Все мы животные

Все мы животные.

Глава 1.
Дамы и схоластика.

В это самое время — точнее, в это сраное время, когда часы на башне Герцля показывали без пятнадцати вечность, а хайфский ветер гнал с моря запах гниющих водорослей и дизельного топлива, — на другой стороне дома, где кондиционеры чавкали конденсатом, а на балконах сушились трусы размером с паруса, две женщины спорили. Спорили громко, с чувством, с расстановкой, перебивая друг друга и периодически тыкая пальцами в свои пышные задницы, обтянутые легинсами с люрексом.

Вопрос их был вечен, как мир, и мучителен, как геморройная шишка: дристать легче, облачив задницу в полотняные покровы, или же, повергнув плоть в состояние первозданной наготы, предаться стихии?

Света Дристаль — блондинка с корнями цвета мокрой мыши, в розовых шлёпанцах и майке с надписью «I ;; CARMEL», — держала в одной руке смартфон, в другой — рулон бюджетной туалетной бумаги, который она размахивала как знаменем.

— Слушай сюда, Наташка! — орала она, перекрикивая гул проезжающего по Яффо автобуса. — Я тебе как дважды мать говорю: в трусах дристать легче! Они амортизируют! Это как подушка безопасности, поняла? Не видишь, что ли, сколько в интернете мемов про это? Ну, сабаба?

Наташка Теклер — худая, жилистая, с глазами безумной пророчицы и челкой, покрашенной в кислотно-зелёный, — стояла напротив, уперев руки в бока, и сверлила подругу взглядом рентгеновского аппарата.

— Ах ты, тупая сайра! — визжала она, брызгая слюной. — Какая, на хрен, подушка? Ты что, собираешься там спать? Я тебе говорю: без трусов — это свобода! Ты чувствуешь момент, ты слышишь звон падения, ты сливаешься с унитазом в едином порыве! А в трусах — это как в наморднике. И гигиена? Что ты там намотаешь на свою жирную задницу? Тряпку с алиэкспресса? Ой, ну таки подумай!

— Блудница! — парировала вторая, вытирая пот со лба ребром ладони. — Без одежд ты слышишь музыку падения, она чиста и беспощадна! Но гигиена... О гигиена! Использовать ли нам листья подорожника, кои рекомендовал ещё Гален, или же довериться изобретению дьявола — бумаге, что скрипит, словно ангельские крылья?

И они спорили, перебирая аргументы: цитировали блогеров, вспоминали бабушкины советы, даже заглянули в гугл, но ответы там были противоречивы, как политические программы в Кнессете.

— Ладно, — сказала Света, шмыгнув носом, — а что для гигиены использовать? Бумагу? Она же как наждачка. Листья подорожника? Где ты их в Хайфе найдёшь, в бахайских садах, что ли? Шойгец ты, Наташка.

— Лучше водой! — парировала Наташка. — Вон у арабов биде — вековая мудрость. А ты всё по-советски — газеткой. Фу, таки не кошерно!

— Ой, да ты и сама не знаешь, — огрызнулась Света. — Вчера в «Шук» заходила, там мужик продавал какое-то мыло с мертвоморской солью — так он сказал, что это вообще всё лечит. Мазаль тов, как говорится.

Они ещё долго препирались, пока с неба не упала чайка, нагадила прямо на капот припаркованной «Мазды», и обе женщины, взглянув на этот пернатый перформанс, внезапно замолчали. Потом переглянулись, хрюкнули, и одновременно, как по команде, выдохнули:

— Все мы животные!

Это было озарение. Ведь правда: кто из нас не ел на ходу, не чесался прилюдно, не пукал в лифте, притворяясь, что это скрип дверей? Мы — млекопитающие, только с кредитками и вайфаем. И Света, и Наташка ощутили внезапное родство с той самой чайкой, с голубями, которые клевали чипсы у киоска, и даже с бродячим котом, который сидел на помойке и с умным видом жевал заплесневелую питу. Ну, ахалава, что ещё сказать.

