышались человеческие голоса, музыка, непонятные шумы. Эльвио проходила мимо этих островков света и спускалась в полумраке всё глубже и глубже.

Часть тела высвечивается невидимым прожектором. Изгиб обнажённой спины, часть ягодицы, серп бедра, получаша груди. Длинная игла из аргентума и ауреума впивается чуть ниже параболического треугольного сегмента и отсвечивает… В тусклое свинцовое зеркало видна поднимающаяся рука и открывающаяся подмышка, выбритая до белизны звёздного августовского неба. Где-то отдалённо звучит музыка Корелли. Тени скользят от одной женской ступни к другой, затемняя изящный педикюр. Руки Эльвио открывают старинный фолиант в кожаном переплёте и с медными позеленевшими защёлками. Незнакомые, отталкивающие своей мерзкой какаграфией, письмена. Тяжёлая, монументальная, мягкая, как кроличьи хвосты, и объёмистая, как спаренные дирижабли, женская грудь опускается на мелованные, иллюстрированные кошмарными гравюрами, страницы книги.

- Как и кто создал Лабиринлл? - Фраддзориз сделал два шага по направлению к Оэ.
Она отодвинулась от него ровно на два шага.
- Точно неизвестно. Существует множество гипотез и просто легенд. Нить, которая запутывала Теззея, извлекалась из веретена сияния, исходящего из лона Арриадны. На перекрёстке ноля и нуля встретились менойская и мэониская культуры…
- Такое впечатление, что нас подслушивают… - Фраддзориз сделал решительный, даже угрожающий шаг по направлению к Оэ.
Она не успела ответить. За её спиной раздался скрипучий металлический голос: «Агент СИНЕЙ ПОЧТЫ к вашим услугам».
- Что всё это зна… - она глянула за спину и не договорила.

В этот миг Фраддзориз бросился на неё. Она отскочила в сторону, он только задел её плечом и ударился обо что-то металлическое в темноте. Плотная непроницаемая штора резко опустилась сверху и разделила их. Дорид наблюдал всё это сквозь мутное стекло с белёсыми подтёками, масляными пятнами и грязными широкими мазками. Он ощутил свой зрачок, который расширялся, заполняя радужную оболочку, каждый её сетчатый узорчатый элемент, каждую её глубокую соту, каждую её додэкаэдровую ячейку. Радужка расширялась концентрическими кругами, превращаясь в спираль, центр которой был на дне зрачка и перемещался вверх, образуя конус, вершина которого пыталась проткнуть испачканное стекло.
- Он проснулся… - стекло настолько приглушало и без того тихий голос, что о сказанном скорее можно было догадаться…

Дорид пытался дотянуться рукой до стекла… Тщетно… Рука не повиновалась. Она вообще казалась конусом бумажной салфетки.

«Все миры основаны на принципах детерминации, доминации и деструкции. И только Лабиринлл основывается на деконтролиуме, делириуме и демониуме». Эти слова расплавили стекло и оно потекло отстойной мусорной жижей… Эльвио и Фантахтон прикоснулись друг к другу сквозь тело Дорида. Он чувствовал как их руки проникают  через его кожу, жировую оболочку, мышцы, кости… нервные волокна накручиваются вокруг их пальцев… Щёкотно и больно, остро-сладко и… сознание то пропадало, то вновь появлялось… теплилось… вспыхивало… взрывалось!.. и вновь едва мерцало…