Преданные

                ПРЕДАННЫЕ
                (повести и рассказы)



 1. Аннушка               
 2. В любви с надеждой
 3. Березовый сок   
 4. Профессор               
 5. Георгиевский бант               
 6. Заказное письмо               
 7. Преданные               
 8. Возвращение волхвов               
 9. Сашок               
10.Оса               
11.Охота на тигра               
12.Геолог с Малой Арнаутской               
13.Эмигрант               
14.Роза шиповника               
15.Эмигрантка               
16.Снайпер               
17.Сомнамбулизм               
18.Свободное падение               
19.Побег               
20.Как медленно и красиво падал снег               
21.Огурцы               
22.Шторм
               

                1. Аннушка




     У русских дворян воинская служба считалась обязательной. Только те, кому не позволяло здоровье жить в казарме, ходить в походы, могли оставаться дома, рядом с маменькой и папой. Считалось, что человекам возмужавшим без воинской службы стать было невозможно, а вот отслужив положенный срок, можно было двигаться дальше. Но, как известно, большевики уничтожили дворянство, правда почетная обязанность в служении отечеству осталась. Когда-то и Геннадий Пахомов был военным. Когда-то много было у него друзей однополчан. И все они тогда гордились тем, что солдатская форма у каждого из них была времен Великой Отечественной Войны – гимнастерка, галифе с кирзовыми сапогами и пилотка с красной звездочкой. В конце войны такая же форма была и у их отцов. Только дети у этих отцов выросли другими. Все они, как будто тоже защищали Родину, но Геннадий и его однополчане плохо себе представляли, от кого они ее защищали. У них не было врага, и они не сражались с ним на фронте. Они не знали, кто такой враг, не видели его в глаза и не знали, как его надо убивать. Они были другими, не похожие на своих отцов.
     После службы Геннадий и его армейские друзья навсегда расстались друг с другом и вернулись к своим родителям. Служба в Армии, пожалуй, была  единственной общей страницей жизни каждого из них и, видно, поэтому они продолжали поддерживать связь. Так уж повелось, общались они друг с другом через командира отделения Николая, все новости друг о друге передавались только через него. Так было всегда и так долго, что в памяти каждого из них они оставались навсегда молодыми. Прошло много лет, теперь они все стали пенсионерами, стариками.
     А месяца два назад Геннадий позвонил Николаю, поговорили о том, о сем, армейские истории всякие вспомнили. А потом, когда Геннадий уже начал прощаться с Николаем, возьми и скажи ему:
     – Ну, ладно, – говорит, – всем ребятам, кто звонить будет, привет передавай.
     А Николай удивился:
     – А кому передавать-то? – говорит – никого уже нет. Ты да я остались.
     – Да ты что? – удивился Геннадий.
     – Да, старик, никого... – подтвердил Николай потухшим голосом. – Ты Фрола помнишь? – спросил он неожиданно.
     – Конечно, как не помнить, – ответил Геннадий, – очень хорошо помню, никогда не забывал его. Это же целая легенда – наш Фрол.
     –  Так вот, и его больше нет, забыл сказать тебе. Умер Фрол. На прошлой неделе прах его закопали рядом с родителями где-то под Москвой. От кавида умер. Ты-то как? Кавидом переболел?
     – Да, в легкой форме... – ответил Геннадий, а у самого все мысли о Фроле, пытался представить его стариком и не смог, после Армии они ни разу не виделись.   
     – Не повезло Фролу, – продолжил Николай, – он ведь, ты знаешь, большой пост занимал, награды, ордена всякие, повышенную пенсию получал и машиной персональной пользовался, а сожгли его, как полено. На похоронах никого не было, одни чиновники, да батюшка. Солдаты отсалютовали, все разъехались и быстро забыли, что жил такой. Поминки были, но я на них не пошел. А что мне тпм делать, никого не знаю, одни чиновники.
     – А семья, дети? – в недоумении спросил Геннадий.
     – Не было у Фрола ни семьи, ни детей, – помолчал и добавил, – так что, прости, но привет твой передавать больше некому.         
     Последняя фраза Николая не тронула Геннадия. Что-то неправдоподобное звучало в ней. Не верилось ему, что никого уже нет. То ли он так долго живет? То ли друзья его так рано ушли? А когда положил трубку, вспомнил Фрола в солдатской форме, и опять ему не поверилось, что нет больше его самого близкого армейского друга. 
     Служили они под городом Тейково Ивановской области в 1968 году. Часть их стояла в лесу километрах в десяти от города. Фрол был плохим солдатом, недобросовестным. Уродился он, видно, с непростым характером, неспособным подчиняться. Других, раз от разу, вывозили на автобусе в увольнение, а Фрола – никогда. Но он хорошо понимал, каким образом заслуживалось такое поощрение, понимал он и свое неумение что-либо заслуживать. Поэтому, такие увольнения он устраивал себе сам. Только закроют после автобуса шлагбаум на КПП, Фрол тут же отправлялся в самоволку. И так каждый раз.
     Иногда и Геннадий увязывался с Фролом. Службой хорошей он тоже не отличался и в увольнении тоже ни разу не был, а свободы хотелось. Пожалуй, только они с Фролом портили все показатели роты. Командир роты о них так и говорил: «не было бы этих двух придурков, переходящее знамя полка нашу казарму не покидало бы». Но Геннадий с Фролом другими быть не могли.
     В самоволку идти особенно было некуда, кругом лес, но их и это устраивало. Геннадий с Фролом оба выросли в лесных поселках. Фрол – в таежных лесах, а Геннадий – в Воронежском заповеднике. Так что скучно в лесу им не было.
     Километрах в двух от части был хутор. Рубленый дом с неровной деревянной крышей, два сарая, колодец, стог сена, а вокруг зеленая трава. Все это дышало тишиной и миром, напоминало родной дом. Вот на этот хутор Фрола и занесла одна из его самоволок.
     Ходили слухи, что у Фрола на этом хуторе появилась зазноба. Как будто, это была молодая женщина, которая бросила своего московского мужа, забрала ребенка и приехала к родителям на хутор. А вот навсегда она приехала или на время, этого никто не знал. Геннадий мог бы спросить Фрола,  и тот, скорее всего, рассказал бы товарищу все в красках, как это обычно водилось среди солдат, но Геннадий не испытывал никакого любопытства к похождениям Фрола, хотя других это интересовало. 
     Поймать Фрола в самовольной отлучке хотели многие, а кто-то откровенно ненавидел его. Ведь всегда, когда Фрола не было на поверках, наказывалась вся рота. Объявлялась тревога, и весь личный состав в полной выправке отправлялся в марш бросок, как бы, на поиски самовольника. Геннадий тоже пробегал эти десять километров, но у него всегда находились оправдания поступков Фрола, и тогда бежать ему было намного легче.
     Вот так они служили, эти два товарища. Пришло время демобилизации. Фрола демобилизовали первым, без всяких почестей, его одного увезли на станцию, даже проститься с товарищами не дали. Думаю, это сделали специально, чтобы показать ему, кто он такой и как его в части ценят. На следующий день отправили всех остальных. А в Москве все договорились поддерживать связь через Николая и разъехались в разные стороны.
     Теперь надо было устраиваться на работу. Вместе с отметкой в военном билете им всем вручили конверты с характеристиками, предназначенные для отделов кадров по месту будущей работы. Геннадий протянул свой конверт кадровику Московского метрополитена. Пожилой мужчина с наградными планками на пиджаке прочитал, посмотрел на него недобро и швырнул бумажку на столик передо ним.
     – С такой характеристикой, сынок, –  ехидно улыбаясь, процедил кадровик – тебе только в тюрьму дорога.
     Геннадий вышел из кабинета, прочитал характеристику и понял, что ему действительно, кроме дворника, ничего лучшего не светит. Геннадий позвонил старшему брату, капитану Советской Армии, и уже на следующий день они вместе отправились на старенькой машине в город Тейково за новой характеристикой.
     Дорога оказалась нелегкой, добрались они только к вечеру, штаб в воинской части был уже закрыт. Пришлось искать ночлег. Возвращаясь в город, они проезжали мимо хутора. Того самого хутора, куда по слухам бегал Фрол.
     – Постой, – говорит Геннадий брату, – давай здесь попросимся на ночлег.
     Только-только вечерело, теплый июльский вечер и стог сена во дворе – все это манило, ехать дальше, искать что-то лучшее не хотелось.
     – Давай, заезжай, – говорит, – в крайнем случае, в стогу или в машине заночуем.
     В доме их встретил старик с длинной седой бородой. Он сразу же и, как показалось, с удовольствием, сам предложил  ночлег.
     – Анна, – громко крикнул старик, – накрой на стол.   
     И из дальнего угла дома из-за перегородки вышла девушка. Красота ее поразила гостей. Геннадий с братом переглянулись. Девушка поздоровалась, взяла большую алюминиевую тарелку и вышла из дома.
     – Это ваша внучка? – спросил брат.
     – Дочь, – ответил старик недовольным голосом.
     Гости снова переглянулись. Казалось, ни по возрасту, ни по внешнему виду Анна никак не подходила старику в дочери.
     Тут в дом вбежала чумазая девчонка и сразу объявила:
     – Меня зовут Света!
     – Вот моя внучка, – не  скрывая удовольствия, произнес старик и усадил девочку себе на колени, – моя помощница, моя надежда.
     В дом вошла Анна. В тарелке у нее была картошка, куриные яйца, зелень и несколько свежих огурцов, аромат от которых тут же заполнил весь дом.
     – Пока я тут готовить буду, – обратилась к гостям Анна, – вы можете на пруд сходить, искупаться с дороги.
     Вдоволь накупавшись, гости возвращались. Геннадий плелся за братом по узкой протоптанной тропинке. «Какой прекрасный вечер, – думал он, – и почему я не чувствовал этой красоты, не вдыхал этого необыкновенного воздуха, когда служил здесь солдатом». Ему тут же вспомнился Фрол. Он предположил, что именно сюда, к этой Анне убегал в самоволку его друг. Вот он-то, наверняка, наслаждался всем этим, купался по ночам в пруду с этой красавицей, валялся с ней в стогу. Геннадию даже вспомнилось, каким Фрол был счастливым. Как от него пахло, когда сеном, когда деревенским домом, а порой, когда он возвращался под утро, на спине его гимнастерки выделялись зеленые следы свежей травы.
     «Да, – думал Геннадий, – в каком счастье купался Фрол».
     У дома громкими возгласами гостей встретила Света. Она, веселая и возбужденная, была рада их видеть. Видно, не часто ей приходилось встречаться с незнакомыми людьми.
     Стол был накрыт, запах жареной картошки, испытывал терпение и заставлял глотать слюнки. Брат принес из машины бутылку армянского коньяка. Все сели за стол. Выпили. Старик выпил с удовольствием, разглядел бутылку и заключил:
     – Наше производство коньяков, – старик поднял указательный палец вверх, – всегда славилось, а армянский коньяк – самый лучший в мире. Анна встала и скрылась за перегородкой
     –  А что же дочь-то ваша не выпила с нами, да и компанию не поддержала? – спросил брат.
     – Беременная она, – полушепотом произнес старик, обернулся в сторону перегородки и добавил – ей нельзя.
     Почти всю бутылку выпил старик, но не опьянел, на вопрос о муже Анны отмахнулся, опустил голову и ничего не сказал. Только когда вышли на улицу покурить, старик принялся рассказывать нам о своей непутевой дочери.
     – Ходил к ней тут солдат один, – начал он, а для Геннадия уже этих слов было достаточно, чтобы понять, о ком старик собирается рассказать, – имя у него еще необычное было, Фролом звали. Ах, Аннушка, Аннушка! Какая девушка была. Вот уж не зря говорят, не родись красивой, а родись счастливой, да и с лица воды еще никто не напился.
     Геннадий голову опустил, слушал, а самому не по себе становилось. Так хотелось узнать, а брат, будто мысли прочитал и спросил:         
     – А солдат-то тот знает, что у него ребенок будет?
     – Да кто ж его знает, – отвечает старик, – она на эту тему со мной разговаривать не хочет. Только спрошу, беленица вся, сама не своя становится. А я и не видел его ни разу, Фрола этого. Случайно имя узнал. Офицер тут приходил, все допытывался: «не ходит ли к нам солдат по имени Фрол?» Мне бы тогда признаться бы ему, ну, мол, гуляет дочь моя с солдатом вашим, а я ничего офицеру не сказал, пожалел этого Фрола. Знаю, что за такие дела бывает.               
     Геннадию вдруг захотелось пойти к Анне, взять ее за руку и сказать, что он хочет, чтобы она стала его женой. Попросить ее, представить его отцу, как Фрола и начать новую жизнь. Но мысль эта только промелькнула и исчезла, нигде не задержалась.
     Утром гости распрощались. Анна тоже вышла из-за перегородки, улыбнулась и пожелала удачи и хорошей дороги. Возвращались Геннадий с братом в хорошем настроении, характеристику дали такую, что хоть в космонавты записывайся. Проезжая мимо хутора, Геннадий еще раз подумал: «не встречу я больше такой красавицы за всю свою жизнь».    
     И не ошибся. Теперь Геннадий тоже старик, пятьдесят лет прошло с тех пор, а таких красивых женщин встретить ему больше не доводилось.
     А тут оказия случилась. Приглашают Геннадия на свадьбу в город Иваново, машину выслать обещали. Он отказывался.
     – Ну, что мне там делать? – говорит, – свадьба – дело молодых, старикам там не место.
     Но неожиданно мысль мелькнула, и он согласился, но  при условии, если машина через город Тейково его провезет и в часть его заедет. Интересно же вернуться туда, где пятьдесят лет не был.
     Воинской части, конечно, не осталось, а на месте хутора деревенька из десятка домов появилась. Дома того бревенчатого тоже не оказалось. Остался только пруд и тропинка от него в деревню. Вот по этой тропинке Геннадий и восстанавливал все в памяти. Брата вспомнил, которого уже сорок с лишним лет не было, и пруд и воздух – все вспомнил.
     – А не знаете ли вы Анну, – спросил он у женщины, вышедшей на крыльцо, – Анну, которая когда-то здесь жила.
     – Анну Тимофеевну? – переспросила его женщина.
     – Может быть, – пожал плечами и добавил, – она с отцом жила, как его звали, не помню, но у него была длинная седая борода.
     – Это дед Тимофей, а дочь его, Анна Тимофеевна, – улыбается и весело отвечает женщина, – она теперь на той стороне улицы живет и показывает ему ее дом.
     На удивление Геннадия, Анна сразу его вспомнила.
     – Кто же у вас родился тогда? – спросил Геннадий осторожно.
     – Две дочери, близняшки.
     И тут же достала фотографии, и дочерей, и внуков, и правнуков. Из фотографий Геннадий узнал, что старшая дочь Светлана Григорьевна окончила медицинское училище и уехала к отцу в Москву, работает там медсестрой в больнице, а младшие Надежда Фроловна и Любовь Фроловна трудятся на ткацкой фабрике в Иваново, на доске почета их фотографии висят, как передовиков производства.
     Как же Геннадию хотелось спросить, а знал ли Фрол, что у него есть дочери. Но Анна, как-то легко, будто он спросил ее об этом, угадала его мысли.
     – Девочки никогда ничего не знали о своем отце. Я им никогда не рассказывала о Фроле. Сначала спрашивали, хотели знать, кто их отец, а потом выросли и все сами поняли.
     – Я ведь, Анна Тимофеевна, в одной роте с Фролом служил и, так сказать, догадывался...
     – А я это еще тогда поняла – хитро улыбнулась Анна и продолжила, – я тогда, грешным делом, подумала, специально у нас на ночь остановились, чтобы все разведать да потом Фролу рассказать, но на утро, когда вы снова в часть поехали, поняла, что ошиблась.   
     Домой Геннадий возвращался на поезде и всю дорогу думал о том, как непредсказуемы наши, человеческие жизни. Уже из дома он позвонил Николаю, чтобы рассказать эту необычную историю. Трубку подняла незнакомая ему женщина, спросила его имя и сообщила, что Николая уже неделю, как похоронили. Геннадий положил трубку и вспомнил почему-то не Николая, у которого и внуки, и правнуки, а Фрола. У него ведь тоже были и внуки, и правнуки, о существовании которых он так и не узнал.





                2. В любви с надеждой




     На войну Матвей пошел добровольцем.
     – Что ж ты у меня такой никчемный! Ну, куда? – говорила ему жена, провожая на фронт, – ты даже за себя постоять не можешь, а туда же... ведь можешь  не ходить! Только заикнись, тут же бронь получишь. Или вон, погляди, как умные люди делают: всех образованных на курсы учиться отправляют. А ты? Да с твоей-то специальностью, только в штабе и воевать. Детей наделал, и на войну...  под пули лезешь... На кого их бросаешь? А я...? Меня на кого оставляешь?
     Прижал Матвей жену к себе, крепко-крепко, а что сказать, не находит...
     – Да никуда я не лезу... – произнес почти шепотом, – но не могу я вот так... Потом меня спросят: где ты был, где воевал? Что я им отвечу? В штабе карты рисовал?
     – Кому им? Кому ты отвечать собрался? Вот они, погляди на них, они тебя спросят! Дети твои тебя спросят! И никому, кроме них, до тебя дела нет. Вот кому отвечать будешь, зачем в самое пекло полез? – обняла мужа, уткнулась ему в грудь и разрыдалась.
     – Марусенька, милая, да разве я ушел бы, если бы ни война? – сам чуть ни рыдая, отвечал Матвей. –  Я вернусь... это не надолго, к яблочному спасу, а до морозов уж точно вернусь...
     Было у Матвея трое детей, дочь старшая и двойняшки, сын с дочкой, весной, в мае, родились. Недавно им дни рождения справили. 
     К спасу Матвей не вернулся. Письма писал чуть ни каждый день, но ответов не получал. Отступали... долго отступали, спасались, кто как мог... И когда полевая почта заработала, ответов от жены не было.
     Благодаря среднему образованию, любви к фотографии, пониманию топографии, умению составлять карты и знанию нескольких десятков немецких фраз, Матвея зачислили в разведывательный полк. В разведку его не брали. Ни силой, ни ростом он не вышел, но уважали его не меньше тех, кто, рискуя жизнью, ходил в тыл к немцам. Принесут разведчики немецкие планшеты с картами, документами, а расшифровать их мог только один Матвей. Командиры смотрят на него, на рядового, как на высшего по званию, с готовностью исполнить любой его приказ.
     – Ну, Егоров, давай, рассказывай, что они там задумали? – спрашивали с надеждой командиры. – Да не молчи ты, говори! Что там?
     – Мне наша карта нужна, – отвечал важно Матвей, – для сравнения нужна...
     – Это же надо! – удивлялся радостно, сам с собой разговаривая. – Говорите, планшет этот ребята с убитого немца сняли?
     –  Да, с убитого... Да немец-то здесь при чем? Ты давай о карте расскажи, что вот это, и вот это, красным, что это означает?
     – А немец этот при том, что его нам специально с этими картами подсунули. Выглядит, как карта их укреплений, только почему-то без всякой кодировки, все открытым текстом... Вот, смотрите... Но это еще что… Смотрите, где они свою тяжелую технику с артиллерией разместили? А теперь смотрите на нашу карту. Там же сплошные болота, непроходимые, топкие. Грубо работают. Видно, за дураков нас принимают. А вот показать бы им, что поверили? 
      И становился в эти минуты Матвей самым главным человеком в землянке. Никто не вспоминал того, кто принес эти бумаги, на какое-то время героем оставался только Матвей.
     Воевал Матвей хорошо. С двумя ранениями в составе все того же разведывательного полка до самого Берлина дошел.
     «С самим маршалом Жуковым на короткой ноге» – подтрунивали его однополчане.
     А случилось это вот как. Встретил однажды Матвей на фронте свою первую учительницу, знать не зная, что она жена командующего фронтом Жукова.
     –  Александра Диевна! – кричит.
     Та оборачивается, генералы вокруг нее исподлобья на Матвея смотрят, а он от радости, чинов не замечая, только ее одну видит и навстречу бежит.
     – Матвей? Егоров? – удивилась учительница, – да ты-то, откуда здесь? – и руку ему подает. – Здравствуй! – говорит.
     Матвей от волнения, от радости, что землячку встретил, руку ее трясет, смеется и сквозь смех несколько раз повторяет:
     –  Здравствуйте! Здравствуйте!
     – Вырос-то как! – удивляется учительница. – Да как же ты здесь оказался? – и вроде как, обнять уже его хотела, но передумала. Раньше-то она всех своих ребятишек обнимала, а теперь перед ней мужчина, солдат, с медалью на груди.
     – Да вот, воюем... – отвечает Матвей, а руку ее не отпускает и ничего вокруг себя не замечает.
     Подходит к ним Жуков. Генералы в струночку вытянулись, настроение главкома всегда на лице написано, а у Матвея рот до ушей.
     – Кто такой? –  то ли жену, то ли генералов спрашивает Жуков.
     Матвей оборачивается, в себя приходит, а слова произнести не может. Руку к виску, а она не слушается, язык онемел, только губы  беззвучно шевелятся...
     Жена объясняет, а сама тоже улыбается, радости от встречи с земляком не скрывает.
     –  Как звать-то, солдат? – спрашивает Жуков.
     –  Рядовой Егоров! – и руку под козырек.
     – Ну, здравствуй, рядовой Егоров! – и тоже руку под козырек.
     Генералы переглянулись, и тоже все честь отдали в недоумении.   
     Начальство военное направилось в блиндаж, а Матвей остался со своей учительницей. С тех пор, чуть что, ему в полку эту встречу припоминали.
     – Давай-давай, Егоров, постарайся, а то от товарища Жукова нам за тебя достанется.
     О семье учительница Матвею ничего рассказать не смогла, давным-давно из Воронежской области уехала и ни разу там больше не появлялась.
     Закончилась война.
      Пришел Матвей домой, а дома нет... Ни дома, ни детей, ни жены – никого и ничего нет... Соседи говорят, бомба в их дом угодила, только что глубокая воронка и осталась. Весь день, до темноты, просидел Матвей у воронки, всю махорку искурил. Уж было уходить собрался, навсегда уехать куда-нибудь подальше решил, как вдруг собака его объявилась. Стоит перед ним, хвостом виляет и глаз с хозяина не сводит, а глаза тоже уставшие, грустные...
     – Жулька?! – обрадовался Матвей. – Живая...
     Взял он собаку на руки, она ему лицо лижет, трясется от радости. А когда собрался на станцию идти, собака за ним не пошла.
     – Пойдем, пойдем, Жулька... – уговаривает, а собака ни в какую идти не хочет. – Э-э-э, да тебя, видно, тоже война коснулась... на твоих глазах все произошло?
     Собака легла на землю, голову на передние лапы положила и вздохнула по-человечески.
 