И после этого гениального вывода — «все мы животные» — они решили, что пора двигаться дальше. Света спрятала телефон в бездонную сумку, Наташка поправила лифчик, и обе, взявшись за руки (для храбрости), направились в подъезд. Именно тот самый, куда их давно звал сержант Бобрович в отставке, но они всё откладывали, потому что знали — там ждёт не просто вечеринка, а нечто ритуальное, почти шаманское...

Глава 2.
Как потрясти основы мироздания

Эти так называемые дамы пошли в один подъезд. Это был не просто подъезд — это была галерея современного искусства, только без табличек и охраны. Стены, пол и потолок подъезда были отлично украшены. В коричневый разукрашены! Следы копоти, следы собачьих лап, следы чьих-то отчаянных попыток вытереть руки, следы от колясок и велосипедов — всё это сплеталось в единую фекальную симфонию оттенков: от нежно-бежевого до густо-шоколадного.

Лифт, разумеется, не работал — он висел между этажами с табличкой «техобслуживание» ещё с девяностых. Лестничные марши были исписаны надписями на трёх языках: «Танья — зона», «Здесь был Вася» и «Аллах акбар» — и все они были выполнены одним и тем же фломастером, что наводило на мысль о руке гениального вандала.

Света и Наташка ступали осторожно, стараясь не касаться перил, потому что перила блестели от чьего-то многолетнего пота. В воздухе витал запах, который можно было бы назвать «амбрэ хайфской коммуналки»: смесь старой жареной рыбы, перегара, мокрых тряпок и кошачьей мочи, слегка приправленная ароматом цветущего жасмина с улицы — ибо Хайфа есть Хайфа, даже в самом запущенном подъезде природа пытается пробиться.

Стервозной ухмылкой вякнули обе бабы — не то чтобы они специально, так уж у них челюсти были устроены: нижняя выдвигалась вперёд, обнажая жёлтые зубы, а уголки губ ползли вверх, как будто они собирались съесть весь мир. И в этот самый момент, когда они уже почти добрались до нужной двери на пятом этаже, с последнего этажа звонко донёсся протяжный пердёж. Не просто звоко, — а будто первопрестольно.

Этот звук был подобен трубному гласу. Он не просто вырвался из чьей-то утробы — он заявил о себе. Он отразился от бетонных стен, помножился на эхо, пробежал по всем этажам, заставил дребезжать стёкла в форточках и даже, говорят, на секунду замерцали огни в квартире консьержки. Света и Наташка замерли на полпути, прижавшись к стене, и переглянулись с благоговейным ужасом.

— Это... это же боцман с девятого! — прошептала Света. — Говорят, он в молодости служил на контейнеровозе, и его кишечник помнит все штормы. Ну, шойгец, что поделать.

— Да какая разница, — прошипела Наташка. — Это знак! Мы на правильном пути. Такой звук не может быть случайным. Это как в старых фильмах ужасов — перед тем как войти в комнату, всегда кто-то пукает. Шаббат, однако.

И они продолжили подъём, вдохновлённые этим акустическим чудом. Чем выше они поднимались, тем сильнее становился запах, который исходил из квартиры сержанта Бобровича. Это был запах варёной картошки, перемешанный с запахом старого носка и почему-то с ноткой анисовой водки. Двери их цели были обклеены обоями в цветочек, которые давно выцвели и местами отклеились, обнажая газетную подложку 1985 года, где сообщалось о перевыполнении плана по добыче рыбы.

Они постучали. Три коротких, два длинных — таков был код. Изнутри послышалось кряхтенье, звук открываемой пивной банки, а затем дверь приоткрылась, и в щели показался красный нос, густые брови и глаза, которые смотрели на мир с подозрительной нежностью.

— А, Светка, Наташка! — прогудел сержант Бобрович. — Заходите, заходите, у нас всё готово. Сегодня у нас пир горой — конина по-флотски, сыр с плесенью, яблочки лежалые и брага собственного засола. Инстапара уже заждалась. Ну, садитесь, таки не стесняйтесь!

