Николай Година и Виктор Астафьев

Дружба... Настоящая дружба, как говорил один из них, — это награда редкая и драгоценная. И, наверное, никому из них не было дано знать, что через много лет судьба сведет их не на миг, а на целую жизнь.

То была пора, когда слово искало свое истинное звучание. В 1966 году, в Кемерове, на зональном совещании молодых писателей, сошлись два человека. Один — уже признанный мастер, прозаик, впитавший боль и правду сибирской деревни. Другой — уральский поэт, прошедший и школу флотской службы, и шахту, и карьер экскаваторщика. Знакомство, начавшееся на том совещании, переросло в дружбу, которой суждено было стать легендой для тех, кто знал их обоих.

Их связывало нечто большее, чем общее ремесло. Им обоим была ведома цена, которую платит человек, пришедший в литературу не из тиши кабинетов, а из гущи самой жизни. Година — сын полтавского хутора Шаймаково, мальчик, до девяти лет не знавший школьной парты. Астафьев — родом из сибирской Овсянки, где детство его было омыто слезами и потом. Может быть, поэтому Астафьев, делясь впечатлениями о стихах уральца, сказал с той пронзительной прямотой, что свойственна лишь истинно великим: «Пусть слово уральца, с рабочей машины пересевшего за письменный стол, будет, как и прежде, крепкое, самобытное, и раз уж не испортили, не сгубили человека слова “рабочий поэт”, пусть он сам собой и остается, а сердце почует и подскажет ему нужную строку...». «Пусть он сам собой остается» — в этих словах слышится не просто похвала, но завет, который старший товарищ дает младшему.

Годы шли. Година перебирался из Миасса в Челябинск, но корни его оставались на уральской земле. Он руководил литобъединением «Ильменит», помогал начинающим, его стихи печатались в «Новом мире» и «Неве». Астафьев же оставался в своей Овсянке, став для многих живым символом совести русской литературы. Но ни расстояние, ни годы не могли разорвать ту нить, что была соткана из взаимного уважения и преданности.

Доказательством тому — их переписка. Она вошла в двухтомник Юрия Ростовцева «Страницы из жизни Виктора Астафьева». Это не просто письма — это голоса двух эпох, двух душ, ищущих друг в друге опору. Година был постоянным участником «Астафьевских чтений» — «Литературных встреч в русской провинции». Он приезжал в Овсянку в 1996, 1998 и 2000 годах. Однажды он посадил дерево в Литературном сквере, заложенном у дома Астафьева. И это дерево прижилось, как приживается все, что посажено с добрым сердцем.

Они были разными. Астафьев — порывистый, суровый, могучий, как сибирский кедр. Година — вдумчивый, с тихой, но неистребимой болью за Россию и Украину. В одном из интервью тот обмолвился: «Я очень сердит на своих соплеменников-украинцев... Для меня ясно одно: Россия, Украина, Белоруссия должны быть вместе». Эта боль была близка и Астафьеву, для которого единство славянских земель было не политикой, а судьбой.

В 2001 году, когда Астафьева не стало, Година остался один, но с памятью. В «Челябинском рабочем» были опубликованы письма Астафьева к нему. А в 2015 году вышла книга Годины «Личное дело» — своеобразный пересказ его литературной жизни, где друг из Сибири занимает одно из самых почетных мест.

Сам Година ушел в 2021-м. Но есть вещи, которые не уходят. Есть слово, которое он сумел сохранить. Есть дружба, о которой он рассказывал в своих воспоминаниях. И есть то самое дерево, посаженное в Овсянке. Оно растет и зеленеет. И пусть его корни в сибирской земле, но крона его шумит на ветру, перекликаясь с уральскими соснами. И кажется, что в этом шуме можно различить голоса двух старых друзей, которые, как и прежде, находят друг друга за письменным столом — там, где слово обретает бессмертие.