     А на следующий день с самого утра к Матвею в гости народ пошел. Приходят и приносят с собой, кто что может. Сарай к вечеру с земли подняли, крышу кое-как подлатали, стол со стулом откуда-то появились... Так и остался Матвей в родных местах.
     Горе, конечно, но жить-то надо. А после четырех лет со смертью в обнимку, ему, как никому, жить хотелось. Женился. В сельской школе географию и немецкий язык преподавать стал. На участке рядом с воронкой дом построил, сад посадил, нарожала ему новая жена других детей, и зажили они, как и все после войны – в любви, с надеждой на лучшую жизнь.
     Дети зимой воронку в горку превращали, вся улица приходила на санках, на лыжах кататься. Собака лаяла, злилась, с цепи рвалась, а Матвей ее успокаивал:
     – Ну что ты, Жулька? Перестань... Хватит... Не злись... Пусть катаются... Кто знает, может, и им там все это в радость... не злись...

     Время быстро пролетело. Дети выросли. Сын Армию отслужил, дочери невестами стали...
     Ко Дню Победы Матвея всегда в президиум сажали.
     – Вы, Матвей Егорович, что же это, никогда не выступите, не расскажите, как воевали? Какие подвиги совершили? – спрашивает его директор школы. – Все знают, что вы разведчиком были, наверное, ни одного фашиста убили? Помнится, наград-то у вас много, а на пиджаке один значок? Стесняетесь, что ли?
     – Нет, – отвечал Матвей, – не стесняюсь... фашистов убивать мне не пришлось, я карты расшифровывал, переводчиком был. А в атаку один единственный раз ходил, в Берлине. Там, в Берлине, весь наш полк свои жизни положил, а я вот, да начальник штаба жить остались. Страшно все это было сознавать: четыре года вместе из одного котла ели, и вдруг сразу никого не стало. Обоз подошел, старшина спрашивает: «а где все?» Начальник штаба ему ничего не ответил, только рукой на пленных показал и тихо произнес: «корми эту мразь». Какой полк был... и у каждого из них, у этих ребят, наград куда больше моих было...   

     А тут, провожали Матвея на пенсию. Удочки, рыболовные снасти подарили, в школе банкет устроили, из РОНО начальство приехало, вымпел какой-то привезли. На самом деле, Матвея Егоровича Егорова уважали и как фронтовика, и как преподавателя. Никто никогда не вспомнил, что диплома-то учителя у него отродясь не было.
     Сидит Матвей в центре стола, а в дверях женщина появляется, вылитая его первая жена – Маруся. Смотрит на него, глаз не сводит и прямо на него идет. Идет медленно, улыбается, все ближе и ближе подходит, руки протянула к нему.
     – Здравствуй, папа, – говорит на ломанном русском.
     Дочь старшая, самая старшая, от первого брака, из ФРГ приехала. Каким-то чудом одна единственная в живых осталась. Все за столом притихли. Матвей встал, глазам своим не верит, а взгляда от дочери оторвать не может – вылитая Марусенька...
     Посадили эту дочь за стол, спрашивать стали, допытываться, как, мол, да как, а разговор не клеился, и праздник на этом закончился. Ни пить, ни есть уже никому не хотелось, люди вдруг о своих делах вспомнили и разошлись.
     А когда уже дома за стол сели, выяснилось, что дочь ничего не помнит. Только фамилию, имена, дом, концлагерь с какой-то чужой тетей и речку, в которой отец ее учил плавать.
     Уезжает дочь и оставляет отцу деньги немецкие.
     – Возьми, – говорит, – папа... Я богатая, у меня много денег...
     Деньги эти по тем временам даже не большими, а огромными были, весь поселок купить можно было. Не взял Матвей денег.
     – Как же ты, доченька, – спрашивает отец, – рядом с ними жить-то можешь?
     Больше они никогда не виделись. А в девяностых годах обе дочери со своими семьями уехали в Германию к богатой сестре. Старший сын Сергей остался с отцом. В тот же год он отца на сельском кладбище похоронил, а недавно и Сергей умер. Хоронили его соседи и я, случайно оказавшийся неподалеку от его поселка. Дружил я с Сергеем Егоровым, вместе в Армии служили, а потом долго работали вместе.
     История эта, вопреки здравому смыслу, остается для меня странной, не оправданной. Как-то несправедливо все получилось. И жизнь Матвея мне то нелепой случайностью, то трагедией представится, а то и подвигом простого русского человека в тяжелой войне обернется. 


               


                3. Березовый сок



            
     Были последние дни марта, а зима не унималась. Все приносила и приносила откуда-то белые хлопья и все заметала, заметала. Ветхий, с просевшей крышей, барак уже и так почти утонул в снегу, только окна и видно было. Порывистый северный ветер поднимал вверх клубы снега и с яростью обрушивался на один-единственный прикрученный к столбу фонарь, который, жалобно поскрипывая, метался из стороны в сторону, как пес на привязи, того и гляди, сорвется. На какое-то время, притаившись в темноте, ветер стихал, а потом неожиданно бесстрашно вылетал из-за угла и снова то   завывал, то взвизгивал, то глухо, еле слышно, гудел, закручивая висевший на цепи тяжелый кусок рельса.
     Внутри барака было темно, тихо и холодно, в воздухе витал неприятный запах валенок и портянок. У входной двери белела нетающая полоса снега. Две буржуйки стояли далеко от входа, в конце барака, рядом с грубо сделанным деревянным столом. На его засаленных грязных досках лежали большие куски неочищенной колбасы, разорванная на четыре части буханка хлеба, хамса и картошка, в центре стояли пластиковые стаканы и трехлитровая банка с ядовито-сизой жидкостью. Здесь было жарко. За столом сидели четыре человека.
     Рыжий, конопатый парень в майке склонился над гитарой. Кривые пальцы, наполовину покрытые мутно-синими татуировками, неумело скользя по грифу, брали незамысловатые аккорды. Его друзья, еще не опьянев, молча слушали, угрюмо смотрели на стол, курили, выразительно пускали дым в потолок. 
     Откуда-то из темноты, крадучись, неуверенно и медленно, как тень, к столу приблизился человек. Поседевшие волосы и щетина, впавшие щеки, выпуклые скулы, острый горбатый нос, тонкие прямые губы делали тощее серое лицо неживым, а глубоко посаженные глаза придавали ему измученный отрешенный вид. И только руки, нетронутые годами руки, могли что-то сказать о его возрасте. Похоже, совсем еще нестарый, он выглядел как немощный, отживший свой век старик.
     – Те чего надо? – выкрикнул гитарист.
     Старик, как бы, растерялся. Стоял, опустив голову, и молчал.
     – Я те спрашиваю, что надо?
     – Мне бы вот с ним  потолковать.
     – Говори!  Между нами секретов нет.
     – У вас-то, может, и нету, а у меня есть. Говорю ж, мне бы с ним только, а нет – так и нет.
     Крепкий парень лет тридцати, с неровным, бугристым лицом и сплющенным носом, важно, нехотя встал из-за стола и вразвалочку пошел следом за стариком в темноту барака.
     – Помру я скоро... – начал старик.
     – Да брось ты, – перебил его парень, – рано тебе помирать-то.
     – Помру-помру, уже еле ноги волочу, все внутри болит, ну, обо мне нечего... Просьба у меня к тебе есть... Ты же утром завтра на волю?
     – Что, письмишко передать? – снова перебил. – Так ты ж сам скоро откинешься... весной ведь?
     – Некому мне писать. Я тут вот деньги собрал... – старик вынул из кармана толстую пачку денег и протянул ее парню. – Возьми, мне они теперь ни к чему.   
     У парня от удивления брови поднялись, глаза расширились, лицо вытянулось, но от улыбки тут же снова округлилось и стало похоже на блин.
     – Только одна просьба будет... Сделай! Христа ради прошу, сделай! – старик положил руку на сердце. – Мать у меня померла недавно. Я у нее один... Мы только с ней вдвоем... Только она у меня и была.
     – Ух, ты, надо ж... – как мог, посочувствовал парень.
     – Так ты в любую церковь зайди, спроси там кого-нибудь, что сделать надо... Ну, что бы помянуть ее, что ли, или как там водится, свечку поставить что ли... Я не знаю! – нервно, с досадой и от безысходности махнул рукой куда-то в сторону.
     – Ты там спроси кого-нибудь. Спроси, если, мол, сын перед смертью прощение у матери попросить хочет... Ну, как бы покаяться перед ней, уже после смерти... Спроси, что тогда надо сделать. Спроси, ну и сделай, как скажут, чтоб простила она меня...  ну, чтоб все нормально у нас с ней было, как и прежде! – вздохнул, опустил голову, но тут же резко выпрямился и, как бы с обидой, выкрикнул:
     – Понимаешь? Как прежде! – снова потупился в пол. – Сделай, заплати там, сколько надо, а остальные себе возьми. Христа ради прошу, сделай.
     – Да не вопрос. Какой разговор. Только ты ж того... скоро сам на волю?
     – Да не доживу я! – резко оборвал старик. – На волю, на волю... Говорю ж тебе, помру скоро! – размахивая сжатыми кулаками, старик как-то нехотя повернулся и, сгорбившись, медленно пошел к нарам.
     Парень посмотрел ему вслед, потом на деньги, сунул их в карман, улыбнулся и направился было к столу, но, услышав из темноты дрожащий шепот, остановился, резко обернулся.
     «Христа ради, прошу, сделай...» – как будто не человек, а барак простонал еле слышно.
     – Ну, что там? – не скрывая любопытства, спросил гитарист, уловив растерянность парня.
     – Да, ничего.  Придурок какой-то... – испуганно покосился в темноту. – Я так и не понял, что он хочет. Похоже, мозги отморозил... –  с отвращением скривил губы.
     Все улыбнулись.
     – Наливай! Давай бухнем за нас с вами и за х.. с ними!
    – Это можно... –  кто-то подтвердил.
     А старик уже лежал на нарах, уткнувшись лицом в скрещенные на подушке руки.
     На следующий день друзья, не скрывая зависти, проводили освободившегося жулика, и восточный экспресс увозил его далеко на запад, в его родной город. Он сидел в чистом вагоне, пил сладкий чай с лимоном и жадно смотрел в окно, за которым все двигалось, мелькало и пахло  весной. На душе у него было легко и весело, как в детстве.
     – Эх, сейчас бы соку березового, холодненького! – послышался голос соседа  с верхней полки.
     – Хе, а что в нем толку-то, в соке-то, – удивился парень, – семь весен пил его, вода – она и есть вода.
     Сосед с недовольным удивлением свесил вниз голову, хотел было что-то сказать, но, увидев  татуировки на пальцах парня, промолчал и отвернулся к стенке. 
     До своего города парень так и не доехал. На одной из станций его арестовали за кражу чемодана. При обыске у него обнаружили справку об освобождении и крупную сумму  денег, которую тут же конфисковали.




                4. Профессор




     Я медик.  Работаю в институте Склифосовского. Зовут меня Михаилом Михайловичем. Друзья называют меня Мишкой. Как-то мой давний приятель, еще по институту, уезжая на пару дней, попросил меня присмотреть на даче за его престарелым отцом.
     – Обычно меня подменяет сестра, но в этот раз она не сможет. А отец мой – неплохой человек, но старый и с причудами, –  сказал приятель и продолжил, – ну, сам понимаешь, ученый, всю жизнь в науке, сначала студенты нервы мотали, потом – аспиранты, из года в год одно и то же, у кого мозги не поедут? Тем более, увлеченный человек, весь в себе, от жизни всегда был оторван... Весь дом держался на маме. Он порой даже не мог понять, зачем на рубашке так много пуговиц? А когда мамы не стало, вся эта академическая неприспособленность к жизни и проявилась. Да, и еще, сам себя он считает великим ученым, но это уже от возраста. Ты понимаешь.
     Я, конечно, согласился. Со всех сторон дело доброе. Мы с женой Ириной приехали утром, сразу после завтрака. Познакомились, проводили приятеля. На прощанье он сказал:
     – Старик мой уже в детство впадать начал, на ребенка походить стал, ребяческие игры может вам предложить, прятаться от вас может, загадки, вопросы детские задавать.
     Я улыбнулся.
     Время приближалось к обеду. Профессор осторожно взял меня под локоть.
     – Я очень ценю ваше время, но все же вынужден просить вас, – обратился он ко мне, – вы не могли бы выполнить для меня одно важное поручение?
     – С удовольствием! – обрадовал я старика, не ожидая ничего серьезного.
     Мы спустились с террасы и отправились в сад к пруду на скамейку.
     – Я хотел бы, чтобы вы незамедлительно поехали в Академию наук к самому президенту. Скажите, что вы от меня, и он вас тут же примет. Только я не могу пока правильно сформулировать вопрос... Понимаете?
     – Что вам приготовить на обед? – перебила его моя жена, догоняя нас на тропинке.
     Старик с удивлением посмотрел на нее, словно никогда ее раньше не видел, ничего не ответил, снова взял меня под локоть и решительно отвел в сторону.
     – Вы же филолог, – продолжил старик, хотя я, как и его сын, заканчивал медицинский, – поэтому, может быть, поможете мне правильно сформулировать этот нелегкий вопрос? К тому же, вы свежий человек...
     – Так что же вам хотелось бы на обед? – снова перебила его Ирина.
     Старик как будто ее не слышал, не обращая на нее внимания, развернул меня в сторону и ускорил шаг. Я обернулся, посмотрел на супругу, развел руками и беззвучно дал ей понять, что надо терпеть странности старика.
     – Понимаете, – продолжал старик, – создается институт с огромным штатным расписанием, и все вроде бы решено, но вдруг у меня возникли сомнения. Понимаете, я ученый, всю жизнь пытаюсь найти то, чего, может быть, и не существует в природе. А вот мой сын, он врач, совершенно не интересуется другими науками, даже общей медицинской наукой не интересуется. Если что и читает, то только по своей узкой специальности. Всю свою жизнь я сожалел, что он не пошел по моим стопам, не стал ученым. И вот, вдруг, меня осенило: он, врач, намного нужнее людям, чем я, как, кстати, и любой другой ученый. Тут-то я и подумал, зачем так много научных работников, ученых, пусть лучше будет больше врачей, защитников здоровья или, скажем, других защитников, неважно каких, каких-нибудь, но защитников. А как правильно сформулировать это, ума не приложу. Вы меня понимаете?
     – Да, – ответил я, хотя совершенно не понимал, чем я мог бы помочь и куда эту мою помощь приложить. 
     – В первую очередь, – продолжил старик, – надо думать о людях? Им внимание так необходимо. Каждый из них нуждается в защите своего здоровья и благополучия. Нет, неправильно я говорю. Вот видите? В защищенности нуждается каждый. Не так ли? Понимаете? Когда человек чувствует, что он защищен, не брошен, мол, выживай, как хочешь, тогда он, этот человек, начинает любить общество, где живет, начинает жить для пользы этого общества. Он не думает о выживании. Он превращается из простого обывателя в творца. Талант – он ведь у каждого из нас есть, нет условий для его раскрытия.
     – Ответьте же мне, в конце концов! Что вам приготовить на обед? – догнала нас Ирина.
     – Ира, – не выдержал я, – давай это обсудим чуть позже.
     – Мне заранее надо знать, что вам готовить к обеду?
     – Ира! – вновь попытался я остановить жену, и заметил, как старик будто испугался. Резко развернулся на месте, посмотрел на мою жену, потом на меня, попятился назад, как от опасности и тихо произнес:
     – Забота и защищенность – это не одно и то же. 
     Я сделал шаг, два, приближаясь к старику, но он с перепуганным видом сорвался с места и бросился убегать от меня. Я заметил, что он пытается навязать мне игру, похожую на догонялки. Старичок оказался спортивным. Я с трудом поспевал за ним. А когда у меня соскочил ботинок, и старик это заметил, он стал еще резвее. Я бежал за ним и думал, что должен же он устать и вот-вот остановиться, но старик все прибавлял и прибавлял бег.
     В какой-то момент я споткнулся еще раз и понял, что мне не догнать этого ученого. Вспомнилось предупреждение друга, что старик впадает в детство, и в тот же момент старик спрятался за деревом. Я потерял его из виду.
     Через полчаса безрезультатных поисков деятеля наук, ругаясь, я вернулся в дом.
     – Кто-нибудь мне скажет, наконец, что вам готовить к обеду?
     «Достала, просто достала! Какая же она липучая, эта Ира... – подумал я и, ничего не ответив, выскочил из дома».
     Направился в сад и у пруда увидел мирно сидящего на скамейке нашего пропавшего старика.
     Чувствовал я себя неловко, хотелось подойти, извиниться за жену. Думал, ведь этот старик возлагал на меня какие-то надежды, а я обидел его, не смог даже дать ему возможность высказаться. Но что-то удерживало меня. «Может, подумал я, старик уже давно все забыл и никуда мне ехать не надо. А вдруг не забыл, и эти мысли, скорее всего, меня остановили на полпути к нему».
     Через какое-то время, когда часы пробили полдень, на террасе, как будто ничего не произошло, появился этот загадочный деятель наук.
     – Так-так... – послышался спокойный, добрый старческий голос – и что же у нас сегодня на обед?
     Мы с женой переглянулись и улыбнулись.
     Через пару дней вернулся приятель, и я с удовольствием сдал старика с рук на руки. Не могу сказать, что я устал, или старик меня измучил, но когда мы добрались до своего дома, я почувствовал облегчение, будто освободился от чего-то тяжелого, ненужного ни мне, ни моей жене и даже ни моим соседям. Я вздохнул, как после тяжелого труда и включил телевизор. А там, в телевизоре, президент российской академии наук что-то докладывал президенту Российской Федерации.
     – Вы знаете, – мягким голосом один президент спрашивал другого, – я тут подумал, а может быть нам не надо столько ученых, может нам больше нужно врачей и учителей, тех специалистов, которые нужны людям, а не науке?   



               

                5. Георгиевский бант




     Каждый год накануне 9 Мая вспоминаются люди из поколения  родителей и дедов. Были они такими же, как и мы, как и все люди, но у каждого из них своя судьба. Много их в народной памяти, и у каждого из них своя история.
     И вот история одного долгожителя, человека тихого, незаметного, всегда куда-то спешащего. За глаза сельчане почему-то прозвали его дядей Степой, хотя роста он был невысокого, совсем необщительным, а к милиции никогда никакого отношения не имел. Но в поселке он был фигурой выдающейся, обращались к нему все только по имени отчеству.  Был Степан Ефимович когда-то единственным на селе фотографом. Это сейчас у каждого школьника в кармане телефон с камерой, а в нем чего только нет, а перед войной простой фотоаппарат был большой редкостью и стоил много денег. Да и фотографом в то время мог стать человек образованный, терпеливый, с хорошим чувством вкуса, ну, и, само собой разумеется, с достатком. Всеми этими качествами Степан Ефимович обладал, а фотоаппарат он получил в подарок от своего отца в день своего бракосочетания. Освоить весь сложный процесс фотоискусства ему помогли знания химии, полученные сначала в сельскохозяйственном техникуме, а потом в педагогическом институте. Так он стал сельским фотографом. Зарабатывал Степан Ефимович  хорошо. Каждый год выпускные классы в школах, в каждом классе не меньше двадцати выпускников, и каждому подавай фотографию. На свадьбах, опять же, первый человек после гармониста. Любил он свою профессию, и люди это понимали и ценили. Но мало тех, кто знал, что во время войны Степан Ефимович тоже был фотографом. Всю войну с фотоаппаратом прошел. Вернее, пролетал.
     Со временем услуги фотографа стали менее популярны, но и Степан Ефимович к тому времени состарился, получил пенсию, но уважение к нему, как к профессионалу, в поселке осталось.
     Перед празднованием Дня Победы вызвал его к себе председатель.
     – Степан Ефимович, – говорит, – надо бы с трибуны перед сельчанами на девятое мая выступить...
     – Это еще зачем? – прервал председателя старик.
     – Как это зачем? Вы же участник! На вас, кстати, разнарядка пришла, к ордену представлять будем. Вам этой весной девяносто лет будет, и вы у нас один единственный участник войны остался.
     – А куда же остальные подевались?
     – Как куда? Померли! Все померли, один вы и остались.
     – Как же так? – удивился Степа Ефимович, – они же все моложе меня были... и Лашин...? 
     – И Лашин, и Дронов – всех давно нет.
     – О Дронове я слышал... Ну, что ж... Если надо выступить, выступим. А о чем говорить надо?
     – Как о чем? О войне, конечно! Что б больше такого не повторилось, и так далее.
     – Ну, раз надо, значит выступим. Только, как бы это сказать. Ведь не все умерли.
     – Как не все? Я проверял. Никого кроме вас не осталось.
     – Нет-нет, я в другом смысле. Ведь многие не умерли, их убили.
     – Да-да, конечно. Вот об этом и расскажите молодежи, чтобы помнили, кому они обязаны.   
     И Степан Ефимович выступил. Говорил недолго, и это больше всего сельчанам понравилось, а вот что он сказал, понравилось не всем. А сказал он, что какая бы война ни была, мероприятие это не человеческое. Сказал, что начинают войну политики, которые сами в кабинетах да бункерах отсиживаются, а людей, то есть нас с вами, эти сильные мира сего заставляют убивать друг друга. Вроде бы и правильно все сказал, не придерешься, но как-то не по теме и слишком политизировано.
     Председателю такая речь явно не по душе пришлась. И, видно, поэтому после выступления он подошел к оратору и спросил:
      – Что же это вы, Степан Ефимович, без орденов и медалей пришли? Стесняетесь? Брезгуете? Или как?
     Замялся старый учитель, глаза опустил, пальцем в Георгиевский бант на лацкане пиджака тычет, пытается что-то объяснить, а не получается. Так ничего внятного и не сказал.
     А между тем, история с Георгиевским бантом оказалась интересной. Только вот беда, что в этой истории главное, признаться, так и осталось тайной.
     Было Степану к началу войны двадцать семь лет, и был он уже агрономом, к тому же, с фотоаппаратом. И жене Клавдии тоже было двадцать семь. Он сразу после школы радистов попал в полк разведки. Летал на легком самолете стрелком-радистом, а на самом деле сидел позади пилота и фотографировал вражеские позиции.
     Клавдия после первого письма с фронта от мужа отправила двух детей к своим родителям в деревню и тоже пошла в школу радистов. Но там, на стрельбище, у Клавдии  обнаружились способности к стрельбе, и направили ее в школу снайперов. Так они и воевали в разных полках.
     Отец и дед Степана Ефимовича тоже были на фронте. Отец батареей командовал, а дед в свои девяносто три года в партизанском отряде самым уважаемым человеком был. Были в партизанском отряде и командир, и политрук, а был еще и воевода – это как раз и был дед Степана. О нем даже немцы знали. Говорили меж собой, будто, есть у партизан в отряде старец, которого когда-то сам Бисмарк побаивался.
     Но, слава богу, война закончилась. Все живыми домой вернулись. Последней с фронта через всю Европу возвращалась домой Клавдия.
     Можете себе представить компанию из трех мужиков: дед, отец и сын? Сидят за столом, самосад смолят, самогон выпивают и ведут меж особой мужские разговоры.
     – Вы, конечно, старше меня, мудрее, – говорит Степан, – а вот медали за храбрость у вас нету. А у меня есть такая! – и тычет себя пьяным пальцем в левую половину груди, – вот она, смотрите! – и уже спокойно добавляет, – а у вас такой нету. Ну, а раз нету, значит, нету.
     – У меня нет такой, – говорит его отец, – а вот у моего однополчанина была такая, правда заграничная, сербская.
     И после долгой паузы продолжил:
     – Ишь, храбрец какой выискался, – говорит ему с насмешкой, – да у меня три креста георгиевских, а у тебя ни одного нету! – и засмеялся весело.
     – А ну цыц, – раскудахтались, как бабы, – грозно приказал дед Степана.               
     И вот, в этот самый момент открывается дверь, и входит в дом баба. Клавдия вернулась с фронта. А на гимнастерке у нее орденов и медалей больше, чем у всех трех мужиков, вместе взятых. Только два ордена Славы чего значили.
     Казалось бы, ничем нельзя было омрачить радость такой встречи? Но это только так кажется. Думаете, что главное на фронте? В живых остаться? Так многие думают. Конечно, солдат себя беречь должен, но не это главное. Главное – как ты после войны выглядеть будешь. Как смотреться рядом с однополчанами будешь. Вот здесь и выяснилось, что не мужики, а баба самой смелой, мужественной, самой отважной оказалась.
     Может именно в этом и есть весь смысл этой истории? Может быть, так и следует принять эту историю, этот сюжет такого фронтового  водевильчика. Но прошло время, а в семье этой что-то не ладилось. Началась жизнь послевоенная, дети из деревни вернулись, но мирная жизни не складывалась. Как облаком, повисло что-то над ними и не желало развеиваться.
     И вот однажды деда прорвало. Не выдержал старый окопный офицер. Достает он с самого дна старого  сундука свой царский мундир, а на нем орден Святого Георгия 4 степени, а поверх ордена Георгиевский бант золотом вышит. Красоты необыкновенной. Достал он мундир, положил его на стол и говорит:
     – Я, мать вашу так, за этот орден дворянство получил! А дали мне этот орден не за подвиги и смелость, а за то, что в живых остался. Георгиевский Бант этот чистым золотом вышит, и я имею право его носить. Не за храбрость свою и доблесть, не ради красоты этот бант у меня на мундире, и не как участнику какой-то там операции, а как знак о присутствии наивысшей награды. За то, что в живых остался, один единственный из всего полка в живых остался. Я для полка нашего, как последняя капля крови остался, всей той пролитой полком крови. Благодаря мне, живому, полк не расформировали, а укомплектовали. Знамя нашего полка по сей день в музее хранится, и подвиг полка людьми помнится. А бант этот для меня, как благодарность от тех, кто погиб. Память о них. Каждый раз, когда вижу этот бант, я свой полк вспоминаю. Спрячьте, – говорит громко, приказывая, – свои побрякушки! Помните о тех, кто погиб без всяких наград.
     – С тех пор, – объясняет старый фотограф Степан Ефимович, – в нашей семье ношение наград считается делом не первой важности. Правильно или неправильно, как бы там ни было, а самая высокая награда принадлежит не нам, не выжившим, а тем, кто погиб в бою. Только им, погибшим, мы, выжившие, обязаны своей жизнью. А вот бант – это  как раз то, что надо носить. И носить это надо с гордостью, как память о людях, погибших за Родину во все времена. И как хорошо, что бант этот на левой стороне груди, с сердцем рядом, и у стариков,  и у детей.