Глава третья.
Почти Мишлен

Они вошли, и перед ними распахнулся стол. Это был старый кухонный стол, покрытый клеёнкой с изображением подсолнухов, которые уже не отличить от пятен от борща. И на этом столе — о, святые угодники, какие яства! Когда ещё они потом сядут за стол и будут есть такие яства. Падаль лошади, заплесневелый сыр и хлеб, гнилые блоки и пьют дождевую воду и анисовую брагу. Света и Наташка, будучи дамами не робкого десятка, сразу же уселись на табуретки, которые скрипели под их тяжестью, и приготовились к гастрономическому экстазу.

Первым делом — падаль лошади. Это был не просто кусок мяса, а целая философия. Конина лежала на огромном блюде, которое, судя по всему, раньше использовалось для стирки белья. Мясо было тёмно-багрового цвета, с прожилками, похожими на вены на старом лице. Запах — терпкий, сладковато-гнилостный, с отчётливыми нотами аммиака и железа. Когда Света воткнула в него вилку, из раны засочился бурый сок, и вилка вошла в плоть так легко, будто это было масло, но масло трёхнедельной давности.

— Это наш соседский конь, — гордо объявил Бобрович, наливая в стаканы мутную жидкость. — Звали его Изи Бубалеха. Он возил по рынку «Тальпиот» напитки, хумус, фалафель — всё кошерное, между прочим! Мы с ним дружили, я ему яблоки давал, он мне подмигивал. А потом он сдох — ну, сердце, видно, не выдержало жары. Хозяин хотел его на живодёрню, но я сказал: «Нет, Изи Бубалеха заслужил, чтобы его съели с уважением». И забрал тушу. Честно, по-людски, по-еврейски. Он был счастлив, что стал частью нашего стола, я в этом уверен. Да будет благословенна его память, ой вей.

Света отрезала кусок, поднесла ко рту, и её язык ощутил сложную палитру: сначала шок от кислинки, потом горьковатый привкус разлагающегося белка, а затем глубокое, почти философское послевкусие — как будто она прожевала саму историю рынка, все эти годы торговли фалафелем и хумусом. Вкус был тягучим, обволакивающим, он заполнил все рецепторы и заставил слёзы выступить на глазах — то ли от наслаждения, то ли от того, что челюсти свело. Но она жевала и думала: «Изи Бубалеха, ты был хорошим конём, пусть земля тебе будет пухом, а мясо — вкусным».

Сыр. Заплесневелый сыр — это был отдельный шедевр. Он лежал на тарелке, покрытый мохнатой шубой цвета хаки, с зелёными и голубыми прожилками, уходящими вглубь. Запах этого сыра можно было бы описать как «носок шахтёра, выстиранный в козьем молоке». Но, откусив кусочек, Наташка почувствовала взрывную волну умами — такую мощную, что у неё зазвенело в ушах. Плесень была не просто поверхностной, она пронизывала каждый микрон, даря ему бархатистую, почти кремообразную текстуру, которая контрастировала с твёрдой, как камень, коркой. Это был сыр, который хранили в подвале с 2015 года, и он ждал своего часа. И час настал. «Кошерно ли это?» — подумала Наташка, но махнула рукой: «Всё кошерно, если с душой».

Хлеб, который подавался к сыру, был твёрже кирпича «Нешер». Его чёрная корка поблёскивала, как антрацит, и когда Света попыталась отломить кусок, он не сломался, а с треском разлетелся на осколки, обнажив мякиш, изрезанный зелёными прожилками плесени, которая жила своей независимой жизнью. Наташка макнула этот осколок в коричневую жидкость, которая оказалась дождевой водой, и с наслаждением хрустнула, ощущая, как острые края царапают нёбо.

Гнилые яблоки — так называемые антоновские яблоки, которые лежали в миске и испускали приторно-сладкий, немного удушливый запах. Они стали полупрозрачными, как воск, и внутри каждого плавали маленькие червячки, которые, впрочем, никого не смущали — ведь это был дополнительный белок, а в наше все заморачиваются на протеине. Света взяла одно яблоко, откусила — и почувствовала кисло-сладкую бурю, похожую на уксус с мёдом, только уксус был уже прокисший, а мёд — подделкой. Но это было вкусно! Вкусно настолько, что она зажмурилась и издала довольный мычащий звук, похожий на рычание сытого льва.

