Скорб и предел

— Интернационал? Зачем? Шшш! — прикладывала Валя палец к Ваниным губам.

– Тише! Держи мою ладонь. Мы выберемся. — Лицо парня, словно руками слепленное, с выражением одной лишь гордости, пугало Валю. По девушке расходилось чувство единоличной борьбы.
— Гордость ни к чему, — шептала она. — Все минует… Все пройдет… —Девушка в недоумении делала хоть что-то, но страх и безучастность возлюбленного вводили ее в мандраж. Она… дергалась. — Была бы так широка яма для одного из нас? — продолжала она в бреду. А утоптать ли мне в одиночку землю, по колено засыпавшую нас двоих? — Девушка ссылалась на притчу об осле в колодце.

Слюна смешалась с землей. Вкус, потеплевшего во рту, сладковатого песка, подходил все ближе к миндалинам.

Взгляд Ивана кукольный. Валя поняла: за ним нет никого, способного проявить человеческое.

Одинокая, она, томительно казненная, оправдывала его: «Перед смертью всем страшно... Непредсказуема реакция…». Девушка смахивала с макушки и плеч любовника почву. Нанос на нем смешался с потом. Вале казалось — она касается не кожи, а воска. Иван не меняллица. Гордо смотрел вверх. Будто на них сыпалась не земля, а искры фейерверка.

Потеряв контроль, в беспомощности, девушка, не способная остановиться, била в грудь молодого человека.

— Я доживу жизнь?! — прозвучал грубый мужской бас. Прозвучал с упреком, с бестактной просьбой разрешения. — Мне в этот момент и за тебя ответственность взять?! «Это есть наш последний и решительный бой» — он продолжил петь. Более увлеченно. Уже один. Теперь точно смертник. На шее выступила яремная вена. Она не пульсировала. Валя это увидела.

— «Это… наш последний… бой» — подхватила девушка шепотом, едва проговаривая слова. Насыпало

по пояс. Последние минуты летели чередой светлых солнечных дней. Земля пахла Волгой, Новгородом — столицей закатов. Туда уже не попасть. Последние лучи слепили ее кровавым отблеском от стальной лопаты.

Земля набилась под язык. Валя почувствовала рвотный позыв. Попыталась встать на колени, но почва

вывернула ступни. Солнце зашло.

*

Валя работала лопатой. Справа от нее блекло горела керосиновая лампа, слева была насыпана свежая, воздушная земля. Стоя у края, Валя засыпала, стоящего на дне Ивана. Яма была значительно уже в диаметре – явно предназначенная для одного. Иван тем же взглядом смотрел вверх. Продолжал петь:— «Кто был ничем, тот станет всем!» — Светила луна, горела лампа, но ни один огонек не отражался в его глазах.

Валя пыталась прекратить казнь, но тело не принадлежало палачихе. Только к сознанию она имела

доступ. Без права владения. Керосин прогорел. При свете луны физиономия Ивана сменилась, приняла невинный вид, вымаливала прощения. Валя испугалась за него, но то были не Ванины глаза: другой разрез, цвет, посажены не то глубже, не то выше. Не его.

Она не могла вернуться в тело. Губя другого человека, ей было едва легче, но и больнее из-за того, что в этих глазах еще сияла жизнь, всеобъемлющая к ней любовь.

«Это просто рефлекс луны — отражение. Ничего особенного» — девушка искала оправдание.

Ступил дождь. Луна скрылась. Глаза на Ванином лице менялись, каждый раз были другого цвета, разреза, но даже в полной темноте блик в них не гас.

Взяв волю над речевым аппаратом, Валя с ревом закричала:

— Прости. Не в моей воле прекратить твои страдания. Я не способна! Прости! Прости. Прости. —

рвала она голос.

Холм земли, благодаря дождю, в помощь лопате, ледяной лавой плыл к парню. Увязший по плечи, он небыл способен пошевелиться. Земля цементным раствором сбилась вокруг него.

— Прости! Прости! — тело Вали лишь работало быстрее.

*

Что творишь ты, омраченное сознание? Всем нам быть лелеемыми земной плотью в свое время. Отчего ты порой не разрешаешь того ни своему чаду, ни дитяти-ближнему. Отчего тебе не любить всех и все божеской любовью, не порождать тепла, прямо пропорционально твоей власти, твоему объему?

*

Вспышка бодрости. Сонливость. Сердце сжалось от испуга и не ослабляет хватку. «То был сон», —

выдохнула Валя. Выдох вынудил застонать грудную тяжесть.

«Порок, во избежание более сурового порока, — все еще порок? Если знаешь, что с большей вероятностью этим поступком предотвратишь боль другого? Не стоит ли минутной слабости сила, с которой совершилась, пусть безрезультатная, попытка спасти… Нет? Боли нет конца и предела, но предел есть скорби. Как поступить, если минувшее чувство всем своим объемом обернулось неизмеримой болью. Исходя из предыдущей мысли, планка будет расти. Расти. Расти. Расти».

Валя медлительно, облокотившись за спиной на руки, доверила им вес тела. Они уложили ее,потяжелели и вытянулись вдоль. Все окружающее обрело для нее первобытную природу. Недельный накал эмоций спал. Дыхание шло само собой, сознание разлилось в пространстве и не представляло собой ничего конкретного, лишь прежде неизвестную умиротворенность, покой, самое настоящее «ничего», истинную пустоту. Она множество раз ощупала взглядом каждый предмет – ни один из них ни на мгновение не стал тем, чем раньше являлся. Материальные единицы утратили эмоциональные ярлыки. В теле умолк омраченный разум. Само тело умолкло. Было только сознание, расплывшееся по комнате, улице, городу, вселенной. Пустота.

Пролежав с час, Валя вынесла себе приговор: «Так вот она — смерть». Она убедилась, что достойна порока, она была убеждена, что действует во благо другого: «Боли нет края. Скорби — есть».

Она прибралась. Приняла ванну. Ушла.

*

Можно пустить воробьем шутку: «Мужчина привел женщину к Богу». Можно сказать это всерьез, ссылаясь на исключительную склонность женского пола к духовным заблуждениям (яблоки, нерациональные решения), но лучше увидеть в этом омраченное сознание. Нечистый ум вследствие долгосрочной эмоциональной пытки столкнулся с«природой Будды» или, для иных, с пятимерным пространством, но поскольку разум способен исключительно на мышление «прошлое-будущее», состояние «здесь и сейчас» походит на смерть.

Ты, читатель, возможно, задашь вопрос: «Как, если и вещи для нее потеряли значение?». А я кратко и кротко отвечу: «Привычное нам «значение» предметов обусловлено персональным опытом и прошлым».