               


                6. Заказное письмо




     Как бы неудачно ни складывалась наша жизнь, никто из нас рисковать ей не хочет. Какие бы трудные пути нам ни выпадали, ради жизни никто не в силах отказаться от них. Нередко мы называем свою жизнь выживанием и выживаем – такова наша природа. Именно так сложилось и у Евгения, пришлось и ему пройти нелегкий путь ради жизни.    
     Вся жизнь у Евгения изменилась с того самого дня, когда ему принесли заказное письмо из психиатрической  лечебницы. В письме сообщалось, что все эти годы у него была мать, которая только вчера умерла, и он, как единственный ее сын, имеет право забрать тело и похоронить мать рядом с родственниками. 
     Письмо странное, короткое, непонятное и неожиданное. Ему и в голову не приходило, что у него где-то могли быть какие-то родственники, тем более – мать. Да и не нуждался он никогда ни в близких, ни в далеких родственниках. Вырос он в детском доме, какие там могут быть родные... Он даже не знал, как родственники выглядят, не представлял, какие отношения бывают между ними, как эти люди общаются, как живут, какие чувства испытывают друг к другу. Евгений подумал, что произошла ошибка, а вышло так, что новость эта оказалась самым большим событием в его жизни.
     Мысль о матери всю ночь не давала ему покоя. Из книг он знал, какой должна быть мать, как она должна относиться к своим детям, как любить их, на какие жертвы может быть способна... И теперь он вспоминал все, что знал о матери. Он всегда был уверен, что с самого первого слова на школьной доске, ему все известно о матерях. Был уверен, что у него тоже была мать, такая же добрая и любящая, как и у всех. Иногда ему даже казалось, что он ее помнит. В детстве он был уверен, что она где-то рядом, что какая-то нелепая случайность на время разлучила их. И вдруг, все эти его знания, предположения провалились, как в пропасть. Неожиданно Евгений обнаружил, что в жизни-то он ни с одной матерью не встречался, не было у него ни знакомого, ни друга, которого воспитала бы мать. А выражение «маменькин сыночек» у них в детдоме было самое оскорбительное.
     Женя перебирал в памяти всех знакомых, кто только мог по возрасту подойти ему в матери, но никого выбрать так и не смог. Все они были для него одинаково чужими, далекими... Пожалуй, только соседка по коммунальной квартире, Анастасия Дмитриевна... Единственный человек, чью доброту он всегда чувствовал. Каждый раз, когда она пекла пирог, первый кусок всегда доставался ему, а запах этого пирога превращал их общую квартиру в дом, в одну маленькую семью, где на время становилось тепло и уютно. В благодарность Евгений иногда оставлял на ее кухонном столе алую розу. Анастасия Дмитриевна не любила букеты, признавала только один цветок. Но соседка была одинокой и старенькой, и по возрасту могла бы быть ему, скорее, бабушкой, чем матерью. Да и умерла она уже несколько лет назад. Получалось, что теплоту только этой старушки Евгений в жизни и видел.
     «Может быть, – рассуждал он сам с собой, – именно такие отношения и бывают у родственников? Меня ведь никто не просит иногда ходить к ней на кладбище, класть на могилу розу, мысленно разговаривать с ней там, на кладбище»
     Потом в памяти мелькали уже незнакомые женские лица, несчастные старушки в переходах метро, опустившиеся алкоголички, но все это были чужие лица.
     Неизвестно, что подтолкнуло Евгения поехать в сумасшедший дом, захотелось ли ему ощутить на себе родственные связи или только что-то узнать о родственниках, а может быть, это было простым любопытством, но он твердо решил поехать. И хотя теперь для него совершенно очевидно, если бы он тогда никуда не поехал, ничего бы с ним не произошло, жизнь его оставалась бы прежней, ровной и безмятежной, душа его не была бы так изуродована, и слово «эмиграция» оставалось бы для него бессмысленным, чужим звуком.         
     Да, это так – ничего бы с ним не случилось. Но странно другое: теперь, когда его жизнь окончательно разрушена, он нисколько не жалел, что узнал правду о себе, о своей матери, отце...
     Когда Евгений объявил своему начальнику, что должен ехать на похороны матери, тот впервые за много лет посмотрел на него, как на равного себе.  Повел себя так, будто и его это касалось, будто ему всегда было известно, что у Евгения была мать.
     «Как же могут меняться люди... – думал тогда Евгений. – В этом отвратительном, ядовитом маленьком зверьке он впервые обнаружил нормального доброго человека, без напускной важности и  хищного безжалостного взгляда».
     – Возьми недельку выходных, мы оплатим... – услышал Евгений от человека, который ему и полдня-то без упреков и оскорблений никогда не давал.
     Дорога оказалась долгой. После переполненной электрички пришлось брать такси.
     – На обследование? – спросил таксист.
     – Почему вы так решили?
     – А мы туда только за этим и возим.
     – А посетителей, или родственников не возите?
     – Какие посетители, какие там родственники? Вы что? С кем там разговаривать? Алики...
     – Алики? Почему Алики? – спросил Евгений.
     – Ну а кто ж они, без мозгов-то? Жалко их, конечно, но жалостью ничего не изменишь... – посмотрел на Евгения, осекся и улыбнулся, маскируя свою неловкость.
     – Да, – протянул Евгений, – без мозгов беда... А вы сами-то когда-нибудь там, ну, в доме этом были?
     – Нет, конечно. Я же нормальный. Но мне рассказывали, как там. Я же говорю, на обследование людей туда-сюда возил. Вот уж тридцать лет, как туда-сюда вожу, на это и живу... Вот они мне много чего рассказывали.
     – Ну, и как там?
     – Где?
     – Ну, в психушке?
     – А... там-то...? Да как вам сказать... ничего особенного. Порой ситуации очень похожие на наши с вами. Ну вот, к примеру, когда санитары начинают кого-то связывать, все остальные возмущаются, на стенах начинают писать призывы к свержению произвола, требовать для связанного свободы.
     – Даже вот как?
     – Да... народ там бдительный.
     – И до столкновений с санитарами тоже доходит?
     – Редко. Однажды, лет пять назад, психи разрушили свою столовую, до основания разрушили. Потом своими же руками все восстанавливали.
     – Выходит, там не безопасно?
     – Да нет, ничего. В основном там люди спокойно воспринимают произвол персонала, находят себе занятия по душе и проживают жизнь, можно сказать, с интересом. Многие стихи пишут, мемуары... кто-то даже изобретает приборы всякие. Но есть и бездельники, это пенсионеры в основном. Вот они, между прочим, самые опасные, хотя с виду тихие и беспомощные.
     – Интересно вы рассказываете.
     – Да чего тут интересного? Я хоть тоже пенсионер, но я не сумасшедший, да и силы у меня еще есть. Дали бы мне волю, я бы многих к стенке поставил.
     – Да, – протянул Евгений, – волю многие из нас хотят заполучить, да где же такую стену взять.   
     Потом таксист начал рассказывать о каком-то человеке, которого тоже все в округе считали сумасшедшим, а он взял да изобрел какой-то агрегат. Какой именно, Евгений так и не понял, да и не слушал он больше таксиста. Он пытался представить душевнобольных людей в одинаковых халатах с большими выпученными глазами, беспрерывно говорящих себе под нос, снующих из угла в угол.
     «Это же другой мир... – думал он, – мир, о котором никто ничего не знает. Да и он сам ни разу не задумывался, никогда не предполагал, что он когда-то окажется причастным  к этому таинственному безумному миру.

     Психиатрическая больница стояла у самой дороги в окружении смешанного леса. Был слышен шум деревьев, похожий на веселое перешептывание, откуда-то издалека доносился голос кукушки, а где-то, совсем рядом – стук дятла. Вершину двухметрового кирпичного забора обвивала съеденная ржавчиной колючая проволока, с которой свисали молодые побеги дикого винограда. Двери больших железных ворот, лет двадцать назад выкрашенные в зеленый цвет, были приоткрыты и соединялись тяжелой цепью так, что, пригнувшись, можно было свободно проскользнуть в щель между ними. За воротами был виден белый трехэтажный дом, похожий на те дома, в которых располагались школы, больницы или дома культуры большей части поселков России. Сразу за воротами стояла сторожевая будка. Рядом с ней расхаживал человек во всем черном. На спине его куртки в глаза бросались большие желтые буквы «ОХРАНА». Неухоженный двор, заросший высоким репейником и порослью, выглядел маленьким, неуютным. Под раздвоенной березой стояли две лавочки, между ними урна. Похоже, это была курилка. По бокам главного входа можно было заметить две клумбы, засыпанные прошлогодними листьями. Над дверью висела голубая табличка с почти стершимися буквами. 
     Все это казалось Евгению странным и знакомым. Казалось, что где-то он уже это видел.
     «Где же я это уже встречал? – спрашивал он себя мысленно, почему мне это все так знакомо?» 
     Смущала новая стеклянная дверь с надписью «вход». Этого Евгений видеть раньше не мог, дверь была новой, не более года. Он невольно остановился, разглядел клумбы. Ему показалось, что и эти клумбы, и ровно выложенные камни, отделяющие возвышение цветника от подорожников на тропинке, он тоже уже где-то видел. Только тогда эти камни были огромными и белыми, а за ними вместо пробивающихся сквозь листья сорняков начинались заросли цветов, над которыми жужжали пчёлы и бархатные шмели. Евгению даже показалось, что в детстве, он трогал руками эти камни, пачкался об них во что-то белое, что трудно оттиралось, заползал в клумбу, дотягивался до разноцветных макушек и почему-то все время падал...
     Сразу за дверью стоял еще один охранник, который проводили Евгения в комнату для посетителей. Появилась женщина лет сорока, в белом халате, крупная, с румянами на щеках и ярко накрашенными губами. В руках у нее был прозрачный пластиковый пакет. Она сообщила Евгению, что мать его умерла хорошо, без страданий, не мучаясь, уснула и не проснулась... Потом положила перед ним пакет.
     – Это ее вещи, – опустила глаза, – все ее пожитки... 
     – А как вы узнали мой телефона? – поинтересовался Евгений.
     – Из личного дела вашей матушки, естественно...
     – И что, в этом личном деле есть номер моего телефона?
     – Да нет, конечно, номер уже потом полиция узнала. Вы же родились здесь, в этих стенах... Вы что, не помните?
     – Где здесь? – с заиканием спросил Евгений.
     – Здесь, в этой больнице... – ткнула пальцем в стол, – вам сколько лет?
     – Тридцать... – неуверенно ответил Евгений.
     – Ну вот! – чему-то обрадовалась женщина, улыбнулась. –  И мать ваша прожила здесь тридцать с лишним лет... Забыли? – замешкалась, и как бы заглаживая вину Евгения, а может, и свою собственную, продолжила. – Да это ничего, вы хороший сын. Свой родной дом теперь мало кто помнит. Все хотят забыть свою родину. Москвичами все быть хотят, подальше уехать от родных мест. А вы вот приехали. К нам за покойниками никто не приезжает, мы их здесь хороним, у нас здесь целое кладбище... А вы, вот, приехали, не побрезговали родным домом с таким названием. Нет-нет, не подумайте..., мы вас тоже не обязываем, это ваше право, совсем не обязанность, можете взять и похоронить мать вместе с родственниками, а можете и не брать..., мы ее сами похороним.
     – Послушайте, – перебил ее Евгений.
     Но в этот миг внутри у него вдруг все перевернулось, на душе стало так тепло и неожиданно спокойно. Ему то ли вспомнилось, то ли представилось его детство: новогодняя елка с мандаринами и конфетами, солнечный зимний день, снег и какая-то женщина, которая стряхивала с него снег, усаживала на кусок картона и толкала вниз с высокой ледяной горки. Он даже почувствовал тот детский страх, который испытывал когда, вцепившись в оборванные края картонки, он с визгом мчался по льду в белое, бесконечное пространство... Все это заставило Евгения задуматься и вместо того, чтобы взорваться, возразить, он только спокойно и удивленно выговорил:
     – У меня нет родственников, и о существовании матери, я ничего не знал до вашего письма...
     Женщина ничего не ответила, только вздохнула и опустила голову.
     Это была та самая минута – минута человеческого безразличия, когда в душах людей проносится ледяной ветер, унося с собой в прошлое все, чем человек жил, что его радовало, тревожило. Видно было, что ни смерть пациентки, ни приезд ее единственного сына, ни история его одинокой жизни уже не интересовали ни эту женщину, ни кого-либо в этом трехэтажном здании и никого в этой огромной стране. Все мгновенно провалилось в прошлое, о котором никто никогда не вспомнит и не узнает.
     Знаете что, – заговорил Евгений уже твердо, с намерением все же доказать, что у него нет никаких связей с сумасшедшим домом, – я всегда хорошо учился, окончил институт и сейчас узнаю, что родился в психушке... Как вы себе это представляете? Вы меня понимаете?
     – Чего ж здесь, дорогой мой, не понять? – тихо, но тоже с уверенностью произнесла женщина – Все вы одинаковы! Знакомая песенка... Во-первых, это не психушка, а лечебница – стационарное лечение, как у воспитанных людей принято говорить! Во-вторых, это моя работа! Я обязана сообщать родственникам о смерти пациентов. А в-третьих, и самое главное – все, что я вам сообщила – правда! Не нравится, можете уезжать! Мы сами похороним вашу мать! Без вас!
     Но Евгений не услышал ее, его, до того, как она начала говорить, вдруг осенило. 
     – Погодите-погодите, – спохватился он, – получается, что моя мать забеременела здесь, в этой больнице? Выходит, мой отец тоже где-то здесь?
     – Нет! Нет-нет, – замахала руками женщина, – еще чего! Про вашего отца нам ничего не известно! Тридцать лет прошло! Вы что? Дела давно минувших лет...
     Наступило молчание. Женщина ждала, когда посетитель освободит помещение, а Евгений пытался мысленно вернуться в то время, когда начиналась его память. Напрягаясь, он отбрасывал один год за другим, молодел на глазах, рост его становился все меньше и меньше и, наконец, в памяти возникли клумбы. Да-да, клумбы, те самые клумбы.   
     «Вот откуда они мне знакомы, эти клумбы... – подумал он. И дверь! Да, я вспомнил дверь, до ручки которой я не доставал. Помню!». 
     Потом, вдруг, мелькнуло имя – бабушка Маша... Так он кого-то называл там, в своем далеком детстве, у этих самых клумб.
     – Бабушка Маша? – произвольно произнес Евгений.
     – Вот, видите! Вспомнили? – обрадовалась женщина. Значит, совесть еще осталась. А многим память отшибло напрочь. Это наша санитарка, Мария Сергеевна, которая вас нянчила... – голос ее потух и, вздохнув, женщина добавила, – она тоже умерла.
     – Я всегда думал, что это был дом малютки... – произнес Евгений еле слышно. – Не помню ее лица... Помню только, она была полная, большая, в белом халате, а на голове белая косынка...
     – Да, Мария Сергеевна, – произнесла задумчиво женщина, – говорят, любила она вас, усыновить хотела, но не разрешили, возраст не подошел... 
     Евгений снова задумался, снова попытался вспомнить, ну, хоть что-то, а женщина терпеливо ждала.
     – Мама ваша в морге, – начала она, не поднимая головы, – но он откроется только завтра утром. У нас здесь недалеко есть гостиница, так что, если хотите попрощаться, завтра утром приходите, это в соседнем здании, в подвале. Похороны в двенадцать.
     Ошарашенный Евгений, не помнил, как попрощался с женщиной, наверное, поблагодарил, извинился. Только, когда уже открыл дверь, он пришел в себя и застыл на месте. Долго стоял в растерянности, обернулся и спросил:
     – Как ее звали?
     – Кого? – удивилась женщина.
     – Маму...
     – Майорова Елена Васильевна.
     На выходе Евгений снова разглядывал клумбы, обошел одну, другую, но больше вспомнить так ничего и не смог.
     Сбоку, рядом с больницей было еще одно здание, поменьше, двухэтажное. Решив, что морг находится в нем, Евгений направился к нему по еле заметной тропинке. Обшарпанное здание окружал густой колючий кустарник акаций высотой в человеческий рост, так что, подойти к окнам было невозможно. Вход в подвал был снаружи. Три-четыре ступеньки вниз, и дверь, обитая оцинкованным железом с огромным амбарным замком. На двери криво висела табличка с надписью «Осторожно! Высокое напряжение!», с традиционными костями и черепом. В окнах первого и второго этажей можно было разглядеть тяжелые кованые решетки, напоминающие те, какие бывают в средневековых замках. Здание выглядело пустым, заброшенным, но не умершим. Казалось, за всю свою жизнь оно накопило столько тайн, что только спроси его, и оно заговорит своим подземным эхом. А оно и не молчало. Если прислушаться, можно было услышать звук, похожий на монотонный скрежет двуручной пилы. Звук ужасный, неприятный. В нем слышались и хрипы, и стоны, и даже плач человека. Что это? догадаться было нетрудно.
     «Где-то внутри работает электродвигатель... – решил для себя Евгений». Но чем дольше он прислушивался к этим звукам, тем меньше ему верилось в свою догадку. Звуки становились все громче, все отчетливее и страшнее.
     – Эй! – напугал его чей-то голос.
     Он обернулся и увидел старика в кепке, клетчатой рубашке без рукавов поверх другой – с рукавами, подвернутых джинсах и сношенных грязных кроссовках. В одной руке у него была плетеная авоська советских времен, в другой – трость.
     – Тебе чего? Здесь находиться нельзя. Там, – указал тростью на дверь в подвал, – мертвец лежит! Морг там!
     Старик явно хотел напугать, и было видно его удивление, когда Евгений, ничего не ответив, взглянул на дверь, покивал головой и равнодушно, еле слышно произнес:
     – Этот мертвец – моя мать...
     – Да что ты...? – уже с радостью произнес старик. – Сын Елены?
     Евгений даже вздрогнул и подошел к старику.
     – Вы знали мою мать?
     – А как же... Ее здесь все знали... Первой красавицей слыла... А ты, выходит, сын ее? – старик пристально разглядел высокого, хорошо сложенного молодого человека. – Нет, не похож...
     Евгений достал пачку сигарет, предложил старику, но тот гордо отказался, сказал, что бросил эту гадость и посоветовал тоже бросить. Евгений пообещал.
     – Значит, сын говоришь, – будто сам с собой разговаривал старик, – выходит, что так... Да... конечно так... А кому она еще теперь нужна будет? Проститься значит приехал?
     – Проститься... – ответил Евгений, и как будто его кто-то за язык потянул, – простится, – говорит, – и познакомиться...
     – Да-да, понимаю... – как-то неуверенно поддержал старик и отвернулся, делая вид, что кого-то высматривает.
     В этих его словах, в фальшивых движениях чувствовались растерянность и смущение. Обычно так поступают люди, не умеющие врать. Проронив необдуманное слово, они пытаются исправить положение, суетятся, претворяются, и так у них это все неловко получается, все так видно... Не заметить этого было невозможно, и Евгений решил спросить прямо.
     – Вы знали моего отца?
     Видно было, что вопрос этот застал старика врасплох. От удивления он приоткрыл рот, и казалось, даже подпрыгнул. Потом потоптался на месте, снова обернулся, поглядел по сторонам. Осматривался он так, будто хотел убедиться, нет ли свидетелей их разговора, будто  вопрос этот касался какой-то страшной тайны.
     – Я тут, сынок, всю свою жизнь прожил, – поднял перед собой авоську, хихикнул, – вот видишь, по сей день на довольствии стою. Поваром сорок лет здесь, на одном месте, отбарабанил.
     – Да, сорок лет – это, считай, жизнь... – поддержал Евгений старика перед тем, как снова загнать его в угол. – Значит, вы знаете, кто мой отец, да и многое другое, скорее всего, знаете?
     – Ты сам-то кем будешь? – будто не слыша его, спокойно спросил старик.
     – Да, как вам сказать... я, вроде как в сфере...
     – Понятно-понятно, значит, свой человек... – старик перебил Евгения и снова засуетился, закрутил головой. – Знаешь что? Ты ночевать-то, где собрался?
     – В гостинице.
     – А зачем тебе гостиница? Давай ко мне, я с тебя и денег не возьму, водочкой угостишь, и поговорим, закусить у нас с тобой есть, – снова приподнял авоську, постучал по ней тростью, – заодно и харчей больничных отведаешь – сунул трость подмышку, протянул руку – Вячеслав Матвеевич Костиков, так меня величают – предупредительно произнес старик.
     – Евгений... – и непривычным, чьим-то чужим  голосом добавил, – Майоров.
     Он никогда не произносил так свою фамилию. Его словно в спину кто-то толкнул, мол, что молчишь? Он почувствовал себя таким значимым в этот момент. Ведь раньше он был уверен, что такой Майоров, как он, только один на всем белом свете, остальные – просто однофамильцы. Теперь же он понимал, что любой из Майоровых мог быть его родственником. Евгений не думал о том, сколько их, родных ему людей, кто они, какие они. Может оказаться так, что он на кого-то из них похож, у кого-нибудь из них на левом плече над ключицей может быть такое же, как и у него, родимое пятнышко. Одного сознания, что они где-то есть, ему хватило, чтобы почувствовать значимость своего существования. И, видно, именно это заставило его впервые гордо произнести свою фамилию.