Дождевая вода — мутная, тёплая, с привкусом цинка и голубиного помёта, — была разлита по гранёным стаканам. Бобрович уверял, что собрал её с крыши собственноручно, во время последнего ливня, и что она заряжена энергией Кармеля. Наташка сделала глоток — и почувствовала во рту металлический привкус, который идеально сочетался с аммиачными нотами конского мяса. Это была не просто вода — это была жидкая история района, со всеми его птицами, пылью и выхлопными газами. «Ну, таки вода, — сказала она, — но как вино, честное слово».

Анисовая брага — её запах напоминал о бабушкиных микстурах, только крепостью в сорок градусов. Она была прозрачной, как слеза, но стоило поднести стакан к носу, как слизистая начинала щипать, а глаза слезиться. Бобрович разлил её в кружки и провозгласил тост:

— За то, чтобы мы, животные, не забывали, что мы — люди! То есть наоборот: чтобы мы, люди, помнили, что мы — животные! Ну, за встречу, за Изи Бубалеху, пусть он пасётся в раю на зелёных холмах Кармеля!

И все выпили. Глоток браги обжёг пищевод, но следом пошло тепло, разливающееся по животу, в котором уже вовсю шла битва между конём, сыром и гнилыми яблоками.

Глава 4.
Предмет, который играет не последнюю роль.

За этим пиршеством восседали не только наши героини, но и сами хозяева. Света Дристаль, женщина с тазом, который мог бы служить бассейном для малышей детского сада, и с бюстом, который требовал отдельного разрешения на провоз в самолёте, была душой компании. Она работала в супермаркете «Шуферсаль» кассиром и каждую смену мечтала о том, чтобы весы показывали меньше, а люди реже пробивали яйца.

Наташка Теклер, тощая как вешалка, с голосом, который мог разбудить мёртвого, была в прошлом дизайнером ногтей, но потеряла лицензию после того, как покрасила клиентке ногти в цвет «гнилой баклажан» — и клиентка, оказавшаяся женой мэра, подала в суд. Теперь Наташка подрабатывала доставкой еды, но не обычной, а той, что заказывают в час ночи, когда все нормальные спят.

Сержант в отставке Бобрович — мужчина лет пятидесяти, с лысиной, поросшей седыми волосками, и с телом, которое когда-то было мускулистым, а теперь обвисло, но сохранило военную выправку. Он служил в погранвойсках, потом уволился, открыл шаурмичную, прогорел и теперь жил на военную пенсию, разбавляя её мелкими ремонтами по соседям. Но главное его сокровище, как он сам говорил, было не в квартире, а при нём. Ибо у сержанта Бобровича была приличная кочерыжка, как выражались в народе, — но на самом деле речь шла о его мужском естестве, то бишь о том самом органе, который у нормальных людей называется просто, а у него — предметом гордости и вечной темой для разговоров. Он сам называл его то «жезлом», то «инструментом», то «фаллическим указателем», и всегда с придыханием.

Это его «кочерыжка» была не просто органом, а артефактом. По словам самого сержанта, она досталась ему от деда, который был кузнецом в Бердичеве, и с тех пор передавалась по мужской линии, и с каждым поколением, как он уверял, становилась только крепче. Он утверждал, что его «штуковина» могла определять погоду, предсказывать землетрясения и даже, если её потереть в правильном направлении, улучшать приём сигнала вайфай. И эту свою «кочерыжку» он, будучи в хорошем настроении, демонстрировал всем гостям, не разбирая пола и возраста, и рычал от наслаждения, нюхая их ноги. Причём демонстрировал он её с гордостью: вставал, расстёгивал ширинку, и его «инструмент» выпрямлялся, как по команде, указывая куда-то в потолок, и он говорил: «Смотрите, вот он, мой боевой товарищ, он никогда не подводит!»

