Записки эротомана. Холодный кафель

Записки эротомана

Время в тот вечер текло не по секундам, а по донышкам рюмок. Оно было густым, ликерным, с привкусом аниса и той терпкой горечи, что появляется у кожи, когда она слишком долго дышит чужими духами. Гости расползлись по диванам, как медузы, выброшенные приливом на берег, и их щупальца — руки, ноги, слова — бесцельно шарили в воздухе. Моя бывшая, тогда еще просто «жена», блистала в алом шелке, который я ненавидел, потому что он напоминал мне о языке пламени, пожирающего корабельную снасть. А Наташа сидела напротив и улыбалась той особой улыбкой, которая предназначена не для глаз, а для воздуха вокруг них.

Я заметил, как дрогнула её ноздря, когда её муж, Юра, начал рассказывать о новом проекте. Это был жест тонкий, почти незаметный — полувыдох, полувсхлип скучающей души. Я поднял свой бокал, и она свой, и в этом синхронном движении было больше интимности, чем в любом объятии. Мы пили за что-то несуществующее, за «абстрактную гармонию», и бутылка коньяка, стоявшая на столе, казалась хрустальным саркофагом для нашей общей скуки.

В душной гавани этой квартиры ванная комната была единственным форпостом прохлады. Кафель, выложенный мелкой мозаикой, напоминал чешую мертвой рыбы, которая, однако, хранила память о влаге. Я вышел под предлогом мытья рук, но руки мои были чисты — грязной была душа, истертая о шероховатости невысказанных фраз. Она вошла следом, без стука, как будто капризный ветер ворвался в полуоткрытую створку.

— Здесь пахнет плесенью и свободой, — сказала она, поправляя лямку платья, которая предательски сползла с плеча, обнажая ложбинку, где прятался пульс.

Пространство сузилось до размеров раковины, на которую я опирался бедром. Она стояла так близко, что я слышал, как в её желудке переваривается наша общая ложь. Её пальцы, унизанные серебром, легли на эмаль умывальника рядом с моими. Я смотрел на наши отражения в мутном зеркале — два призрака, ищущих тепло в мире холода. Губы её раскрылись, чтобы сказать что-то банальное, но вместо этого оттуда вырвался лишь влажный, винный вздох.

Я наклонился к её шее, туда, где запах духов смешивался с еле уловимым потом, выступившим от волнения, — образуя тот единственный аромат, ради которого мужчины шли на костры. Моя ладонь скользнула по её пояснице, чувствуя позвонки — чётки из плоти, по которым мы читали молитву отчаяния. Раковина была холодной, как надгробье, и мы оба уже чувствовали тяжесть этого мрамора, когда грянул взрыв.

Это не был гром. Это был стук. Сначала деликатный, пальцами, потом кулаком — глухие удары по филёнке, от которых содрогалась эмаль.

— Вы там живы? — голос моей бывшей звенел, как лопнувшая струна.

Наташа не шелохнулась. В её глазах вспыхнул тот странный азарт, который бывает у детей, разбивающих вазу. Она приложила палец к моим губам, и этот жест был пьянее любого коньяка. Стук усилился, к нему присоединился бас Юры, который, запинаясь, требовал открыть, потому что «там, кажется, прорвало кран».

Мы не открыли. Мы стояли в этой белой, стерильной тишине, где наше дыхание казалось единственным живым звуком, пока снаружи нарастал шум. Слышно было, как ломается защёлка — хрустнул суставчик металла, и дверь распахнулась, ударившись о стену.

Они ввалились толпой, как варвары в Рим. Бывшая, с искажённым лицом, где маска светской любезности сползла на подбородок, уставилась на меня, на Наташу, на наши руки, которые уже были разъединены. Наташа оперлась о раковину, лениво провела пальцем по зеркалу, оставляя мутный след.

— Ну и духота здесь, — сказала она, глядя сквозь всех, как сквозь стекло.

Потом был скандал. Слова текли рекой, но я помню только цвета: багровый — лицо моей бывшей, сизый — лицо мрачного Юры, который бормотал что-то о приличиях. Он подошёл к жене и сказал:

— Ну как же так, Наташа?

Она повернулась к нему, её взгляд был стеклянным и бесконечно далёким. В этом взгляде не было вызова, не было и стыда — было то холодное, спокойное равнодушие, которое хуже измены.

— Ну что Наташа, — протянула она, передразнивая его тон, — что Наташа? Вода горячая, мы просто дышали паром.

Она улыбнулась. Улыбка её не касалась губ — она жила где-то в глубине зрачков, в том самом месте, где рождаются мифы и умирают надежды. Моя бывшая кричала, что я чудовище, что она всё видела, но она видела только то, что хотела увидеть: нашу вину. А вины не было. Была лишь та грустная, мимолётная близость двух кораблей в штиль, когда они соприкасаются бортами лишь потому, что ветер стих, и некуда плыть.

Я вышел в коридор, оставив их в этом царстве кафеля и пара. Наташа, проходя мимо меня к столу, где коньячная бутылка доживала своё, на мгновение задержалась.

— Знаешь, — шепнула она, и её дыхание щекотало ухо, — а ведь если бы они не вломились, я бы, наверное, всё же сползла с этого дурацкого умывальника.

И в этом «наверное» была вся прелесть нашего века, вся наша трусливая, изящная ложь, которую мы выдаём за порядочность. Она взяла свой бокал, чокнулась со своим мужем, который уже пил за упокой нашего вечера, и я понял: мы остались никем. Просто двумя людьми, которые однажды подышали одним воздухом в тесной комнате, где пахло плесенью и свободой, и разошлись, унося в карманах этот ворованный пар, который быстрее выветривается, чем запах дешёвых духов.