     Через полчаса они уже сидели за столом, покрытым протершейся до дыр клеенкой с узором, напомнившим Евгению решетки на окнах того дома, где находился морг. Пили водку из граненого стакана и кружки с отбитой ручкой, закусывали консервами, докторской колбасой из местного супермаркета и котлетами с гарниром из сумасшедшего дома.       
     Старик рассказал Евгению историю, как он стал поваром, как полюбил одну пациентку, и как они вместе прожили почти сорок счастливых лет. Поведал также тайну, что эта с виду ничем неприметная психиатрическая больница когда-то была своего рода филиалом всевозможных учреждений, начальство которых разъезжало не иначе, как на чайках.
     – Свозили сюда, стало быть, не простых людей... ух, эти партийцы... – здесь старик помянул единую мать всех коммунистов и уже со злостью продолжил, –  свозили всех, кто стоял на их пути. Это были и любовники, любовницы, пьющие зятья, несговорчивые снохи, соперники, соперницы... Словом, был этот дом в каком-то смысле свалкой. Партийные деятели таким способом расчищали пространство для себя и своих детишек. Социалистическое прошлое старику явно не нравилось.
     – Как же это возможно? Это же лечебница! А они же здоровые? – возразил Евгений.
     – Здоровые? Как бы не так! Их всех сначала в институт имени Сербского направляли, на обследование, якобы, а потом по суду на принудительное лечение оставляли. А оттуда уж здоровым никто не выходил... Поэтому этих бедолаг прямиком к нам уже на пожизненное проживание привозили...
     – А эта женщина, такая крупная, с которой я беседовал, она тоже все это знает? Кстати, кто она? – перебил старика Евгений.
     – Такая пышная, с грудью? Фигуристая такая?
     – Ну, не знаю... не заметил...
     – Напрасно, очень соблазнительная натура... Это, как раз, наш главврач, психиатр. Женщина она неплохая, добрая, но молодая, горячая. Она ничего этого не знает, если только понаслышке... А вот я знаю все! И даже больше! Все своими глазами видел, да ушами своими слышал! Я бы сейчас их всех поубивал бы... без всякой жалости. И ведь как им мозги отравляли – ничего не помнили, а я все помню. Я и тебя помню. Смутно, но помню.
     – Тогда, скажите, кто мой отец?
     – Это, сынок, история нехорошая... Лена, мать твоя, была настоящей красавицей, болезнь ее нисколько не портила... С таких красавиц, как она, картины писать надо... Да-а-а, Лена, Лена... Изнасиловали ее... Неприятно мне это говорить, но ты сам напросился...
     – Кто изнасиловал? – снова прервал Евгений старика.
     – Кто-кто?
     Старик сделал удивленное лицо, будто это всему миру известно. И, видно, опять, как тогда у морга, тут же пожалел. Снова закрутил головой, оглядываясь по сторонам. 
     – Дай лучше закурить! – спросил неожиданно.
     Закурил, сделал глубокую затяжку. Скрыть свое волнение, как он ни старался, ему не удавалось. Он жадно курил, стряхивал пепел на пол и подолгу растирал его ногой. Потом крутил головой, натыкался на ожидающий взгляд Евгения и снова затягивался, собирался с духом. А Евгений не сводил с него глаз, терпеливо ждал и знал, что вот сейчас, еще раз затянется и, может быть, откроет самую главную тайну в его жизни.
     – Главврач! – неожиданно выкрикнул старик. – Тогда он, правда, еще не был главврачом, студентом или аспирантом был, практику у нас проходил. Потом уже, после твоего рождения, вернулся на должность главврача, тебе уже годика полтора было
     Старик налил себе водки, тут же жадно выпил, крякнул и выругался...
     – А с другой стороны, может, ее никто и не насиловал? – вдруг с улыбкой, вроде, как бы спрашивая, развел руками старик, – он же, этот Першин, ну, главврач, потом вернулся, и у них там с твоей матерью опять что-то такое было, да и ты у него в кабинете дневал и ночевал, по ковру ползал... Он тебя и на руки брал, вверх подбрасывал...
     – Она же была больна, невменяема? – с укоризной произнес Евгений.
     – Да как тебе сказать... Не такая уж и невменяемая... Был у нее страх, конечно, ненормальный..., боялась кого-то, кто-то ее преследовал, по ночам не спала, убить себя пыталась..., а в остальном – вполне нормальной женщиной была. А потом, мы все уверены были, что он тебя с матерью к себе в Москву забрал. Лену вскоре привезли обратно, а тебя мы больше не видели, да и главврача, папашу твоего, тоже. Бесследно исчезли.
     – А где же он сейчас, этот главврач Першин?
     – А кто же его знает, может, тоже представился, не молодой же. Хотя рано. Он же не пьющим, не курящим был, а мы ведь с ним почти одногодки были... – старик засмеялся – Меня двадцать девятого февраля угораздило родиться, а он первого марта... Каждый год меня поздравлял и подтрунивал, что отобрал у меня день рождения...
     – А семья у него в то время была?
     – Не могу сказать... Вот чего не знаю – того не знаю.
     – А фамилия, значит, говорите Першин?
     – Я это сказал?
     – Да, только что...
     – Ну, раз сказал – выходит, сказал... Да, Першин Валентин Аркадьевич. Хороший мужик был, отец-то твой, хороший. Красивый мужик был, умный, уважительный такой, здоровался всегда с поклоном, и никогда ни голосом, ни рукой никого не обидел. Хороший, хороший-хороший отец твой был. Только вот подлецом оказался. Ну, я до конца не знаю, а люди говорили, что он Лену и тебя бросил. Избавился, значит.

     В лечебницу Евгений пришел утром, морг был еще закрыт. Долго прохаживался по заросшим тропинкам, на заднем дворе обнаружил кладбище и свежевырытую могилу. Кладбище было странным, без надгробий, дат рождения и смерти. Могилы, в виде небольших холмиков, располагались вплотную друг к другу, не было ни крестов, ни венков, ни цветов. Многие из них заросли травой и сровнялись с землей...
     «Надо бы было венок заказать... – подумал Евгений, но тут же ему стало стыдно от такой мысли, и он признался себе: надо было бы похоронить мать на нормальном кладбище, рядом с соседкой Анастасией Дмитриевной, тогда и венок был бы к месту, а так... потуги какие-то получаются...»
     В морг Евгения повел санитар. Молодой огромный, с рыжей бородой, взлохмаченными волосами и, похоже, с похмелья. Санитар не проронил ни слова. Шел он медленно, нехотя. Включил свет и Евгений увидел металлический стол, на котором лежало тело, с головой покрытое белой простыней. Санитар приподнял простынь, сложил ее вдвое и лениво спросил:
     – Она?
     Евгению захотелось ответить... на языке так и крутилось – «она», но он не смог открыть рта. Понял, что ни да, ни нет сказать он не сможет... Вообще, ничего не сможет сказать. Санитар, видимо, не знал всей истории. Не знал, что перед молодым человеком лежит тело незнакомой женщины, которую объявили его матерью, а ему ничего другого не оставалось, как только поверить в это.
     – Ладно, – произнес санитар, так же лениво вынув пачку сигарет из кармана, – я пойду, покурю, а вы прощайтесь...
     «Прощайтесь... – повторил про себя Евгений. В этом слове теперь совсем другой смысл для меня будет жить. Прощайтесь... Сейчас он вернется, и все закончится. Закончится мое короткое и единственное свидание с самым родным человеком».
     Он впервые за всю свою жизнь, хоть и про себя, осознанно произнес слово «мама». Чувств любви, привязанности он не испытывал, во всяком случае, ни плакать, ни трогать мать руками ему не хотелось, но он все же нагнулся и коснулся губами ее холодного лба, приподнял простынь, что бы увидеть над ключицей такое же родимое пятнышко, как и у него, но пятнышка не оказалось.

     Разыскать отца было нетрудно. В Интернете с фамилией Першин оказался только один психиатр.  Известный человек, доктор наук, профессор, автор трудов в области психиатрии и хороший семьянин. Подойти к нему мужества у Евгения так и не хватило. И в самом деле, зачем? Да и не было никаких доказательств, что это его отец. Но к отцовскому дому его тянуло. Жил профессор у Белорусского вокзала. От Красной Пресни, где жил Евгений, не более пятнадцати минут ходьбы. И он ходил. Сначала ходил только по выходным. Сидел во дворе смотрел на окна, знал уже имена всех его домочадцев. Две дочери, их мать, два зятя, внучка – семилетняя Маша, ее няня и приходящая домработница. Иногда он видел, как отец выходил из дома, садился в машину, видел, как потом приезжал домой. Много раз ему представлялось, как отца встречают в прихожей, как все собираются за столом,  разговаривают, шутят, смеются... Представлял его на работе в белом халате...
     Так прошло все лето. Евгений сидел на лавочке, читал книгу и с перелистыванием каждой страницы бросал взгляд то на балкон, то на подъезд.
     Сентябрь оказался по-летнему жарким месяцем, детвора с детских площадок не уходила до позднего вечера. Евгений приезжал во двор, ставший ему родным, где с ним здоровались бабушки и няни, присматривающие за малышней. Во дворе все принимали его за своего человека. И однажды, к его лавочке подбежала внучка профессора, да так близко, что он смог разглядеть свою племянницу, у которой на плече было такое же, как и у него, родимое пятно. Вот когда у Евгения не оставалось никаких сомнений, кто его отец.
     Можно, конечно, подумать, что ему захотелось пообщаться с племянницей? Но нет. К тому времени у него все перегорело, не было никакого желания объявлять кому-либо о своем родстве с известным человеком. Для него это был конец истории. Но в это время подбежала няня, молодая девушка из Молдавии, схватила девочку за руку и рванулась к подъезду. А через полчаса Евгений уже был в отделении полиции.
     Объяснять никому ничего он не хотел, но выхода не было. Потом пришел отец. Евгению пришлось ему рассказать и о письме, и о похоронах матери, и о Вячеславе Матвеевиче, рассказавшем ему историю его рождения. Рассказ этот заканчивался тем, что у него нет никаких притязаний, никаких обид или просьб. Отец спокойно выслушал и, не сказав ни единого слова, ушел. А на утро Евгения привезли в институт имени Сербского на экспертизу и сделали первый укол.   
     Учреждение это, или «Желтый дом», как его еще называли, в Москве место известное. Выбраться оттуда удавалось немногим. Большинство испытуемых там – это умалишенные люди, совершившие тяжкие преступления или собиравшиеся совершить, но среди них были и симулянты, те, кто «косил под психа». Такие пациенты искусно разыгрывали роль сумасшедшего, а таблетки прятали под язык. Евгений тоже понимал, что таблетки могут повлиять на его психику, но он не обманывал, глотал пилюли и никого из себя не изображал. Это вызывало подозрение у медперсонала. Его заставляли открывать рот, пить воду, кашлять. Он производил впечатление вполне здорового человека, а что он совершил, никто из обслуживающего персонала, кроме главврача, не знал. Все удивлялись его спокойствию и небывалой покладистости. Со временем ему стали верить. А  Евгений  глотал таблетки  еще и потому, что в какой-то момент он понял, что они на него не действуют, состояние его оставалось неизменным, как и прежде.
     Редкие встречи с другими обитателями стационара, проживающими там ни один год, образовывали Евгения. С некоторыми из них он знакомился и с удовольствием разговаривал. Любое общение между испытуемыми в институте поощрялось, и считалось одним из лучших источников информации для врачей и следователей. Так Евгений познакомился с Григорием. По всей видимости, Григорий был здоровым человеком, просто выдавал себя за психически больного, пытаясь таким образом выиграть время или избежать уголовного наказания. Григорий не допытывался, за какие такие грехи Евгения упекли в психушку. Со временем они лучше узнали друг друга, и Евгений сам рассказал Григорию всю свою историю, и о похоронах матери, и о встрече с отцом. И тогда, признав в Евгении вполне нормального человека, Григорий дал ему спасительный совет.
     – За тобой крови нет. От тебя просто хотят избавиться. Так помоги им это сделать, порадуй их и себя, и тогда однажды тебя выпустят. Для этого претворись дураком, потерявшим память, тогда тебя обязательно направят в больничный стационар, ты же ничего противозаконного не совершил. Поэтому тебя направят в нормальную больницу, а там ты начни выздоравливать. Только не спеши, выздоравливай медленно, постепенно. Тогда, может быть, через год или два тебя выпишут, как не представляющего опасности для общества.
     Евгений не раз пытался представить себя в роли сумасшедшего, но каждый раз перед ним возникал вопрос – зачем? Зачем ему это делать, что изменится, если он выйдет на свободу? Он все чаще вспоминал свою мать, и понимал, что у нее тоже не было выхода. Даже если бы ее выпустили из лечебницы, ее жизнь только бы усложнилась, и, скорее всего, быстро закончилась бы где-нибудь на улице или на вокзале,  как у большинства бомжей.
      Но однажды все изменилось. У Евгения появилась надежда. Он познакомился с недавно поступившим в стационар испытуемым Александром. Здесь его все называли Аликом, хотя Александру было уже около пятидесяти лет, и на мальчика с именем Алик он уже не был похож.
     – Ты не обижаешься, что тебя даже врачи так называют? – спросил его Евгений.
     – Да нет, за всю мою жизнь меня, как только ни называли. А теперь для меня все равно. Для меня теперь все, что происходит и произойдет со мной в этой стране заведомо уже есть прошлое. Ни настоящего, ни будущего в этой стране у меня нет. Я ко всему готов, и все выдержу, а когда выйду отсюда навсегда уеду в Америку.
     – В Америку? – протянул Евгений и задумался.
     С этого дня Евгений не переставал интересоваться далекой страной. Он жадно слушал рассказы Алика о жизни за рубежом, о том, как получить визу и улететь в Америку и начать все сначала.
     «Нет будущего... начать все сначала, – размышлял про себя Евгений, – все с самого начала...» 
     И тут он вспомнил совет Григория. Внутри у него началась борьба, внутри что-то произошло, что-то разрушилось, что-то поселилось, а что-то исчезло. Началась борьба за жизнь, борьба за то, чтобы стать человеком.   
     Месяц Евгений боролся с собой, не решался разыграть душевно больного. Наконец он отважился и вошел в роль.
     – Как вы себя чувствуете? –  спросил его доктор,
     – Отвратительно...
     – Почему так?
     – Потому что вокруг идиоты! – отвечает. – А я вчера беседовал с господом богом, – продолжает шепотом, –  и он научил меня творить чудеса...
     – Каким же чудесам он вас научил?
     – Он просил меня никому не рассказывать об этом.
     Это была первая попытка Евгения вырваться на свободу, которая положила начало в его истории болезни. Потом он сочинил свою собственную молитву и читал ее при каждом нужном случае. Было много встреч с докторами, и на каждой из них ему удавалось оставаться преданным «тайнам господним». Его «связь с богом» покоряла всех психиатров института Сербского. Не дрогнул он и тогда, когда его привели на беседу с родным отцом.
     – Мне ты можешь открыть все свои тайны, ты же помнишь меня? Я твой отец...
     – Я сын божий! И только он – мой отец! – отвечал твердо Евгений. 
     В конце концов, его привели на комиссию. Кто-то зачитал выдержки из истории его болезни, все внимательно послушали, а в конце одна старушка, не иначе, как тоже профессор, спросила:
     – Мы вас решили пересилить на постоянное место жительства, где бы вы хотели жить?
     К тому времени Евгений уже вошел в роль сумасшедшего так, что мог легко обмануть кого угодно.
     – Поскольку я родился на небесах, там мне и место...
     – Хорошо... – ответила старушка.

     В стационар его привезли к ужину. Всю дорогу ему вспоминался тот день, когда он ехал хоронить свою мать. И вот вдруг в окне мелькнули знакомые места, те самые, которые он разглядывал из окна такси. Даже та мысль, что ему и в самом деле, может быть, придется закончить свою жизнь так же, как его мать, Евгения не тревожила. За окном мелькал заснеженный лес, а ему вспоминались весенние стихи, в памяти возникли неуютный дворик, голоса лесных птиц и клумбы – те самые клумбы его детства. Потом вспомнился главный редактор, суета в издательстве, своя комната в общей квартире. Все эти воспоминания, дополняя друг друга, сливались в одну общую не скучную историю, которую он с грустью назвал жизнью.
     Главный психиатр, та самая крупная женщина с ярко накрашенными губами, Евгения узнала, но вида не подала. Трудно понять, объяснить и уж, тем более, передать ту радость, которую довелось испытать Евгению, переступая порог сумасшедшего дома. Он чувствовал себя победителем. Ему удалось обмануть врачей, выиграть первый раунд своего поединка.
     К концу зимы он встретил того старика, Вячеслава Матвеевича Костикова, заговорил с ним, но, опасаясь разоблачения, претворился потерявшим память. Старик расхохотался, сделал вид, что тоже его не помнит. Так они расстались, посмеиваясь не известно над чем, оборачиваясь и глядя вслед друг другу.
     Так Евгений прожил в стационаре целый год. Многое увидел, многому научился... И вот настал день, когда его снова привели в комнату для посетителей на медицинское обследование. Так и сказали – «обследование», а Евгению это слово почему-то напомнило таксиста.
     Члены комиссии во главе с его отцом, долго о чем-то переговаривались, что-то обсуждали. Потом начали задавать вопросы.  Спрашивали обо всем, не стесняясь, и Евгений отвечал легко и уверенно, а последний вопрос задала главврач.
     – Вы знаете, кто ваши родители? – спросила она, закрывая папку с историей болезни Майорова Евгения Валентиновича.
     – Нет... – ответил Евгений, – у меня никогда не было родителей.
     После этой истории Евгений заставит себя думать, что у него не было ни матери, ни отца, ему так и не откроются тайны отношений ни близких, ни далеких родственников. В тоже время, ему окажутся понятны и близки судьбы людей, ненавидевших свое прошлое, растерявших чувства сострадания к людям. Состояние, которого все боятся, но в то же время, каждый рано или поздно попадает в него, станет для него единственным утешением – состояние одиночества.


               


                7. Преданные




     В зале ожидания на Pen Station в Нью Йорке раздался звук губной гармошки. Мелодия была настолько знакомой и родной с детских лет, что узнать ее можно было с первого же аккорда. Звучала русская «калинка-малинка». По реакции людей можно было легко определить, кому она уже знакома. А кому она, кроме русских, могла быть знакома? Люди отрывались от своих телефонов, поднимали головы, улыбались. И можно было подумать: «надо же, как много русских в Америке». Конечно же, это не так. Благодаря нашим фигуристам, эта мелодия стала всему миру известна, к тому же, сейчас исполнял ее большой мастер.
     Захотелось встать, спуститься вниз, посмотреть на музыканта и поблагодарить его, но звуки губной гармошки напоминали никому неизвестную историю, которая так неожиданно изменила судьбу человека. Эти незамысловатые звуки невольно уносили в далекое военное прошлое, когда почти у каждого немецкого солдата рядом с портсигаром хранилась губная гармошка. Казалось бы, такая маленькая, почти детская игрушка, а не появись она на пути у человека, и прожил бы он другую жизнь. 
     А озорная  мелодия, ускоряясь, разливалась по залу, как бы убеждая всех, что пройдут поколения за поколениями, а я останусь, чтобы дарить надежду людям и радовать их в самые трудные минуты жизни.
      