Да, нюхать ноги гостей было его особым ритуалом. Он утверждал, что по запаху стоп можно определить характер человека, его диету и даже гороскоп. И когда Света и Наташка разулись (в коридоре стоял батарейный сушитель, но он не работал, так что обувь просто стояла в луже), сержант припал к их ногам, как собака к мясу, и принялся шумно втягивать воздух, при этом его «жезл» так и торчал из штанов, словно приветствуя каждую ступню.

— Ах, Светочка! — рычал он, обнюхивая её розовые шлёпанцы и пальцы, которые были в мозолях. — Твой запах — это смесь утреннего кофе, вчерашней фалафель и почему-то хлорки. Ты мыла сегодня полы? Чувствуется химия! Идеально! Мой инструмент так и тянется к этому букету!

Потом он переключился на Наташку, которая носила кеды без носков, и её ноги пахли острее, с нотками сыра. Бобрович закатил глаза, и его «кочерыжка» дёрнулась в такт его стонам, и он простонал:

— О, боже! Это же букет! Прямо-таки «Шато-де-Кеды»! Здесь есть и копчёности, и тёрн, и даже немного аммиака для остроты. Я бы купил такой аромат за большие деньги! Мой уд просто в экстазе, видите, как он трясётся?

Света и Наташка, привыкшие к его чудачествам, только переглядывались и хихикали, показывая друг другу телефоны — они уже снимали происходящее на видео, чтобы потом выложить в тик-ток с хештегом #нюхаетноги. 21 век, что поделать. Но при этом каждая из них украдкой поглядывала на его «прибор» — и хотя они делали вид, что им всё равно, в глазах читалось любопытство: а вдруг и правда работает?

Глава 5. О том, как даже в аду можно обрести уют.

Но не следует думать, что в этой квартире царствовал один лишь Бобрович. В углу, на продавленной табуретке, сидела его подруга жизни — Инстапара. Женщина, чей возраст было невозможно определить, потому что её лицо хранило выражение вечной меланхолии, а волосы были собраны в пучок, который напоминал птичье гнездо после урагана.
 делала сторис из каждого чиха, выкладывала фото каждого куска сыра и вела кулинарный блог, где рецепты состояли из трёх ингредиентов: «возьмите еду, оставьте на две недели, потом съешьте».

Она была тенью сержанта, его молчаливой совестью и одновременно главным поставщиком идей для его гастрономических экспериментов. Именно она настояла на том, чтобы забрать мясо Изи Бубалехи, именно она нашла в подвале те самые яблоки, и именно она сварила брагу по древнему рецепту своей прабабки, которая, как говорили, была ведьмой в одном из галилейских кибуцев.

Инстапара не принимала участия в шумных диалогах — она лишь тихо перемещалась по кухне, подкладывая всем добавки, подливая воду и иногда вставляя свои замечания на идише:

— Не жалейте сыр, он весь не съестся, нам его ещё завтра на завтрак доедать. Ой, какой вкусный, правда? Прям как в старом мире.

— Ножик берите вон тот, ржавый, он лучше режет гниль, потому что уже ко всему привык. Как наш Бобрович, между прочим.

— Если брага покажется слишком сладкой, добавим соли — я нашла на балконе камень с Мёртвого моря. Это же кошер, что надо!

Света и Наташка относились к ней с уважением, смешанным с опаской, потому что Инстапара умела смотреть так, что казалось, будто она знает все твои грехи, включая те, которых ещё не совершила. И в этом взгляде было что-то животное, почти кошачье — она подмечала каждую мелочь: как жуют, как дышат, как пот катится по спине.

Вся её жизнь была ожиданием — она ждала, пока сержант допьёт брагу, пока он успокоится и не будет тыкать своим «инструментом» в стены, и пока они оба не выйдут на лестничную клетку, чтобы послушать вечерний концерт соседа сверху. Боцман с девятого этажа, как уже говорилось, обладал уникальным даром — его пердеж звучал каждый вечер ровно в девять, и Инстапара считала это лучшим временем для медитации. Она даже записывала эти звуки на диктофон и слушала их в наушниках, когда не могла заснуть. «Это наш хайфский колокол», — говорила она.