     В разведку Томас Коваль попал, будучи еще студентом, под своим настоящим именем Алексея Хуановича Гарсия. Попал, видно, потому, что родился через год после фестиваля 1957 года и не был похож на русского человека. Скорее, он походил на араба или даже на индейца Латинской Америки.
     Потом было много имен. Учился Алексей одновременно и в МГУ, и Университете Дружбы Народов. Кроме того, учился драться и стрелять, лгать и изворачиваться, обманывать детектор лжи, незаметно появляться и исчезать, притворяться алкоголиком или богачом, легко тратить деньги и выпрашивать мелочь у прохожих.
     Но были и полезные науки. Он изучал языки, историю и обычаи разных стран, учился рисовать, чертить, возбуждать интерес к собственной персоне, завоевывать женские сердца, терпеть боль и унижения, довольствоваться малым и находить выход там, где его не было.
     Потом Алексей пять лет работал в центральном аппарате Совета профсоюзов, и все эти годы его учили любить родину, готовили к работе нелегалом в Америке. Далеко не каждый способен любить родину, но этому, оказывается, можно научить любого. Алексей был лучшим из лучших учеником, схватывал все налету. Он научился подавлять в себе эмоции, желания, не пьянеть и управлять собой в любой ситуации. Порой, ему даже казалось, что в нем живет два человека, один – приказывает, другой – выполняет приказы.
     По линии профсоюза Алексея часто отправляли то на картошку на две-три недели, то вожатым в пионерский или спортивный лагерь на два-три месяца. Иногда он улетал в краткосрочные заграничные командировки, а порой внезапно заболевал какой-нибудь редкой болезнью и месяцами лечился.
     По окончанию командировок он получал грамоты от профсоюза, а после болезней материальную помощь и путевки в санатории. На самом деле здоровье у него было отменное. Никому и в голову не приходило, что ни картошки, ни пионеров, ни санаториев Алексей в глаза не видел. Поэтому, когда однажды он как бы умер от сердечного приступа, никто из сослуживцев не заметил его отсутствия, да и не велика была потеря. Цинковый гроб закопали на сельском кладбище рядом с матерью, а на похоронах была только старшая сестра и несколько школьных товарищей. На этом настоящая жизнь Алексея Гарсия закончилась, и началась жизнь никогда нигде не жившего Томаса Коваля.
     Легенда у Томаса была настолько запутана, что в ней сам черт голову сломит и ничего не поймет. В Америку Томас должен был прилететь из Бразилии, куда попал якобы из Португалии, а в Португалию –  из Алжира, который по легенде стал его родиной. В Алжир он должен был вернуться из Москвы на похороны своих родственников.
     Эта легенда была его прошлым, а португальский язык стал для него теперь родным. Еще он знал французский, испанский, итальянский и английский языки. Языками он овладевал быстро, а вот научиться говорить на русском с португальским акцентом без ошибок, потребовались годы. Для обучения этому и тренировки его частенько подбрасывали в гостиницы с иностранцами, где промышляли валютные проститутки. Девушкам он представлялся иностранцем из Рио-де-Жанейро, и они без тени сомнения этому верили и хвалили его русский язык.
     Томас  был талантливым учеником, никаких подозрений не вызывал, а на фоне арабов и негров он считался красавцем и завидным женихом. Обидно было только одно, спать с валютными красавицами ему не разрешалось. А какой это был соблазн...
     Правда, воспитатели подставляли ему для знакомства девушек, интимная близость с которыми не возбранялась. Но прежде, Томас должен был раскрыть или завербовать подставную красавицу. Все эти девушки имели такие же задания, поэтому ради удовольствия, хотя бы одной ночи, завербовать друг друга им не составляло особенного труда. Они быстро признавались о своих намерениях, сближались и даже обменивались телефонами, что категорически запрещалось. Но и это являлось частью подготовки. Связь между собой они устанавливали конспиративно, через знакомых, а курсанты других специальностей всячески пытались обнаружить эту связь и поймать их с поличным. Постепенно эта игра превращалась в их маленький секрет, а со временем в осознания своей будущей жизни. Хорошо понимая все, что им суждено, что могут никогда больше не встретиться, они отдавались друг другу так, как это делают самые влюбленные пары в последний раз.
     Томас и здесь оказался лучшим из лучших. О его частых и неконтролируемых связях с девушкой по имени Маргарита никто не догадывался. Воспитанница детского дома, она была почти на пять лет моложе, необыкновенно красивой, и более подготовленной, поэтому уехала за рубеж раньше Томаса. Скорее всего, у них была взаимная любовь, но к этому времени Томас уже умел убивать в себе все чувства. И все же, расставаясь, он признался ей в любви и поклялся помнить ее до конца своей жизни. А она, хотя только начинала свою карьеру, но уже понимала, что значат слова любви разведчика, тем не менее, тоже поклялась никогда не забывать его.   
     О своем задании Томас ничего не знал. Порой ему казалось, что о нем забыли. И только весной, когда Томасу было около тридцати лет, ему позвонили и назначили встречу в Сокольниках.
     – Вот, паренек, и твоя очередь пришла, – сообщил ему случайный прохожий, попросивший прикурить.
     От этих слов у Томаса внутри екнуло. Мгновенно им овладело незнакомое ранее чувство. Ему показалось, что все его обучение, его знания, все, чем он так ответственно и с таким удовольствием занимался, исчезло. А его самого, как будто в тайне от всех, равнодушно, без сомнений и сожаления просто выбросили за борт. И никому нет дела, как он там, в открытом океане будет барахтаться.
     – Удачи... – вяло произнес прохожий и вернул зажигалку вместе с клочком бумажки. Томас не спешил читать записку, облюбовал свободную скамейку, сел, прочитал сообщение, сжег бумажку и закурил.
     На самом деле все оказалось просто. Легенда его сыпалась ко всем чертям, все его знания, умения и в самом деле оказались не нужными. А в Америку он летел вместе с туристической группой. Задания у него тоже никакого не было.
     – Ты там обоснуйся, – инструктировали его перед отлетом, – пусти корни, постарайся разбогатеть, счета в банках открой и жди. Отсюда скоро многие поедут, деньги захотят переводить, так что, готовься встречать гостей. Назад – даже не думай, не возвращайся ни при каких обстоятельствах. Не суетись, живи в свое удовольствие, но не забывай, кто ты и какая у тебя цель, а мы тебя сами найдем, будь готов, связной появится неожиданно.
     Ступив на американскую землю в аэропорту Нью-Йорка, Томас подошел к руководителю группы и попросил не поминать его дурным словом, после чего растворился в толпе пассажиров. Руководитель, скорее всего, был предупрежден, поэтому не удивился, ничего не ответил и только задумчиво посмотрел вслед навсегда уходящему туристу.
     Оказавшись в стране врага, Томас понял, что только теперь все и начинается, только сейчас, с этого момента над ним зависло облако опасности. Он мгновенно понял, насколько важной может оказаться его жизнь. В то же время, в случае провала его жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Жизнь, которую он обязан прожить без единой ошибки и без права что-либо в ней менять. Самым трудным и неприятным оказалось последнее – лишение воли что-либо менять в своей жизни. Только теперь он понял, что его жизнь закончилась, и началась работа, без отпусков, выходных дней и перерывов на обед. Жизнь, сопряженная с ожиданием, бесконечным ожиданием. Может, случится так, что о нем никогда, и никто не вспомнит, но его миссия не имеет срока давности.
     Первые дни и недели были самыми трудными. Каждый день казался последним. Казалось, что за ним наблюдают с самого аэропорта, казалось, вот-вот, и его арестуют. Но время шло и успокаивало. Каждый день приносил что-то новое, все время что-то происходило. Все полученные знания волшебным образом выручали и давали невероятные результаты. Медленно, но уверенно Томас добивался всего, к чему стремился. Умения пробуждать интерес к своей персоне и влюблять в себя женщин, оказались очень полезными в первые месяцы. Пока еще Томас жил, где попало, работал от случая к случаю, но он уже знал, что скоро все переменится, он знал, куда ему надо идти.
     В большом доме на Манхеттен Бич у самого океана его давно ждала эмигрантка из Одессы, у которой мужа надолго посадили в тюрьму. А в центре Манхеттена его ждала работа в частном сыскном агентстве «Kroll Association». И Томас совершил этот крутой поворот. Все изменилось в одночасье. И так, с эмигранткой из Одессы он прожил несколько лет. Томас, или как теперь его называли Том, успешно преодолел все трудности, получил гринкарту, немного разбогател, открыл счета в банках, а связной так и не появился.
     Тем временем над Кремлем уже развивался незнакомый ему флаг. Перестала существовать страна, которой он когда-то присягнул и собирался посвятить ей всю свою жизнь. Жизнь, которая теперь, как чашка, разбилась на две части: никому не нужное прошлое и пустота в каждом будущем дне. Начать новую жизнь было непросто. Требовалось забыть, перечеркнуть в памяти все прошлое, а как это сделать, когда каждый шаг, каждое его движение были результатом долгих лет тренировки и воспитания.
     Новая жизнь началась сама по себе, медленно и незаметно, как переход из детства в юность. Какое-то время Том просто пил, а когда закончились деньги, он переехал в самый дешевый, но опасный район Нью Йорка, где жили одни негры и выходцы из Латинской Америки. Так Том оказался в Гарлеме (Harlem) –  район острова Манхэттена (Manhattan) и в одном из самых опасных мест Нью Йорка.
      До шестидесятых годов прошлого века, когда в Америке еще можно было встретить таблички с надписью «только для белых», в Гарлеме проживали представители избранной части американского общества. Отдельные дома строились по проектам известных архитекторов, с утонченным вкусом. Многие из этих домов принадлежали политикам и миллионерам, гангстерам, известным людям, наркобаронам и представителям высшей аристократии Америки. По улицам этого района прогуливался Фрэнк Синатра, а в одном из особняков останавливалась Марлин Монро и, не исключено, что сюда заглядывал мистер президент. Люди в Гарлеме жили с изысканным чернокожим обслуживанием, в окружении угодничества и подобострастия, обеспеченно и беззаботно, но недолго.
     Трудно теперь объяснить, как так случилось, что это невероятно престижное для проживания место всего за несколько лет превратилось в помойку, где проживали отбросы общества. Начиналось все с нищих и бездомных, которых этот район привлекал своими горами мусора. Здесь, в мусорных баках магазинов и ресторанов всегда можно было найти и завтрак, и ужин, и продуктовый запас в консервах. В мусоре у роскошных особняков бездомные находили  обувь, одежду, женские украшения и даже деньги. Постепенно цветущие скверы и парки, ухоженные газоны и дома американской знати превращались в места обитания бездомного чернокожего населения Нью-Йорка и соседних городов, здесь можно было выжить и без денег.
     Оставаться нормальному человеку в этом районе становилось небезопасно, и, в конце концов, белые люди просто сдались, заколотили свои дома, переселились в другие районы города. На смену сенаторам-законодателям и звездам Голливуда сюда пришли вчерашние рабы: бездомные, безработные, живущие на гроши и подачки от государства, многодетные мамаши, благополучно устроившие свою жизнь за счет пособий на детей, а так же годами разыскиваемые преступники. Как раз последние и установили свои законы не только в Гарлеме, но и во всем Нью Йорке. Один из таких законов знают все жители города и называют его «закон двадцати долларов».
     Очень быстро этот район превратился в рай для нелегалов, преступников, проституток, наркоманов и прочих, не поладивших с законом представителей американского рая. Ни полиции, ни офисных зданий, ни больших магазинов или ресторанов – ничего этого здесь уже не было. Двери парикмахерских, прачечных, маленьких магазинов и лавок держались на замке и открывались по звонку посетителя. Вместе с этим на каждом углу кипела оживленная торговля фальшивыми документами, оружием, наркотиками и малолетними негритянками, отпрысками тех самых многодетных мамаш.
     – Ты сумасшедший... – шепотом произнесла  подружка Тома,  когда он впервые повез ее в этот район.
     – А почему шепотом? – спросил Том с насмешкой и притворным удивлением.
     – Да потому, что нас здесь убьют, если услышат или увидят... ты думаешь, я не знаю, как они ненавидят белых? А если суждено кому пропасть здесь, его даже искать не будут. Полиция не контролирует этот район. Давай, разворачивайся!
     Как не уговаривал Том свою подружку, она в истерике заставила его повернуть назад, в нормальную жизнь. А Тому тогда было все равно, где жить. Он уже не ждал связного и был убежден, что о нем забыли или в момент перехода власти просто потеряли его личное дело, как теряют вещь, которой редко пользуются. Большинство людей, переживая чувство заброшенности, уходят жить на улицу и превращаются в бомжей. Том не переживал такого чувства, он просто не знал, что делать, инструкция не предусматривала разрушение страны и исчезновения КГБ.
     Белые люди объезжали этот район стороной. Беда тому, кто сбился с пути, заблудился и попал сюда. В таких случаях надо было полагаться только на себя, а если кто, доверившись прохожим, выходил из машины, чтобы спросить, как проехать, то он  рисковал остаться не только без машины, но и без денег, обуви и одежды.
     В полиции в таких случаях берутся за голову. «Откуда ты такой взялся? – первый вопрос, который задаст детектив в полицейском участке любому прохожему, обчищенному на улице. И, разводя руками, удивляясь и сочувствуя одновременно, объяснит: это больше твоя вина – ты не знаешь «закона двадцати долларов». Жалко было дать ему двадцать долларов? Неужели тебе не известно, неужели никогда не слышал, как надо себя вести на улице с грабителем. На этот случай у тебя в кармане должна быть двадцатка. Дал бы двадцатку, и сохранил бы свой бумажник, одежду и все остальное».
     Конечно, можно и этому удивиться, если вы в Нью Йорке живете недавно и грабят вас в первый раз.
     «Представьте себе, это самый лучший выход из ситуации с ограблением, – продолжит объяснять полицейский, – даже в самом безопасном районе города от встречи с грабителем вам гарантий никто не даст. Имейте это в виду и на будущее, носите с собой двадцать долларов. Преступники тоже знают это правило и понимают, что о них помнят и заботятся. И, – откровенно признается страж порядка, – нас, полицейских, это тоже устраивает».
     Такие нехитрые тонкости безопасности и благополучия вам объяснит любой полицейский в Нью-Йорке. А владельцу авто он посоветует прикрепить на лобовом и заднем стеклах таблички, указывающие на отсутствие радио и ценностей в машине. Похоже, такие меры предосторожности облегчали задачи воров и полицейских. Но в Гарлеме все эти правила не работали, там могли обчистить до нитки кого угодно, даже того же полицейского. Люди здесь жили только своими желаниями, а не умом, здесь никто ничего не боялся. Поножовщина, перестрелка, залитые кровью тротуары здесь были обычным делом.
     Работу в этом районе, возможно, получить было и  нетрудно, но желающих работать здесь не было. Правда, иногда по ошибке сюда попадал какой-нибудь маляр, каменщик, штукатур, но, образумившись, убегал при первой же возможности.
     А Том в этом непригодном для жизни  районе прижился. Он посчитал, что в его положении безопасней места не найти. Никто из белых людей не сунется в Гарлем, такой поступок равносилен самоубийству. Но том прижился в этом аду, и многое узнал. Трудно поверить, что здесь можно жить, но быть «местным», постоянным жителем, здесь оказалось совсем безопасно. Более того, когда тебя все знают, и ты со всеми здороваешься за руку, все они считают тебя своим, альбиносом, таким же негром, только белым, членом банды своего перекрестка. Каждый перекресток имел свою банду, но никакой вражды между соседними перекрестками не было. Вражда шла между разными районами Гарлема. Здесь можно было жить не работая и без денег. На улице было все общее. Пачка сигарет в кармане, только что купленный сэндвич, недопитая банка пива, автомобиль – на все это каждый имел равные права. Такое братство, подобное тюремной романтики, быстро захватывало и, возможно, не оставляло выхода, особенно тем, у кого в карманах было пусто.
     Но было в этом районе и что-то совершенно замечательное. Здесь кругом была слышна музыка. Здесь до сих пор играли джаз. И только в этом районе можно было вдоволь насладиться блюзом. Так, как это умели делать черные, никому еще не удавалось. Причем, это были необычные негры, они отличались своим внешним видом. Пропитанные насквозь алкоголем, прокуренные травой и краком их можно было встретить где угодно, но отдавались музыке они только здесь, в Гарлеме. Особенно хороши здесь были негритянки с хриплым голосом и луженой глоткой, напоминающей старые журчащие трубы. Словом, только здесь, в Гарлеме, жил блюз.
     Жилище Тома представляло собой маленькую квартирку без замка в двери, без мебели и утвари, голый матрас на полу и пепельница. В ненастную погоду к нему на ночлег приходили жители улицы, которых он знал поименно и никогда не выгонял, а они в знак благодарности никогда не занимали его матрас.
     В похожую на нормальную жизнь, если жизнь в Гарлеме так можно назвать, Том вернулся так же незаметно для себя. Может быть, это случилось, когда он в толпе прохожих в Манхеттене случайно встретился взглядом с девушкой, лицо которой напомнило ему московскую валютную проститутку? А может быть, это началось, когда он зашел в негритянский бар. Теперь сложно ответить на вопрос, но что-то вернуло его к жизни.
     В бар, куда никогда, ни в какие времена не заходил ни один белый человек, он забрел случайно, по незнанию и, конечно же, не ожидал, что в один миг он окажется в другом мире – на дне американского лукоморья.
     На крохотном пяточке сцены бара три негра играли вялый блюз. Но когда он вошел, музыка резко оборвалась. Лица музыкантов вытянулись, глаза их медленно расширялись, и, казалось, вот-вот лопнут. Обычные пьяные разговоры, смех, выкрики смолкали постепенно, по мере того, как небольшой насквозь прокуренный зал осознавал невероятное явление. Не обращая внимания на всеобщее удивление, Том, –  единственный за все время существования этого бара белый человек, подошел к стойке и произнес:
     – Мне кружку пива, пожалуйста, – произнес он это с  улыбкой на хорошем английском с приятным акцентом.
     – А ты, красавчик, хорошо ли подумал, прежде чем сюда войти? – полушепотом, почти на ухо пропела ему упитанная негритянка, стоящая за стойкой.
     Том не совсем понимал, что она имела в виду, поэтому продолжал улыбаться. Озираясь по сторонам, он еще надеялся на доброжелательное отношение, как это было принято во всех барах.
     – Меня зовут Том, я живу недалеко отсюда, и ваш бар самый близкий к моему дому...
     – Да что ты говоришь? – перебила его негритянка. –    Как тебе повезло! Недалеко от дома? Вот это да! А мой дом здесь, куда ты так бесцеремонно вошел, и у тебя десять секунд, чтобы исчезнуть... – в сердцах, громко пригрозила толстушка, а зал разразился смехом.
     И эту ее фразу Том тоже до конца не понял, но почувствовал, что ему здесь не рады. Поэтому, уже не улыбаясь, он попрощался с неприветливой хозяйкой стойки и направился к выходу, но вдруг его окликнули.
     – Эй ты, урод! Захотелось выпить черного поила? – из темноты зала появилась огромная туша негра, увешанная золотыми цепями, – Ты, бледный, как поганка, зашел сюда с уверенностью, что можешь все то, что можем мы, черные?
     – Нет, сэр! – Том стоял у самой двери, легко мог выскользнуть наружу, поэтому дерзко продолжил, – я давно понял, что самый лучший белый хуже любого, даже самого плохого черного, давно понял, что черные отличаются от белых не только цветом кожи, но и великолепным умом.
     – Иди сюда, глупый кусок дерьма, – черный громила стоял у стойки и жестом указательного пальца приказывал Тому подойти к нему ближе, – иди-иди, не бойся. Я тебе сейчас покажу, чем мы отличаемся от вас.
     Том шел к стойке и взвешивал свои шансы сбежать из бара не побитым. Казалось, негр не понял его издевательского ответа, и это ему придавало храбрости.
     – Мишел, – обратился громила к негритянке, – ты  смогла бы угостить это дерьмо кока-колой?
     Негритянка поставила на стойку два стакана и маленькую бутылку кока-колы. Зал оживился, послышался шепот и тихий смех. Том понял, что его хотят разыграть. Разыграть – это в лучшем случае, в худшем – развести на деньги, подставить, вовлечь в какие-нибудь неприятности или вволю поиздеваться.   
     – А теперь, ты будешь пить, – продолжал негр, – но не просто пить, а пить точно так же, как это будет делать Мишел. Другими словами, ты должен повторять за ней все движения. Глоток в глоток. И если сможешь повторить все ее движения, то я сам тебя угощу стаканчиком виски, а не сможешь – ты отдашь нашей очаровательной Мишел все свои деньги, уйдешь и никогда больше сюда не вернешься. Договорились?
     – А у меня есть выбор? – уточнил Том.
     – Нет, козел! Выбора у тебя нет. У тебя он был перед тем, как войти сюда, теперь у тебя, белый засранец, его нет. Теперь у тебя есть только деньги.
     – Но у меня только двадцать долларов.
     – Ничего, считай, что они у тебя были.
     Негритянка налила в стаканы темно-коричневую жидкость. Взяла в руки свой стакан и начала пить. Сделала несколько глотков и поставила стакан на стойку. Том сделал то же самое. Негритянка закурила. Том тоже. Она сделала затяжку, глоток, и только потом, сложив губки трубочкой, выпустила из себя тонкой струйкой дым. Том сделал то же самое, чуть не раскашлялся и подумал, что именно в этом и заключался подвох: не каждый же может вот так, без тренировки долго задерживать в себе дым да еще после глотка. Затем она допила все содержимое стакана. Том тоже выпил все до дна, и когда он поставил стакан на стойку, негритянка взяла и выплюнула в стакан Тома свой последний глоток кока-колы. Молча протянула свой стакан Тому, чтобы тот сделал то же самое, но он проглотил все, и повторить жест толстушки не мог. Зал разразился хохотом, а негритянка с ехидной улыбкой потребовала деньги, потирая своими тремя пухлыми пальчиками, показывая всем известный жест. После того, как Том выложил на стойку единственную двадцатку и вывернул карманы, она указала ему на дверь.
     И он пошел. Под хохот и оскорбления Том уже взялся за ручку двери и вдруг вспомнил свой трюк, который не каждый осмелился бы повторить.
     – А можно реванш? – громко выкрикнул Том.
     Зал снова притих и все, как по команде повернулись в сторону негра в цепях.
     – Можно, – давясь от смеха, ответил негр, – но что бы ни случилось, ты, вонючее дерьмо, все равно уйдешь.
     – Отлично! – победно выкрикнул Том, подошел к стойке  и попросил Мишел налить до краев в рюмку самого крепкого напитка. Затем он достал из  кармана спички, чиркнул, поднес к рюмке, поводил спичкой по поверхности, и напиток вспыхнул синим пламенем. Зал замер в ожидании. Не медля, Том выпил залпом горящий напиток и быстро поставил на стойку рюмку, в которой еще полыхал синий огонек. Негритянка в ужасе попятилась, а Том поблагодарил ее и направился к выходу.
     – Постой! – прокричал громадный негр.
     –  Как ты это сделал? – не скрывая удивления, добавил уже испуганным голосом.
     Другой, худощавый, беззубый старик, не веря своим глазам, подошел к стойке взял в руки рюмку, но тут же поставил ее обратно, выкрикнув:
     – Она горячая!
     – А повторить это сможешь? – как бы приказывая и прося, тихо произнес негр.
     – Только при одном условии... – ответил Том, – мой первый проигрыш не в счет. Договорились?
     – Без проблем! Мишел налей ему! Давай еще раз! 
     Дойти до дома своими ногами в этот раз Том не смог. Беззубый старый негр с удовольствием вызвался отвезти его домой, помог ему подняться на этаж и уложил на матрас.
     – Да ты, парень, наш человек, – удивился старый негр, рассмотрев обстановку в квартире.
     Но полное признание Том обрел, когда заступился за этого самого беззубого старого негра. На улице, требуя денег, старика обступила мексиканская молодежь. Мимо проходил Том. Он отвлек на себя грабителей, старик тем временем сбежал. Драки не получилось. Один из латинов узнал Тома, и вспомнил, как тот умеет драться.
     – Нет-нет! – закричал мексиканец, – оставьте его в покое, я его знаю, он русский и хороший парень.
     Когда толпа разошлась, к Тому подошел беззубый негр и в знак благодарности пригласил его на стаканчик-другой в бар. С тех пор Том стал не только самым желанным гостем черного бара и единственным белым человеком, которому здесь ни в чем не отказывали, но и единственным посетителем, которого любой в баре посчитал бы за счастье угостить самым крепким горящим напитком.
     В баре его знали все. Сидел он всегда за стойкой, где Мишел с умилением рассказывала ему разные истории любви белого господина и черной девушки. И каждый раз это была одна и та же история, менялись только имена, города и времена года. А еще, каждый раз ее рассказ плавно переходил в признание о том, какая она страстная в любви. При этом Мишел всегда добавляла, что она может это доказать, если он ей не верит.
     И так, Том прижился среди негров, будучи в полной уверенности, что такого, как он, сумасшедшего, белого в Гарлеме больше нет. Но однажды, разговорившись, один негр уверил его, что где-то здесь, недалеко от них жил слепой старик, и он тоже бал белым.
     – Да-да, я слышал о нем, и он русский, – подтвердил другой негр, – я это точно знаю. Он, вроде как, музыкант какой-то. У нас здесь кубинец жил, на гитаре был большой мастер, так он к этому слепому старику ходил... они друзьями были. Потом у нас, вон на том углу кто-то забыл пианино, мальчишки стучали по нему, развлекались, но вот пришел белый слепой человек в шляпе, долго настраивал инструмент, а потом из прачечной ему принесли стул, он сел и стал играть. Не знаю, что он нам играл, но на эту музыку, как мухи на мед, слетелась вся округа. А как ему аплодировали, хотя это не был блюз. Какая-то классика была, но очень красивая.
     – Что же потом? – спросил Том.
     – Кубинец умер, пошли дожди, пианино расклеилось, и человека в шляпе мы больше не видели. Уже несколько лет, как не видели. Может, этого слепого старика тоже уже нет? Этого я не знаю. А ты зайди в прачечную, спроси хозяина или лучше его девку Дженни, она к слепому за бельем ходила, стирала и чистое потом возвращала, она должна хорошо его знать.
     Том тут же встал и отправился в прачечную. Хозяина он не застал, но красавица Дженнифер была на месте.
     – Да, – подтвердила Дженни, – есть у нас такой клиент. Хороший клиент, не жадный, чаевые всегда дает. Причем дает очень интересно. Достанет из кармана наличные, а там по доллару, пятерки, десятки и даже двадцатки, а потом  говорит: «возьми пять долларов, купи детишкам чего-нибудь». Представляешь? Это же много! Никто так много не дает. А он протягивает мне руку с наличными, мол, бери сама. Я, конечно, беру столько, сколько он скажет, но всегда думаю, зачем он это делает? я же могу и больше взять.
     – Так он же не видит, где пять, а где десять.
     – Я так не думаю, – ответила Дженни, – он вообще странный.   
     – А чего ж тогда не берешь? – спросил Том без всякого интереса, по инерции, – боишься?
     – Ничего я не боюсь, – ответила, – рука не поднимается. А что ты мне такие вопросы задаешь? – неожиданно обиделась Дженни, – у тебя взяла бы, не задумываясь. Проваливай отсюда, мне работать надо.   
     Авторитет Тома здесь сам по себе складывался. Он не любил драться, но умел это делать, когда-то долго и серьезно боксом занимался, побеждал, проигрывал. Словом умел удар держать и ответить умел тоже. На улице это сразу оценили, в первой же драке. Причем, он никого не ударил, но и не сбежал, а когда все устали махать кулаками, кто-то его спросил:
     – А ты почему не отвечаешь? Боишься?
     – Нет, – ответил Том, – просто если я ударю, то ты упадешь, и у тебя потом будет болеть голова.
     – Ах, вот оно что? Тогда давай попробуем!
     Том долго упрашивал, не делать этого и, в конце концов, ему пришлось ударить негра на глазах его товарищей. Началась драка. Тому пришлось еще пару раз ударить, и тогда, тот, кто оставался стоять на ногах, спросил его:
     – Как ты это делаешь?
     Новость о том, что один белый одолел пятерых черных разнеслась моментально. Тома пришли бить, и он снова не убежал и не ответил. Они били его по-всякому и приговаривали: «сдохни! сдохни белая мразь! сдохни!» А он держался и понимал, что никто из них драться не умеет. Когда негры, вдоволь насладившись собой, один из них спросил:
     – А почему ты не отвечаешь и не убегаешь?
     – Некуда мне бежать... – ответил Том.
     И это была правда, ему действительно некуда было бежать.
     Может быть, это помогло, может, поэтому он стал своим в этом чернятнике. Но однажды старый негр встретил его на улице и сказал:
     – Ты неплохой парень, но ты белый. Здесь у каждого есть причина убить белого человека... никогда не забывай этого.
     Местные женщины тоже узнали об этой драке и стали Томом интересоваться, особенно  креолки из Латинской Америки. Они почему-то любили хулиганов, тех, кто умеет драться, любили подчиняться грубой мужской силе и прятаться за спину тех, кто может их защитить. 
     Дженни тоже подчинилась бы Тому, если бы ни хозяин прачечной. Может быть, именно поэтому она пообещала Тому показать дом слепого старика, но в этот же день Тому позвонили и предложили хорошую работу на три-четыре месяца в другом штате. Он уехал, а когда вернулся, загулял и забыл о слепом старике.
     Но вот однажды Том сам увидел старика в темных очках, в шляпе и с тростью. Старик шел медленно, но уверенно, только иногда постукивал тростью по тротуару. Том решил проследить за ним. Уже у дома, старик не поворачивая головы, неожиданно спросил по-русски:
     – Вы за мной следите, хотите о чем-то спросить меня?
     – Нет, вернее, да, – поспешил ответить Том, удивился и растерялся, – я просто шел за вами, но как вы узнали, что я говорю по-русски? Я не следил..., я просто шел за вами... а как вы это узнали?
     – У меня хороший слух, – ответил старик, – ваши шаги подстраивались под мои, а когда вы поздоровались и заговорили с прохожим, я услышал ваш акцент. Русский акцент ни с каким другим не спутаешь.
     «Надо же, – подумал Том, – какой великолепный слух, такого не обманешь, бразильцем или португальцем не представишься». 
     – К тому же, я вас давно знаю, – продолжил старик, – мне о вас Дженни рассказывала.      
     – Да, это верно. Я просил ее показать, где вы живете.
     Старик предложил Тому зайти в дом, и он с удовольствием согласился. В доме было темно и приятно пахло трубочным табаком. На первом этаже в комнатах было много мебели, которой, похоже, долгое время никто не пользовался. У окна стояло старомодное просиженное кресло, рядом, слева, на столике, проигрыватель, над ним полка с пластинками и книгами. С другой стороны кресла, справа, стоял еще один небольшой столик, на нем пепельница курительная трубка и банка с табаком. Казалось, что здесь когда-то жили зрячие люди. На стенах висели картины, окна прикрывали тяжелые шторы, а в углу стоял допотопный телевизор с маленьким экраном.
     – При рождении меня назвали Алексеем, здесь меня называют Алексом – протянул рука старик.
     – А я Том, – и добавил, – Коваль.   
     Старик предложил что-то выпить, Том выбрал чай. Они разговорились.
     – У вас не русское имя... –  спросил старик.
     – Я родился в Алжире, – ответил Том, – жил в Португалии, Бразилии, а русский изучал в Москве, в Университете Дружбы Народов.
     – Я не любопытный, и мне нет никакого дела до вашей истории, – после долгой паузы продолжил старик, – только вот, родной язык у вас русский.
     И здесь Том понял, что старика бесполезно обманывать. От слепого старика не исходило никакой опасности, Том это чувствовал. Он не считал себя раскрытым, путей себя обезопасить было достаточно. Кроме того, он знал, как себя вести в подобных случаях, даже в случае провала. Убивать людей Тома тоже учили.
     – Да, вы правы, – с горечью согласился Том, – но мне не хотелось бы ворошить свою личную жизнь.
     – И не надо, мне это совсем не нужно. Просто я не люблю, когда мне лгут.
     – Но как вы могли узнать мою, можно сказать, тайну, я же говорю на русском с акцентом?
     – У меня тоже есть акцент, когда я говорю на русском, но когда я говорю на английском, мой русский акцент роднит меня со всеми русскими и спрятать его невозможно, как и ваш тоже. Так что ваш родной русский обнаружился в английском. К тому же, у меня отличный слух, я настройщик музыкальных инструментов.    
     Тому не терпелось тоже спросить, как старик потерял зрение. Он был уверен, что когда-то старик мог видеть. Но не спросил. Он не спросил его и потом, спустя несколько лет. Старик тоже не интересовался больше историей Тома. Казалось, они и без этого хорошо знали и понимали друг друга. Они стали хорошими друзьями.
     В какой-то год старик начал сдавать и Том начал приходить к нему чаще. Порой он просил Тома что-то сделать для него, сходить на почту, в магазин, и тот с удовольствием выполнял все его просьбы.
     – А ты не хочешь ко мне переехать? – спросил однажды старик, –  в доме есть еще два этажа, где я ни разу не был, даже не знаю что там. Если хочешь, ты можешь занять эти два этажа.
     Тому интересно было узнать, что там, на верхних этажах, но он отказался и пообещал навешать старика каждый день. К тому времени Том вставил в свою дверь замок, купил диван, стол, стул. К нему перестали приходить бездомные, и ему понравилось жить одному.
     А на День Победы, девятого мая, Том, как всегда в этот день, купил водки и пришел к старику отметить праздник. Он уже хорошо знал старика, и был уверен, что тот воевал и, скорее всего, там, на фронте и потерял зрение. Почти всю бутылку Том выпил один, старик разбавил водку соком и пил маленькими глотками.
     – Думаю, вы тоже воевали...? – в какой-то момент Том осторожно спросил старика, но уверенно и без тени любопытства, будто, ему были известны все его подвиги.
     – Воевал... – вяло ответил старик и быстро перевел разговор на другую тему.
     «Ага, что-то здесь не чисто. А не на стороне ли фашистов он воевал? – спьяну подумал Том». Но чем больше о себе рассказывал старик, тем больше у Тома оставалось сомнений, и тем сильнее ему хотелось узнать, на чьей стороне воевал его новый друг. Старик был человеком необыкновенно образованным, много чего знал наизусть, со многими известными людьми был знаком. Работал в Карнеги Холле настройщиком. Великим музыкантам настраивал и струнные и клавишные инструменты. В его вещах хранились автографы знаменитостей, которые он никогда не видел, не мог найти, но знал их все  наизусть. А какой у него был слух! Казалось, он слышал все, что происходило  вокруг.
     – А знаешь, мне ведь уже за девяносто, – объявил однажды старик, – и в любой день я могу умереть.
     Том попытался возразить ему, но старик попросил не перебивать его.
     – Когда-нибудь ты поедешь в Россию, и у меня будет к тебе последняя просьба. После кремации возьми мой прах, и когда прибудешь в Москву, зайди на Ваганьковское кладбище, найди там могилу моей матери, Калмыковой Анастасии Дмитриевны, – старик протянул бумажку с именем, датой рождения и смерти матери, – и положи в землю мой прах, рядом с мамой.
     Том опять хотел было возразить, сказать, мол, еще рано умирать, но раздумал и тихо произнес:
     – Не беспокойтесь об этом, я выполню вашу просьбу.
     А когда Том собрался уходить, старик окликнул его и попросил сесть рядом с ним.
     – Если тебе интересно, я могу тебе рассказать, как я воевал и как оказался в Америке.               
     – Конечно, интересно, это, пожалуй, единственное, чего я не знаю о вас.
     – Этого никто не знает.
     И старик рассказал свою историю, которая потом навсегда изменила жизнь Тома.
     – Да, я воевал, – начал старик, – и это были для меня самые лучшие годы жизни. Как бы странно это ни звучало, но именно на войне я в последний раз мог собой гордиться, чувствовать себя нужным человеком. Тогда я знал, что делаю, для чего и кому нужна моя жизнь. Но война для меня закончилась в плену. Мы выскочили из окопов, и пошли в атаку. С криком «ура» я бежал, как и все, не думая о смерти. Одно желание, добежать до врага и бить его, бить. Потом яркая, горячая вспышка в глазах. Очнулся я в немецком госпитале. Ничего не вижу, только слышу немецкую речь, ничего не понимаю, но догадываюсь, что со мной произошло. Несколько дней лежал, не произнося ни слова. Потом не выдержал, спросил на русском, но ответа не дождался. 
     Меня не долеченного разбинтовали и отправили в лагерь для военнопленных. Я тогда уже понял, что не жилец, дело только времени. Но вот однажды кто-то из пленных нашел под ногами губную гармошку. Стали искать, кто на ней может. А я же настройщик, профессиональный музыкант, в миг ее освоил. Играл классику, мелодии на солдатские песни и все, что просили. Невозможно себе представить, что это была за музыка тогда для пленных. Невероятно, я играл цыганочку с выходом, и слышал, как чуть живые пленные готовы были пуститься в пляс. Еле-еле слышная, родная и, кто знает, может быть последняя. 
     Так прошло дней десять. Потом нас начали водить на работы, траншеи копать, лес валить. А какой из меня, слепого, работник? Выход у меня был один – прятаться. Ребята помогали. В строю меня отличить было сложно, мы там все выглядели одинаково – грязные, оборванные, небритые, без взгляда.
     А однажды не удалось меня спрятать, пришлось идти со всеми на работу. В строю слепому идти можно, товарищи помогут, а что потом? С лопатой в руках? Иду и думаю: «вот он, мой последний путь». И знаешь, я не боялся умереть. Ну, а уж, коли конец, то, какой же последний путь без музыки? – решил я. Достаю гармошку и давай Интернационал на ней, громко, изо всех сил. Кто-то запел, его поддержали. Под песню идти было веселей, шаг размеренный, но ведь это был гимн СССР. Поначалу немцы не понимали, что за песня, а когда разобрались, было поздно. Попробуй заставить тысячу голосов замолчать, не петь. Но они заставили. Начали стрелять. Я тогда был уверен, что нас расстреливают, и от этого, то ли от ненависти и злости, то ли со страху, только играл я еще громче. 
     Очнулся я в комендатуре. Там через переводчика все и выяснилось. Оказывается, несколько десятков военнопленных застрелили, но большинству удалось убежать в лес. Остались предатели, не пожелавшие вернутся в строй, ну, и такие, как я, немощные калеки и раненые. Я тогда подумал, как хорошо, что убежали, теперь и умереть не страшно.
     Но меня не расстреляли. Подвели к роялю и предложили что-нибудь исполнить. Я начал, но инструмент был напрочь расстроен. Мне предложили настроить. Потом я играл Чайковского и снова ждал выстрела в затылок. И опять не боялся умереть. А когда закончил играть, кто-то сказал «браво», и раздались аплодисменты.
     Мне дали еды, и кто-то с акцентом сказал: «ешь». Потом меня заперли в отдельную комнату, а на рояле весь вечер кто-то играл. Играл так себе, с ошибками. А я уже не думал о смерти. Я ее как бы уже пережил, так что она мне уже родной стала, да и лучшего выхода, чем смерть, для себя я тогда не видел. Потом по чьей-то воле меня переодели в немецкую солдатскую форму и начали возить по фронтам с концертами. Я играл на гармошке, на пианино и на гитаре, а мне аплодировали. Фашисты хлопали в ладоши, а я играл. Выкрикивали заявки, называли композиторов, и я играл. Однажды мне прямо сказали, если я не буду кланяться на аплодисменты, то меня расстреляют. К тому времени я уже хорошо понимал немецкий и неплохо говорил. Я тогда так и сказал, что это был бы весьма великодушный поступок – застрелить меня, а вот кланяться вам я никогда не буду. И меня опять не расстреляли. Не кормили несколько дней, и это все наказание.
     Старик замолчал. Наступила пауза. Потом он достал из кармана губную гармошку, покрутил ее в руках, как бы поглаживая, и протянул Тому.
     – Возьми, – говорит, – мне она теперь не к чему, а ты молодой, кто знает, может, когда-нибудь захочешь и научишься играть...
     Том хотел было отказаться, но ему показалось, что в словах старика было больше просьбы, чем предложения. Что-то большее чувствовалось в его желании передать гармошку Тому. Чуть ли ни передача эстафеты, от старшего младшему, чувствовалась в этом движении руки слепого старика. Тому показалось, что в их судьбах есть много общего и, может быть, самое главное. Уже много лет Том живет в Америке, а на связь с ним никто не приходит. Казалось, о нем просто забыли. Как и об этом слепом пленном. Забыли там, на Родине, которой они присягали, правдой и верой служили ей. А вернись туда сам, так ведь могут арестовать и долго-долго выяснять, чем занимались в стане врага. Старика, как предателя могут расстрелять, да и Тома за ненужностью или как расходный материал тоже могут поставить к стенке.
     – А о чем вы тогда думали, когда вам аплодировали фашисты? – спросил Том старика.   
     – О чем думал? – переспросил старик, – думал, что я теперь тоже фашист и достоин самой позорной смерти.
     – А теперь? Думаете точно так же?
     – Теперь я по-разному думаю... – ответил старик, – думаю, что было бы со мной, ни окажись я в американской зоне? Предатель! Расстреляли бы свои.
     – Да какой же вы предатель? Вы же помогли пленным бежать. Наверняка, спасшиеся пленные рассказывали бы о вас, о слепом музыканте, который устроил грандиозный побег. Даже если никто из них не знал бы, что вы выжили, ваш поступок геройский.
     – Нет, Том, – спокойно возразил старик, – как ни крути, предатель. Если ты солдат, до конца сражаться должен. Без рук, без ног, а должен. Теперь-то я знаю, слепой тоже может сражаться, но тогда я этого не знал. Поэтому думаю, что было бы лучше, если бы немцы тогда, когда начали стрелять, а я ничего не понимая, продолжал стоять, меня лучше бы расстреляли. Умер бы в строю при исполнении гимна... Умер бы неизвестным солдатом, а не без вести пропавшим...
     И эти слова старика еще раз убедили Тома, что бездействие и вся жизнь этого несчастного ничем не отличается от его собственной жизни. Он совсем неплохо устроился, живет в свое удовольствие и бездействует так же, как бездействовал всю жизнь этот старик. Том вдруг понял, что смерть, бесславие и бесчестие постоянно ходят рядом с человеком, даже если он герой. А что тут поделаешь? Вернуться и сказать, что вы забыли обо мне? Так ведь арестуют, будут допрашивать и, в конце концов, заставят сознаться, в том, чего никогда не делал, и что все это время работал на врага.
     Через неделю старик умер. Том организовывал кремацию и не ожидал, что на похоронах будет присутствовать полный состав симфонического оркестра Карнеги Холла. Еще большим сюрпризом стало завещание старика, по которому дом, деньги и все имущество передавалось Тому.
     Вскоре Том уехал из Гарлема. Очень быстро научился играть на губной гармошке, увлекся музыкой и полюбил темные очки. Похожий на слепого музыканта, он часто появлялся в метро, играл на перекрестках улиц Нью Йорка. Получил американское гражданство, поменял имя, фамилию, научился говорить на русском без акцента и женился на француженке, которую звали Мишел.
     После тридцати лет жизни в Америке, Том впервые полетел в Москву. Могилу матери слепого музыканта на Ваганьковском кладбище найти он не смог, поэтому закопал урну с прахом и посадил дерево во дворе тридцать третьего дома по Малой Никитской улице, напротив особняка Берия, где когда-то родился и жил Алексей Калмыков.