— Наташа, — сказала она, пододвигая тарелку с сырными корками, — ты не обращай внимания на Бобровича, он сегодня перевозбудился. У него всегда так, когда приходят женщины. И вообще, — она понизила голос до шёпота, — он считает, что его «кочерыжка» лечит от всех болезней. Я уже семь лет с ним, и ни разу не болела — даже ковидом не болела, хотя весь район переболел. Может, и правда лечит? Ну, кто знает, таки может.

Наташка икнула от смеха и чуть не подавилась яблоком, но вовремя откашлялась. Света же, напротив, задумалась: а что, если в этом есть рациональное зерно? Если сержант прав, и его мужской орган действительно обладает магической силой, то почему бы не попробовать? Но она тут же отогнала эту мысль, потому что знала: Бобрович предложит ей понюхать его «жезл» в конце вечера, как это обычно бывало, и она не была уверена, что готова к такому опыту.

Глава 6.
О мудрости, которую не найти в учебниках

Собравшись все вместе вокруг стола, который теперь был усеян объедками, сломанными вилками и пустыми стаканами, компания предалась неспешным разговорам. Споры, начатые на улице, вспыхнули с новой силой. Света Дристаль, подогретая брагой, упёрлась руками в стол и с жаром доказывала:

— Я сто раз говорила: трусы — это изобретение человечества, которое стоит наравне с колесом. В них тепло, они впитывают, они не дают жидкости растекаться по ногам. Это как подгузник для взрослых, только сексуальнее! И не надо мне тут про природу, я тоже животное, но цивилизованное!

Наташка, уже порядком набравшаяся, возражала с пеной у рта:

— Ты дура, Света! Трусы — это оковы! Они трутся, они натирают, они создают парниковый эффект. А без них — кайф! Воздух циркулирует, кожа дышит, и ты чувствуешь себя свободной, как тот голубь, что гадит на нашу «Мазду». И гигиена! Ты будешь мыть трусы? А я буду мыть только унитаз, и всё! Экология, мать её! Это же по-нашему, по-еврейски: минимум барьеров между тобой и миром!

Сержант Бобрович, который к тому моменту уже раз десять продемонстрировал свой «жезл» и столько же раз понюхал ноги каждой из дам (он даже попытался нюхать Инстапару, но та отмахнулась веником, приговаривая «ой, оставь, шойгец»), решил внести свою лепту в дискуссию. Он встал, обнажил свой «инструмент» в очередной раз — и тот, как по команде, выпрямился и гордо уставился в потолок, словно подчёркивая важность момента.

— Дорогие мои, — провозгласил он, поглаживая свою «кочерыжку», — вы спорите о фигне! Важно не то, во что вы дристаете, а то, что вы при этом чувствуете. Я вот каждый раз, когда слышу нашего боцмана сверху, испытываю благоговейный трепет, и мой верный товарищ тоже встаёт по стойке смирно! Этот звук — он объединяет! Он говорит нам: мы все здесь, мы все смертны, и все мы будем удобрять эту землю. И мой уд — это тоже символ жизни, продолжения рода, и я его всем показываю, потому что нечего стесняться! В Торе, между прочим, ничего не сказано про то, что нужно прятать то, что дал Бог!

Он ткнул своим орудием в сторону Инстапары, которая, привыкшая к таким выходкам, только закатила глаза и поправила выбившуюся прядь, пробормотав: «Ну, Бобрович, вечно ты со своими демонстрациями». Потом он ткнул в сторону тарелки с мясом Изи Бубалехи и сказал:

— Смотрите: Изи был животным, мы — животные, и наша еда — тоже животная. Зачем нам стесняться своей природы? Мы рождаемся, срём, размножаемся и умираем. Всё остальное — декорации. Я, например, не стесняюсь нюхать ваши ноги, потому что это самый честный запах на свете. Никакой синтетики, никаких духов — только чистый, первобытный аромат. И мой «жезл» это чувствует — смотрите, как он радуется!

И действительно, его «кочерыжка» подпрыгнула, словно в такт его словам, что вызвало у Светы и Наташки взрыв хохота — они уже не могли остановиться, потому что брага ударила в голову, а вид стоящего сержанта с голым хозяйством был до того абсурден, что хотелось упасть под стол.

Света и Наташка, несмотря на хмель, не могли не признать, что в его словах была доля истины. 21 век, интернет, технологии — но в основе всё те же биологические ритмы. Можно запостить в сторис идеально отфотошопленный завтрак, но когда вы сидите в компании и едите тухлого коня, все маски спадают. «Ну, таки да, — подумала Света, — мы все такие, только кто-то признаётся, а кто-то нет».

Трапеза заканчивалась. Гнилые блоки были съедены до последнего червячка, брага выпита до дна, а сырная плесень уже начинала обрастать новой плесенью, потому что Инстапара оставила кусочек на закваску для следующей партии. Дамы, чьи животы вздулись от смеси разложения и алкоголя, начали собираться домой. Они поблагодарили хозяев, обнялись (с осторожностью, потому что Бобрович всё ещё не убрал свой «инструмент»), и вышли в подъезд.

Выйдя на лестничную клетку, они снова услышали тот самый звук — с последнего этажа, будто первопрестольно, донёсся протяжный, звонкий, торжественный пердёж. Боцман не подвёл: ровно девять вечера, как по расписанию.

Света и Наташка остановились, прислушались. И в этом звуке им почудилось нечто большее, чем просто кишечный газ — это был голос самой Вселенной, который говорил: вы всё сделали правильно. Вы ели, пили, спорили, смеялись, нюхали ноги и даже видели сержантово хозяйство в действии. Теперь вы готовы к новому дню. «Ну, сабаба», — подумала Наташка и икнула.

Света Дристаль, переступив порог и вдохнув солёный воздух Хайфы, наконец вынесла свой окончательный вердикт, глядя на мокрый асфальт и на чаек, которые дрались за остатки питы:

— Всё же в трусах. Теплее. И для фотографий в инстаграме они дают лучший силуэт. Пусть сержант ходит со своим «жезлом» на ветру, а я буду в трусах.

Наташка Теклер, пошатываясь и держась за перила, возразила с последними остатками запала:

— А гигиена... гигиена в том, чтобы не мыться совсем. Тогда микробы приручаются, как голуби. Они перестают быть врагами и становятся друзьями. Вот ты моешься каждый день — а я раз в неделю, и у меня иммунитет крепче! И это 21 век, чувак! Хватит бегать за чистотой, надо быть ближе к природе, как наш Изи Бубалеха, пусть он отдыхает с миром!

Они поспорили ещё минут пять, но потом разошлись по разным сторонам улицы: Света в сторону вокзала, Наташка в сторону рынка «Тальпиот», где когда-то работал Изи. Сержант Бобрович, оставшись с Инстапарой, выглянул в окно и помахал им своим «инструментом» (который он, кстати, так и не убрал, потому что был в хорошем настроении), а потом закрыл шторы и прильнул к ногам своей подруги, чтобы завершить вечер традиционным обнюхиванием.

В подъезде снова раздался протяжный бас боцмана, и в этом звуке слышалось что-то вечное, незыблемое, как Кармель, как море, как сама жизнь в её первозданной, грубой, испражняющейся красоте. И Инстапара прошептала, глядя в потолок: «Ну, спасибо, Господи, что мы есть, и что мы такие. Шаббат шалом, всем».

И все они, жители Хайфы, разбросанные по этажам, по квартирам, по судьбам, были объединены этим звуком, этой трапезой и этим пониманием того, что в мире нет ничего более правдивого, чем животное начало. Потому что всё остальное — это просто декорации, которые мы сами себе придумали, чтобы не смотреть правде в глаза. Но правда, как и боцманский пердёж, рано или поздно настигает каждого, и тогда неважно, в трусах ты или без, важно лишь то, что ты принял её, как должное, с улыбкой и стаканом анисовой браги, поминая добрым словом соседского коня Изи Бубалеху, который возил по рынку кошерный хумус и теперь кормит собой целую компанию.

КОНЕЦ.