     После женитьбы несостоявшийся разведчик распродал все в Америке и переехал к жене во Францию, где у них появился свое собственное дело. Недалеко от Марселя они приобрели загородный дом с   собственной пристанью и дорогой яхтой.
     В какой-то день супруги получили приглашение на знатный вечер встречи предпринимателей с владельцами банков. На этом вечере было много богатых и знаменитых людей. В какое-то мгновение перед его глазами мелькнуло знакомое женское лицо. Долго вспоминать не пришлось. Он без труда вспомнил ее имя. Это была Маргарита. Да-да, та самая Марго, одна из тех девиц, которые тоже проходили подготовку, в которую он когда-то был так влюблен и которой он когда-то признался в любви. Вспомнил, как они, в нарушение правил, много раз украдкой встречались, строили планы на будущее и даже поклялись никогда не забывать друг друга.
     Она, конечно, тоже его узнала. В огромном зале, в окружении шумной людской толпы, они только встретились взглядами, но словно, прикоснулись друг к другу. На мгновенье вспыхнули давно забытые чувства. Будто, он взял ее за руку, а она прижалась к его плечу. В руках у них были бокалы с вином. Они смотрели друг на друга, переводили взгляды на бокалы, улыбались и, видно, оба вспоминали свою молодость и свои клятвы. И эти взгляды, и улыбки были понятны только им двоим. И кто знает, что уготовила бы им судьба, ни расстанься они тогда, много лет назад.
     А на следующий день он узнал, что Марго является одной из самых богатых француженок. Он удивился, а потом долго смеялся. Смеялся так громко, что в комнату вбежала испуганная жена.
     – Что случилось? – спросила она.
     – Какой ужас! – произнес он вслух по-русски – это невероятно, не жизнь, а какая-то чертовщина.
     – Да что произошло?
     Он ничего не ответил, обнял Мишел и снова, не в силах сдержать себя, рассмеялся. А спустя несколько недель на улице его остановил молодой человек с гитарой за спиной и попросил прикурить. Возвращая зажигалку, он передал клочок бумаги, в которой назначались место и время встречи со связным.
     – Дорогая, завтра я должен не на долго улететь в Нью Йорк, – как можно спокойнее произнес Том, улыбнулся и продолжил, – обещаю привезти для тебя американский подарок.
     Мишел сначала удивилась, но потом улыбнулась и пообещала дождаться своего подарка. На следующий день Том уже сидел на Pen Station в Нью Йорке, с удовольствием слушал «калинку-малинку» и ничем не выдавал своего русского происхождения.





                8. Возвращение волхвов

            


     Фамилия Оболенский известная. Помните, «корнет Оболенский налейте вина»? Но мало кто знает, что потомки этого корнета пустили свои корни в Америке. А один из этих потомков даже стал богатым и очень влиятельным человеком в штате Нью Йорк. Правда, дальше не пошло, на этом потомке всё остановилось. Жена носителя известной фамилии умерла, когда дети были еще маленькими. Но лучше бы они не вырастали. Дочь еще в школьном возрасте связалась с плохой компанией, а повзрослев, не захотела вернуться в родную семью знаменитого отца. Сын тоже, еще в школе, стал наркоманом. Словом, когда пришло время передавать управление компанией, в доме Оболенских не оказалось ни одного достойного родственника. Старый потомок корнета создал трастовую компанию и начал приглядываться к своим сотрудникам, с целью найти достойную замену себе.
     Выбор пал на простого бухгалтера Семена Кригера. Сына русского эмигранта из Москвы, еще ребенком завезенного в Америку. Сэм, как его теперь называли, привлек внимание умением молчать. Думаете, чтобы молчать никакого умения на нужно? Ошибаетесь. Спросите своего словоохотливого знакомого, и он вам скажет, что способностью себя сдерживать, то есть молчать, обладают редкие люди. Помните поговорку, молчание – золото? Не спроста же так люди говорили. Другими словами, молчание – редкий дар.
     Сэма я знаю давно. Знал его еще школьником. Кстати, и школу, и университет Сэм закончил с отличием. А на работу его взяли по запросу. Компания потратила немало денег на него. Заплатила и сделала запрос в университет на самого лучшего выпускника. Так Сэм оказался в компании потомка известной дворянской фамилии Оболенских.
     Сэм подписал договор на управление всеми делами компании, трастового фонда, взамен на обязанность пожизненно содержать детей и внуков бенефициара. Думаю, выбор был сделан хороший и правильный. Сэм всегда отличался от всех. 
     Ну вот, например. Сидит он как-то у озера в кругу большой компании. Все что-то пьют, шутят, смеются. Рядом на берегу, мужик бросает спиннинг. Давно бросает и все без толку. Сэм поворачивается к нему и говорит:
     – Не мое это дело, конечно, но вы не туда бросаете!
     Мужик насупился и ничего не ответил. Сэм снова ему подсказывает, мол, вправо надо бросать. Тогда
мужик не выдерживает и говорит:
     – Что? очень умный?! Тогда иди! Научи меня, покажи, как надо! Покажи, как ловить рыбу, и куда бросать надо, тоже покажи?!
     Сэм встал, молча с улыбкой, взял спиннинг, забросил блесну вправо, как советовал мужику, тут же сделал подсечку, что-то подцепил и передает спиннинг мужику.
     – Давай, – с той же открытой улыбкой говорит, – тащи свою рыбину. 
     Мужик вытаскивает щуренка, удивляется и смеется.
     – Чудеса! – выкрикивает мужик, – как это ты смог сделать, – спрашивает, не скрывая радости, восторга и удивления.
     – Интуиция, мой друг, интуиция, – с той же улыбкой отвечает Сэм.
     Потом мужик задает второй в американском списке дежурных вопросов.
     – Откуда ты?
     – Из России.
     Лицо американского мужика изменилось. Радостная улыбка постепенно, как в замедленной съемке, исчезла, а глаза, да и весь он сам – все вернулось в прежнее, безрадостное состояние. Мужик грустно посмотрел на щуренка и выпустил его обратно в озеро. Здесь надо заметить, что американцы едят рыбу только из магазинов, а пойманную всегда отпускают. То ли заботятся о природе, то ли брезгуют, то ли боятся, но этот жест мужика, скорее, выражал реакцию на слово «русский», чем заботу о природе или человеческом здоровье.
     А случилось еще так, что Сэм начал богатеть. И опять же, разбогател он не так, как все богатеют. Когда-то Сэм поселился со своей молодой женой в небольшом городке Wilkes Barre. Выбрать этот городок  посоветовал им я. Так я оказался соседом Сэма. Мы подружились еще больше, и пожалуй, я знал Сэма лучше всех. Никто из нашей компании, кроме меня, не удивлялся странностям Сэма, а если бы кто-то и удивился, посчитал бы за случайность все его необычные способности. Я так никогда не считал. В поступках Сэма я сразу стал замечать его необычные способности. Понимал, что во всем этом какая-то закономерность существует, просто никто не способен эту закономерность увидеть, не в состоянии объяснить происходящее.
     А Сэм не переставал удивлять. Другие просто не обращали внимание на его отличие от всех. Это, надо сказать, американская черта – не совать свой нос в чужие дела. А я, хоть и хорошо изучил американцев, их страну и обычаи, так и остался русским, и, скорее всего, поэтому замечал необычное поведение Сэма, его отличие от остальных.
     Никто не замечал простого факта, что Сэму не составляет никакого труда сделать то, что другим не под силу. Вот, например. В небольшой комнате, в которой часто собиралась наша компания, одна девушка обронила сережку. Маленькую серьгу в форме полумесяца. Все начали искать. Полчаса все ползали по полу, и все безуспешно. Приходит Сэм, смотрит на нас в необычных позах и смеется. Мы ему объяснили, что случилось. И тут происходит невероятное. Сэм наклоняется и поднимает с пола эту самую серьгу.
     – Так вот же она!
     Все зашумели, рассмеялись, и никто, кроме меня, не спросил себя, как ему это удалось?   
     Но самое большое «чудо» произошло с Сэмом после его развода с женой. Будто другой человек в него вселился, а того, прежнего Сэма, словно и не бывало. Да и на других, на своих товарищей он перестал быть похожим. Многое в его жизни стало не так, как у всех.
     Когда Сэм еще не был богат, от него ушла жена. К другому ушла, к богатому. Она была красивой женщиной. Но навсегда уехала из нашего, богом забытого, городка. И не успели они получить бумаги о разводе, как Сэм подписал тот самый договор с хозяином компании. Сэм получил наследство от совершенно чужого человека. К тому же он получил главное местом в совете директоров одной из самых крупных компаний Нью Йорка, где он работал простым клерком. Наследство, кстати, он получил с условием пожизненно заботиться о детях и внуках бенефициара. 
     Тогда тоже никто не поверил, что такое может быть. Даже те, кто знал Сэма, работал вместе с ним – не поверили. Все были уверены, что какие-то родственные тайные связи Сэма с умирающим хозяином компании существовали.
     С тех пор все и началось. Жизнь Сэма изменилась. Некоторые бывшие друзья сами не захотели продолжать дружить, другие добровольно в холопов превратились, на работе кто-то даже уволился со страху, не ожидая увольнения. А на самом деле, человек, внезапно ставший самым главным начальником, каким был, таким и остался и никого увольнять не собирался. Он даже долгое время продолжал жить, ничего не меняя. Да и позже он продолжал жить скромно, в небольшом доме из трех комнат, в ста милях от Нью Йорка.  Водителя с длинным лимузином поменял на недорогой автомобиль с обычным шофером. Правда, в Манхеттене, в Чикаго и в Сан Франциско у него появились служебные квартиры, в которые он долгое время не заглядывал.
     Сэм всегда был мне симпатичен и понятен. Нам вместе всегда было легко и свободно. Сэм и сейчас остается приятным человеком, только порой выглядит уставшим, измученным.
     О том, что Сэм стал очень богатым человеком в нашем маленьком городке знал только я. Даже соседи и близкие Сэму люди не догадывались, когда он дарил им дорогие подарки. Понимали, что он обеспеченный, но чтобы настолько, никто не знал. Сэм никогда не был жадным человеком, и в этот раз, скорее всего, он не признавал унаследованное богатство своим. Своим он всегда считал только то, чего достиг сам, своими мозгами. Кроме этого, он хорошо знал, что деньги людей меняют и чаще всего не в лучшую сторону.
     Его можно было бы назвать счастливчиком, если бы ни женщины. Вот с ними ему просто не везло. Нет, до брака у него было много женщин, но после развода с женой, после свалившегося на голову наследства, все изменилось. Жениться он хотел, а невесту найти не мог. Сначала он пытался это сделать сам, но безуспешно. Потом ему помогали свахи, но и они ничего путного найти не смогли.
     А причиной всему были выдвинутые Сэмом условия знакомства. Это были жесткие условия. Во-первых, свахи должны были представлять его простым клерком, без машины и с домом, купленным у банка в кредит. Кто же за такого пойдет? Свахи ему так прямо в лицо и говорили, а он на своем стоял. А второе его условие  делало всю эту миссию невыполнимой. Ему нужна была красивая, но не очень, умная, но тоже не очень, любящая дом, семью, огород, сад. В общем, такая, каких в природе уже давно не было. Совершенно не реальный взгляд на происходящее в жизни. Я ему тоже не раз говорил об этом.
     – При таких запросах, Сеня, – так его называл только я, – ты никогда не найдешь себе жену, слишком высокие требования. Таких сейчас нету. А потом, посмотри на себя. Ты не выглядишь успешным человеком, больше на продавца сосисками смахиваешь. Тебе, – говорил ему я, – надо себя привести в порядок. Очки надо поменять. Купи дорогие очки, и часы поменяй на самые дорогие, и тогда от невест отбоя не будет. Сейчас ведь как? На руке часы дорогие – тебе все улыбаются, а если еще и на дорогой машине – весь женский пол твой.
     – Нет, – отвечал Сэм, – мне весь пол не к чему, мне бы одну и хватит с меня, а если я буду выглядеть богатым, в дорогой машине, замуж пойдут не за меня, а за мои деньги.
     Тут не поспоришь. Сэм был прав. Но и я тоже прав. Не оставаться же холостяком на всю жизнь из-за своего богатства?   
     Однажды Сэму повезло познакомиться с хорошей девушкой в лифте здания, которым, к слову сказать, он владел на праве собственности по тому же договору. Но на свое первое свидание он решил поехать на метро.
     – У вас нет машины?
     И этот вопрос поставил точку на всяком будущем этого знакомства. Позже эта девушка узнала, кем на самом деле был Сэм, но он не признался, что когда-то встречался с ней в метро. Правда, это первое свидание здорово изменило Сэма. Он решил купить машину. Пришлось вспомнить, как ей управлять. Только не подумайте, что это была какая-нибудь дорогая машина. Нет. Он купил обычную Хонду. Причем, не новую.
     После покупки машины Сэму снова повезло. Он познакомиться с девушкой, которая могла бы стать, как он подумал, верной спутницей жизни. Девушка еще ребенком приехало в Америку из Баку. Любила сажать, выращивать, любила дом, семью, уют. Был в девушке и недостаток, временный недостаток, она была очень красивой. Сэм всегда терялся с красивыми женщинами. Кроме того, он думал, что красота скорее погубит мир, чем его спасет. Они гуляли по парку, кормили в пруду уток, плавали на лодке. И тут Сэму пришла в голову идея угостить свою подружку.
     – А хотите со мной поужинать? Я приглашаю.
     Девушка засмущалась, улыбнулась и, вроде как, задумалась. Но Сэм опередил ее.
     – Я хочу вас пригласить в самый лучший ресторан нашего городка, там, как нигде, прекрасно готовят блюда из морепродуктов.
     – Я люблю морепродукты. Но я не одета.
     На самом деле, в нашем городке нет хороших ресторанов. Но, опять же, надо знать Сэма. Иногда он выдает не существующее за желаемое. Например, он может сделать экскурсию в каменный век. Привезти свою жертву в лес и уверять ее, что именно здесь, в этом лесу зародилась цивилизация. Таким был Сэм, неисправимым романтиком. Так и с этим рестораном.
     – Прямо сейчас? – удивилась девушка.
     – Ну да, прямо сейчас!
     – Но я не готова, надо переодеться.
     – Не переживайте, хозяин ресторана хорошо знает меня, может устроить нам отдельный столик в уединенном месте.
     А когда они пришли в рыбный магазин, перед которым на улице стоял один единственный столик, девушка фыркнула, со злостью назвала Сэма жадным ублюдком, козлом и ушла. Сэм посмотрел на столик потом на уходящее счастье, и в его сознании что-то произошло. Дары моря в этом магазине действительно всегда были свежими, их вылавливали из бассейна в присутствии покупателя, а готовил их сам хозяин магазина, мексиканец по имени Педро. Вырос Педро в Мексике, на берегу океана и готовить морепродукты его учила его мать. Рецепты готовки Педро хранил в секрете. Но в этот раз хозяину магазина не пришлось показать свое умение и великолепие.
     Именно здесь, в этом рыбном магазине, Сэм вдруг понял, что жениться надо не по любви. Вспомнил сначала слова своей бабушки: «любить можно и в шалаше», а потом со вздохом вспомнил слова президента Америки: «а в жены надо брать себе равную».
     Тем не менее, Сэм продолжал подыскивать себе жену, но по-прежнему в твердой уверенности, что свое богатство при этом необходимо скрывать. Жену он искал по всему миру, во всех странах, где бывал. И вот однажды он полетел в Москву. А через неделю-две после возвращения он позвонил мне. Сэм был чем-то опечален, взволнован.
     – Есть замечательная история, просто великолепная  история, – говорит мне Сэм возбужденным голосом, – по этой истории ты сможешь написать отличный рассказ.
     – А почему сам не напишешь? – спросил я.
     Иногда Сэм приносил мне свои короткие рассказы, давал мне их почитать. Потом мы любили обсуждать эти шедевры и спорить о роли литературы в жизни человека.   
     – Сам я не смогу написать, пробовал, не получается, да и не получится. Не получится потому, что главный герой в этой истории я сам. Как меня угораздило попасть туда, я понятия не имею. А история и впрямь замечательная. Она, конечно, не так хороша, как у О. Генри, но я теперь точно знаю, волхвы никуда не делись, они существуют и подсмеиваются над нами всегда, когда им только вздумается.
     – Откровенно говоря, – вставляю я, – в том, что ты попал в историю, ничего удивительного нет. Ты один из тех, за которыми истории сами ходят, они только момент выжидают, чтобы тебя настигнуть.
     – Да ладно тебе, лучше слушай. Ты знаешь, я недавно летал в Москву. Остановился в гостинице, и каждый день с удовольствием слонялся по городу. Поменяю на рубли долларов сто или двести и хожу себе, трачу направо, налево. И вот как-то в один из дней, под вечер, захотелось мне выпить спиртного. Полез в карман, а там мелочь какая-то осталась. Представляешь, начало, как у  «Дары волхвов». Около трехсот рублей. Это все, что оставалось у меня в кармане. Правда, в другом кармане были доллары.
     – Не совсем так, – перебил я, – у О.Генри главный герой – человек бедный, не тебе чета, но, правда,  добрый и порядочный.
     – Не перебивай, слушай дальше! И вот, иду я по Тверской, и вижу, за окнами внутри какого-то кафе сидят люди и пьют, жуют. Захожу, подхожу к стойке, показываю деньги и говорю, что у меня осталась мелочь, на коктейль с алкоголем, спрашиваю, хватает? Бармен мне отвечает, что это совсем не мелочь, наливает стакан и даже сдачу дает. А в зале свободных столиков нет. В самом центре сидят за столиком две девушки. Подхожу ближе и вижу, та, которая ко мне лицом – красивая до невероятности, вылетая Моника Белуччи, и такой же взгляд умный, и курит так же красиво. Спрашиваю, к вам можно, а то нигде свободных мест нет? Да – отвечает та, которая ко мне спиной сидела. Тоже ничего, симпатичная, но не такая как ее подруга. Сижу, украдкой поглядываю на «Монику», наслаждаюсь. А они о картине спорят, ну, там, где Иван Грозный сына убил. Думаю, вот какие картины рисовать надо, красота же, глаз не оторвать. И вдруг, та, которая ко мне спиной сидела, спрашивает меня, а как я думаю? Я говорю, что не знаю, что, мол, не слушал вашего разговора. И тогда она меня вводит в курс дела. Я, конечно, поддержал «Монику». Посмеялись и тут, та, которая ко мне спиной сидела, говорит, ну, мне пора, я побежала, оставляю вас.
     – Это что? – перебил я рассказ Сэма и, не прекращая смеяться, продолжил, – в Москве теперь так мужиков снимают?
     – Да нет, тогда я так не думал. Она же красавица, а я? кому я такой нужен? С дешевым коктейлем в руках, тем более. Но ты не забегай вперед. Слушай!
     – В общем, сидим уже вдвоем, пьем каждый свое. Я первый начал, назвал свое имя, спрашиваю ее, а она отвечает, Моника. Я обалдел. Она это заметила, и успокоила меня, объяснила, что я не первый, кто так подумал. Меня, говорит, в школе из-за этого итальянкой прозвали. Да, говорю я, а фамилия ваша, конечно, Белуччи, она смеется. Но вас ведь, говорю, Моникой назвали, когда вы еще в пеленках были? Словом, сидим, треплемся ни о чем. А я себя таким значимым чувствую рядом с этой красавицей, даже замечаю, как на нас все смотрят. Наверняка про меня все думают, что я тоже артист какой-то, а иначе по какой такой причине молодая красавица рядом с невзрачным, рыжим  сморчком сидеть будет.
     – Почему это, – я снова прервал рассказ, – ты еще ничего, тебя просто помыть, почистить, недельку спиртного не давать и можно даже очень удачно женить. 
     – Да ладно тебе... – огрызается Сэм и продолжает.      
     – Выпивка наша закончилась, и я предлагаю ей куда-нибудь пойти. В гостиницу приглашать не осмелился, подумал, что она подумает... в общем, ты понял – струсил. В Метелицу, в казино пригласил ее, почему сам не знаю. Наверное, потому, что от старых названий в Москве только Метелица осталась.
     – Вы точно хотите меня пригласить в Метелицу? Потом не пожалеете? – спрашивает она как-то странно, с подвохом.
     – Никогда в жизни! – отвечает Сэм радостно, уверенно, подумал, что Моника кокетничает.
     А она посмотрела на часы и согласилась. Вот тут-то все и началось, неожиданное и невероятное. Даже не знаю, как это назвать.    
     – Ну, хорошо, – говорит она, – только возьмите меня под руку.
     Поворачивается ко мне спиной и снимает со спинки стула свою сумку, достает из нее раскладную трость, и смотрит на меня, как учительница, которая только что влепила двойку нерадивому ученику. А я чувствую, как начинаю конфузиться, начинаю понимать, что попал в глупую ситуацию, и как из нее выбраться не имею ни малейшего представления Понятия не имею, как себя вести дальше. Ну, просто не знаю, что делать. Мне уже начинает казаться, что я не в силах справиться с собой, что бы ни удивиться, ни подать виду и ни спросить.
     И точно, как она и предупреждала, я пожалел. Подумал, и черт меня дернул, зайти в этот гадюшник, в гостинице и бар есть, и в номере выпивки полно. Но, слава богу, эта мимолетная слабость отступила, и я пришел в себя, хотя дар речи ко мне не вернулся. Знаешь, всё сразу расхотелось Говорю что-то невнятное, чтобы не подать вида, чтобы в грязь лицом... ну, ты понимаешь. Виду не подаю, а сам себя ненавижу. Такое чувство: самому себе перед собой стыдно, сделать с собой ничего не могу. Впервые такое чувство испытываю, будто без штанов перед всеми стою и пытаюсь скрыть свой стыд. Делаю вид, что, мол, ничего не случилось. И как выбраться из этого не знаю. А тут еще мысль, как и ты сначала подумал, что так ее подруга помогает ей познакомиться с мужчинами. Да, думаю, дела... А что делать? – по-прежнему не знаю. О чем говорить? – не знаю. Но идем вместе, она хромает, я ее за локоть поддерживаю и стараюсь ничего такого не замечать, а сам думаю, может она просто ногу подвернула, пройдет скоро. А может претворяется. Ведь красивая. Может, как и я, скрывает свое достоинство. Потом думаю, нет здесь все видно. Протез. Это не вывих, так обычно с протезом ходят. И снова ненависть к самому себе испытываю за такие мысли. Потом другая мысль, а может гипс. Нет, думаю, опять не угадал, с гипсом в кафе не ходят. Остается только способ знакомства. Измучил себя мыслями, пока шли.
     – Да.., – говорю я, – дела.
     – Слушай дальше. Выходим из кафе, а у входа мужик какой-то в белой рубашке и с галстуком дверь машины открывает и приглашает сесть в машину. Она благодарит мужика и говорит, что сами, как-нибудь. Короче, такси взяли, я даже забыл, что рублей у меня нет, но уже немного успокоился. Обычное невезение, подумал, ничего страшного. Даю таксисту доллары, а он не берет. Тогда она предлагает свои деньги. А в казино я поменял тысячу долларов, дал ей несколько сотен, не знаю сколько, усадил ее перед автоматом, а сам пошел в бар, но пообещал вернуться и еще денег дать. В баре я окончательно успокоился и выработал четкую линию поведения: посажу ее в такси и будь здорова. Плохая сторона моего характера во мне оказалась сильнее хорошей. Как же я себя ненавидел в тот момент, и желал только одного, чтобы это испытание закончилось, как можно быстрее.
     Возвращаюсь к ней, а она выиграла там сколько-то, счастливая, как ребенок смеется, но говорит, что ей пора домой и уходит. Я ей денег еще предлагаю, а она смеется и говорит, нет, говорит, пора, уже поздно. Я говорю, что посажу ее в такси, что деньги у меня теперь есть и все такое. А она опять смеется и говорит, нет-нет, за мной машина пришла. Так вместе идем к выходу, разговариваем, выходим на улицу, подходим к машине. Водитель выскакивает, открывает ей заднюю дверь и на меня косо смотрит. Мне показалось, что это тот же самый мужик в белой рубашке, который дверь машины открывал у забегаловке на Тверской. Я сначала даже обрадовался, подумал, как хорошо, что так все закончилось. Телефон, конечно, не спросил, подумал, зачем девушке голову морочить. Нет бы подумать, что этим самым я себя выдаю, то есть, хроматы ее испугался. Машина трогается, а я голову опустил и замечаю, как на колесе буква «R» завертелась. Так это же Роллс-Ройс – мой голос внутри меня и мне же подсказывает. И мужик этот – ее водитель, подумал я. Вот это да... вот это история.  Вот идиот, опять подумал я. И телефон не попросил. А главное, что она теперь обо мне подумает. Вот идиот, вот попал.
     – Да-а, – говорю я, – дела.
     – На следующий день к вечеру еду в то кафе, где с ней познакомился. Захожу, а столика в центре нет. Я к стойке. Спрашиваю, вы меня помните? Да, отвечает бармен. А столик в центре зала вчера стоял, помните? Нет, отвечает и говорит, если заказывать я ничего не буду, то лучше уйти и не мешать работать. Вот такая история.
     – Да... – снова произнес я, – любопытная история. Но ты ее легко мог вычислить. Любого гаишника попросил бы за деньги, машина ведь редкая.
     – Не так все просто. Я посоветовался и даже узнал, этих машин в одной только Москве больше тысячи.
     – Ну, тогда остается одно, – успокаиваю Сэма, – не переживать и искать другую.
     – Нет, – отвечает Сэм, – я уже и билет заказал. Найду, чего бы мне это ни стоило. Найду и все расскажу ей. Все, как есть. Как тебе рассказал, так и ей расскажу. Даже если я ей буду не нужен, все равно расскажу. Я ведь как раньше думал? Думал, ну, черт попутал. А теперь я так не думаю. Теперь я всю эту историю воспринимаю, как знак свыше. Можно сказать, кто-то решил меня проверить «на вшивость», и я проверку не прошел. Все это теперь напоминает мне проделки чародеев, и я такого конца не заслуживаю.
     Я пожелал Сэму удачи, а сам подумал, что, возможно, он прав. Нельзя после себя оставлять мусор. Надо сказать, что история эта еще не закончилась, и я с нетерпением каждый день жду звонка от Сэма.   



   


                9. Сашок
 



     В ЖЭК номер десять на Красной Пресне пришел работать новый сантехник – мальчик, которому месяц назад исполнилось восемнадцать лет. Причем, пришел не учеником, а на должность полноценного сантехника.
     – Вы что?! Сдурели?! – кричал другой штатный сантехник по фамилии Карасик, по прозвищу Рыба. – И что мне с ним делать? Я вам что?! Воспитатель детского сада?! Я за него работать не бу-у-ду...
     – Да, ладно, – говорит начальник ЖЭКа, – не горячись. Мы его, не увидишь как, по-тихому уволим... Потерпи недельку-две и уволим.
     – Ага! Недельку? Две? Давай мне отпуск на две недели! Мне положено, два года в отпуске не был! А он, малолетка этот, пусть вам канализацию очищает. Я месяц один работал, ждал, когда сменщика дадут, и вот, дали. Оформляй отпуск! Я сказал, с ребенком работать не буду!
     – А  что я могу сделать? Из Моссовета разнарядка пришла. Я ему еще и комнату отдельную, видите ли, обязан предоставить, с пропиской! Он, ребенок этот, из детдома, видите ли! Да у меня мои собственные дети, как в детдоме живут, по ночам спящими их только и вижу. С другой стороны... ты, Рыба, не горячись. У них там, в детдоме, говорят, с младенчества к какой-то профессии приучают. Может, и ничего? А потом, детдом, все-таки – сироты... Может и ничего? А?
     – Ничего-ничего... Вот именно, ничего... Ладно, посмотрим. Если бы не из детдома, ни за что не согласился бы.
     А получилось так, что Александр Петрович, или Сашок, как его окрестили в первый же день работы, оказался вполне опытным сантехником. Единственное, чему детдом не научил Сашка в профессии сантехника, так это брать с жильцов деньги, и это угнетало Рыбу больше всего.
     – Как ты не понимаешь? – терпеливо, с подходом учил он своего сменщика. – Ты же мне всех жильцов испортишь, так Сашок, мужики настоящие не поступают.   
     Но и в этом для Рыбы был свой плюс, все жильцы старались со своими поломками дождаться смены Сашка.
     Во дворе Сашка тоже сразу приняли за своего парня. В футболе он оказался очень даже полезным игроком. В то время в Краснопресненском парке по выходным дням в футбол между собой играли заводские команды. Игроки команд не знали в лицо соперников, да и в своей команде порой не всех знали, поэтому заменить пару нападающих на дворовых игроков было легко, а это обещало не только выигрыш, но и денежное вознаграждение. Правда, Сашок играл не ради денег, он любил футбол, поэтому вся его доля шла в общий котел на водку. И тогда в диких зарослях парка зажигался костер, звучали гитары, и собирался народ. А когда наступала полная темнота, все шли купаться голышом, и берег Москва реки заполнялся визгом девочек.
     Так Сашок почти год с лишним ходил по квартирам. Кому кран заменить, кому засорившийся туалет прочистить, и никого он ни разу не упрекнул, не отругал за поломки, как это делал Рыба. Ему нравилась его работа. 
     В Армию Сашка уже провожали всем двором.  Служил в котельной, выучился на машиниста парового котла. За два года службы он так освоил все работы с трубами, что полюбил свою специальность еще больше и ни о каких институтах, техникумах и слышать не хотел.
     Ничего плохого нет в том, что человек захотел всю жизнь иметь дело с дерьмом, но почему тогда так мало тех, кто на такое соглашается. Выходит, что здесь не так все просто. А воспитатель в детдоме Саше прямо сказал:
     – Дурак ты, сынок, ох дурак. Это ж надо... Ты же хорошо учился, а специальность получил не умную. Да за тебя ни одна баба замуж не пойдет. Кому с таким вонючим целоваться захочется? Да еще заразу какую-нибудь подхватишь. Брось это грязное дело, иди учиться на электрика, или токаря. Подумаешь, жилье сразу дают,  поживешь в общежитии, ничего – все образуется. Не послушаешь моего совета, так дураком и останешься!
     – Да я не ради жилья. А может, мне на доктора выучиться? А? – лукавил и издевался Сашок, – на психиатра? А? Или нет, лучше на хирурга? Только вот беда, психиатр хоть и с не заразными людьми имеет дело, но ведь психи, по голове ударить могут. А хирург? Так тот вообще, из брюха руками те же самые отходы человеческой деятельности выгребает. В перчатках, правда, но все равно, с тем же дерьмом дело имеет. Так что, нет никакого смысла идти в медицину. Кругом дерьмо. Выход один – перчатки.
     – Тьфу ты! Дурак! Что тут еще скажешь?   
     И воспитатель отчасти был прав. Хотя дураком Сашок не был. Он и читал много, и на гитаре был мастак, и на пианино умел, в домоуправлении стенгазету оформлял, да так интересно, что из Моссовета специально посмотреть приезжали.
     – В каком институте учитесь? – спрашивали с явным намеком на будущее повышение по должности. И после ответа, интерес к Сашку пропадал      
     А вот девочки как раз, очень даже интересовались Сашком. Они рядом с ним не то, чтобы стоять брезговали, а совсем наоборот, с удовольствием обнимались при встрече, щечку подставляли, сами целовали и при этом кокетливо что-нибудь поправляли в его одежде. А вечером во дворе на лавочке за место рядом с ним спорили. Время было такое, в московских дворах каждый вечер гитары, вино, мальчики, девочки...
     – Над Канадой спой! – просили девочки...
     – Нет, давай “по-нашему мы выпили немного” – перебивали мальчики.
     Сашок пел, перебирал струны, и получалось у него совсем неплохо. Но сантехник есть сантехник. Такое слово – на грани с оскорбительным. С врачом никакого сравнения и, скорее всего, именно по этой причине замуж за него пойти не спешили.
     Время шло, во дворе уже другие песни звучали, другие девочки, и другие мальчики вином баловались. А его друзья обросли семейными заботами. Кто-то из них о серьезном будущем думал, институт заканчивал, кто-то в таксисты пошел, хорошие деньги зарабатывать, а кто-то уже по второму разу брак зарегистрировал. У всех что-то случалось, что-то происходило, а у Сашка ничего не происходило – каждый день одно и то же.
     И вот, как-то раз пошел он по вызову в квартиру своей знакомой по дворовой молодости, Оле. Та от неожиданности растерялась, давно с Сашком не виделась, халат на ходу застегнула, застеснялась. Пока поломка в ванной устранялась, Оля переоделась, прихорошилась.
     – Ну, – говорит, – давай за встречу? Не буду же я тебе деньги предлагать, давай выпьем?
     И выпили... по одной, другой... Сашку курить захотелось.  Пошли на кухню. Оля у плиты задержалась, а Сашок форточку открыл, у окна на стул сел и закурил.
     – Красивая ты, – говорит Сашок, рассматривая Олю.
     – Нравлюсь? – отвечает Ольга.
     – Очень...
     – А что именно  тебе во мне нравится?
     Сашок засмущался, слов подобрать не может и не знает, что сказать. Не будет же он говорить ей, что ему на самом деле нравится в ней. А Оле и не надо было слышать это, она хорошо знала, что мужчинам нравится в женщинах. Вот она, как спиной к нему стояла, так и осталась стоять, только запела тихо и задом своим в такт песни зашевелила. Вот тут-то Сашок и понял, молчать больше нельзя.
     – Соблазнительная у тебя попа, – говорит, не проявляя эмоций, безразлично – красивая.
     И покраснел, снова дар речи потерял. И ведь понимает, что надо продолжать говорить, иначе непонятно будет, с какой такой стати его так Олина попа заинтересовала? Понимает, а слов найти не может. А потом решил, будь, что будет:
     – Потрогать можно? – выговорил и сам испугался тому, что сказал.       
     А Ольга еще соблазнительней задом завиляла, и как стояла, так и попятилась, и прям, на колени Сашку – плюх. У него от неожиданности даже рот приоткрылся. Он сигарету в пепельницу положил и обнял ее.
     – Это, Сашенька, ты грудь мою трогаешь, а не попу, – кокетливо заметила Оля.
     – Грудь у тебя тоже красивая... – уже уверенно, в предвкушении протянул Сашок.
     С тех пор стал он частенько заходить к Ольге, и  оставаться у нее на ночь. В ЖЭКе уже обрадовалась, что, наконец, и он невесту себе нашел. В выборе его, правда, многие сомневались, но не препятствовали. Все в округе Ольгу шлюхой считали, но куда деваться, теперь уж хоть какая-нибудь невеста – так все решили в ЖЭКе. Сашок же был другого мнения. Успокаивая того же Рыбу, он объяснял, мол, от зависти соседи на нее клевещут, а на самом деле, она и умная, и ухоженная, и на столе у нее все вкусно, а уж красивая какая...
     Ольга действительно была красивой, фигуристой, к тому же умела ловко использовать эти свои достоинства. Она тоже после школы учиться не захотела. Выскочила замуж за какого-то начальника, муж устроил ее секретаршей к своему знакомому. Знакомый этот – к своему знакомому и, в конце концов, Оля оказалась незаменимой секретаршей в Управлении Делами МИДа.
     К ее яркой внешности Сашок не подходил ни как муж, ни как любовник. Но она захотела оставить его при себе и оставила. Помните у поэта как? В горящую избу войдет? Теперь в русских селеньях таких женщин нет. Но есть другие. Они как будто привораживают мужчин, ну почти, как коня на скаку, а когда попользуют, отпускают на все четыре стороны. Мол, гуляй себе, конь, а сама глаз с табуна не сводит. Оля как раз была такой, мужчины к ней сами липли, потому что мужики сегодня тоже изменились, кроме пастели им ничего от женщины не нужно. Кроме того, что у женщины есть попа и грудь, теперь мужики признавать ничего не хотят.
     После двух недолгих счастливых, хоть и неудачных, браков, а так же несчетных кратковременных увлечений, Оля решила остановиться, подумать – как дальше жить? А на период раздумья ей необходим был мужчина без всяких претензий. Вот она и решила использовать Сашка, своего бывшего дворового друга.
     «Подумаешь, сантехник... – размышляла Оля, – ну и что? Зато на пианино что угодно сыграть может, и из классики и из современных мелодий и симпатичный. С ним как-то все просто, никакого напряжения, с ним легко, расслабленно, слушать его – одно удовольствие. Такому и открыться, довериться можно, есть в нем, что называется, внутренней  порядочностью, и чего всем так не хватает».
     Взять с Сашка было нечего, поэтому Ольга относилась к нему, как к своему украшению – бережливо, но без интереса, во всяком случае, так это выглядело. Однажды она даже одела его в смокинг и повела в министерство на юбилейный вечер. И надо сказать, подтянутый, непьющий сантехник выглядел привлекательней любого советника. Даже на прокуренных и пропитых лицах послов, консулов и прочих политиков, можно было без труда прочитать – не верь, обманщик. А лицо Сашка было открытым, по-настоящему улыбчивым, поэтому бросалось всем в глаза, особенно дамам, и они перешептывались.
     Но время шло, и ничего не происходило, ничего не менялось. И Сашок хорошо понимал, что ничего и не произойдет, само собой ничего не изменится. Ольге исполнилось уже тридцать два лет, а Германа, как она любила говорить, все нет. Сашку – тоже тридцать два, а его по-прежнему все называли Сашком, и ничего не происходило.
     Грянула перестройка, смутные времена, безработица. Сашок был уволен по сокращению штатов. Теперь он хорошо понимал, что никакого будущего у него ни с Ольгой, ни с какой-либо другой женщиной быть не может. Безработный, в коммунальной квартире, да еще сантехник – кому такой нужен? Иногда он вспоминал своего воспитателя, который пророчил ему будущее врача, и не находил правды ни в его словах, ни в своих поступках. Впрочем, в то время врачам тоже было нелегко, их хоть и не увольняли, но зарплату тоже не платили.
     Сашок стал реже приходить к Ольге. Она тоже поняла, что это конец. Как-то так случилось, что оба они такие разные, а прожили одинаково пустые жизни, настолько пустые, что даже пожалеть им было не о чем.
     А однажды он пришел и показал Ольге билет в Америку.
     – В одну сторону? – прошипела со злостью. А я? Как же я? – удивилась Ольга, но тут же одумалась, – впрочем, причем здесь я? Возможно, – говорит уже спокойно, – ты и прав. Удачи тебе там! 
     Они расстались, как лучшие друзья. Ольга даже призналась, что привыкла к нему и что ей нелегко с ним расставаться.
     В Америке Сашку сопутствовала сплошная удача. С первых же дней ему присвоили новое имя, Алекс или сокращенно – Ал. Так, Алом, его называли на работе, соседи, друзья. Ал достаточно быстро освоил язык, а вот чтобы получить работу по специальности сантехника, ему предстояло пройти нелегкий путь.
     Америка в чем-то парадоксально отличалась от всего мира. Вот кто бы мог подумать, что специальность сантехника там окажется не только ответственной, но престижной. Во всяком случае, требовалось годовое обучение, затем достаточно сложный экзамен, потом три года практики в должности помощника сантехника, и только после этого можно было сдавать экзамен на получение лицензии сантехника и пройти испытательный срок.
     С лицензией Ал мог самостоятельно производить все работы с водяными трубами и все работы, связанные с водой. Он мог взять на обслуживание жилые дома, квартиры, коммерческие, промышленные и государственные учреждения, и это все хорошо оплачивалось.
     А еще радовало то, что отношение к сантехнику в Америке уважительное, а зарабатывает он намного больше, чем какой-нибудь профессор колледжа или высокий чин в правительстве. Оказалось, что американцы считают, что больше всего в Америке зарабатывают юристы, врачи и сантехники. Эту необычную новость Сашок сообщил своему воспитателю в первом же письме. Воспитатель  не только не поверил ему, его взбесила такая «нелепая ложь».
     – И ради чего так лгать? – возмущался старенький воспитатель, размахивая письмом перед малышней детского дома, – чтобы доказать мне, что он не дурак? Врач? Юрист? И сантехник... Какая наглость.
     Двадцать пять лет Сашок прожил в Америке. Двадцать пять бурных, насыщенных событиями лет. И чего только в этой его американской жизни не было. Только вот, детьми не обзавелся, хотя дважды был женат. Дважды жены обдирали его, как липку. Он даже не спорил с ними. Отдавал им дома со всем содержимым, машины, коттеджи в горах, на курортах – все, что приобреталось в совместном браке, хотя жены его никогда не работали. После разводов он оставался гол, как сокол, но снова зарабатывал и ни о чем не жалел.
     К шестидесяти годам Сашок удачно вложил деньги и разбогател. Он не был жадным, но и не тратился. Не был падким на богатство, любил покупать книги, и кроме книг, его ничто не интересовало.
     А в шестьдесят пять лет Сашок ушел на пенсию и решил впервые поехать в Москву. Воспитатель его не смог пережить перестройку и умер через два года после отъезда своего любимого воспитанника. Правда, он успел написать Сашку письмо, в котором еще раз подтвердил свое мнение о нем: «если ума нет, Саша, то не за какие деньги его не купишь». Так и написал, будучи уверенным, что сантехник, он и в Америке сантехник, вонючий никчемный человек. С тем и почил. Из дворовых друзей в Москве никого не осталось, кто помер, кто переехал, только Оля осталась жить в прежней квартире.
     Москву Сашок не узнал, уж очень она изменилась. Не было больше того Краснопресненского парка. Правда, двор его остался без изменений. Хотя там, недалеко от дома, где жила Оля, построили небоскребы ничем не хуже, чем в Нью Йорке.
     Оля к тому времени успела еще дважды побывать замужем, но опять неудачно. И только на пятый раз она подобрала себе мужчину, с которым смогла жить вместе. Ее муж, как отставной работник посольства в какой-то африканской стране, получил хорошую пенсию, хотя не был старым. Детей у них не было, и они тихо доживали свой век.
     От Оли Сашок узнал, что он давно мог получать русскую пенсию, еще в шестьдесят лет.
     – Как-то мне неловко ее получать... – мямлил Сашок, – я же и американскую пенсию получаю, мне хватает.
     – Нет, ты только посмотри на него, – обратилась Ольга к мужу, – ему неудобно деньги получать.
     – Пенсионеры в штатах – люди обеспеченные, – с ехидной улыбкой  подсмеивался ее муж, – у них там, в Америке уже без денег все обходятся.
     А когда Сашок ушел, Оля с мужем продолжили разговор между собой. Просто успокоиться они не могли. Английский язык у Сашка оказался намного лучше, чем у дипломатического работника. Гитара, пианино – не в счет, здесь сантехнику не было равных. А главное, что не давало покоя Оле и ее мужу, внешний вид Сашка и его манера держаться.
     – А ты знаешь, – задумчиво произнесла Оля, – он очень изменился.
     – Я не знал его раньше, – как бы нехотя, поддержал разговор муж, – только мне не верится, что он сантехник. Ты обратила внимание на его руки? Такие руки только у пианистов бывают.    
     Америка действительно изменила Сашка до неузнаваемости, но супружескую пару это только раздражало. И каждый из них отдельно сравнивал Сашка с иностранцем. Оля находила в своей памяти зарубежных женихов, которых она встречала в служебных командировках за рубежом и сравнивала их с Сашком. А он сравнивал Сашка с дипломатическими работниками, с которыми ему приходилось встречаться в рамках рутинных международных дел. Ну, а Сашок никого ни с кем не сравнивал. Ему просто приятно было вспоминать молодые годы. Через несколько дней он вернулся в штаты, так и не оформив в России свою пенсию по старости.      






                10. Оса




     Кроме колоний, изоляторов, лагерей и тюрем в его жизни ничего не было. Аресты, допросы, нары да небо в крупную клеточку – это все, что было в его жизни. И только, пожалуй, один единственный эпизод из своего детства, который он помнил и который всегда ставил под сомнение весь смысл его жизни, не давал ему покоя. Вот уже много лет, закутываясь в одеяло после команды «отбой», он вспоминал только эту свою детскую историю, которую, казалось бы, можно было рассказать кому угодно и не покраснеть. Но не в его жизни. Не было в его жизни людей, которые поняли бы его рассказ, выслушали бы и прониклись бы его словами без язвительных насмешек. Не было в его жизни людей, кроме воров, карточных шулеров, проституток, мошенников всех сортов, кроме людей со своим пониманием жизни, со своими нравами.
     Воровать он начал в четырнадцать лет, и вот об этом он мог рассказывать своим друзьям бесконечно.
     – Моя история до слез душещипательная, – начинал он свой рассказ, усевшись в позу лотоса в центре барака для знакомства с сидельцами, – поэтому милосердным, лучше ее не слушать. И так, погоняло у меня Левый, я геолог, и вот по пути в очередную экспедицию, в поезде познакомился я с единственной дочерью прокурора.
     После этой фразы всем становилось понятно, что за птица залетела к ним в барак. А он продолжал рассказывать, как его невинного безжалостный папаша-прокурор посадил за решетку. Потом ему предлагали лучшее место на нарах, и он уже делился новостями с воли. Без всякого стеснения он мог рассказывать, как обманывал, как дрался, как убегал и прятался. И только история из детства, оставалась его тайной. Тысячи раз, вспоминая ее, как вчера случившуюся, она стала для него чем-то вроде знаком судьбы и оправданием всей его не сложившейся жизни. А порой, эта история успокаивала и уносила его в то время, когда его называли Костей, и тогда она превращалась в сказку, которую так любят слушать перед сном дети.   
     В его детстве ничего особенного не произошло. У каждого из нас сохранились воспоминания о самой счастливой, беззаботной поре – о детстве. У каждого из нас много чего в эту пору происходило. А у него, в его жизни, ничего кроме этой истории не было.
     Это было лето. Солнечное зеленое лето, когда он был маленьким. Вся его семья каждое утро собиралась на террасе пить чай. Его мама ставила на стол чашки, блюдца и постоянно звала папу, который всегда опаздывал. Бабушка помогала маме. Дедушка шуршал газетой, поправлял очки и всякий раз, перелистывая страницу, тяжело вздыхал. А маленький Костенька всегда сидел тихо и ждал, когда все усядутся, откроют банки с медом, вареньем и начнут разливать чай.
     Еще на террасу прилетали две пчелы. Они кружили, садились на стол, ползали по краям банок, по-хозяйски перелетали с варенья на мед и жужжали. Дедушка им даже имена дал: Зу-зу и Жу-жу. Иногда он заговаривал с ними, как со старыми знакомыми. Дедушка любил всех пчел на свете, восхищался их трудолюбием, сравнивал их с муравьями, ворчал и сетовал, что у людей все не так устроено. А маленький Костенька улыбался, разглядывал пчел, их мохнатые лапки, наблюдал, как они своими хоботками осторожно касались меда и от удовольствия шевелили крыльями. 
     Но однажды прилетела оса. Ее сразу все заметили. Она села на банку с варением. Дедушка, старый вояка, бесшумно свернул газету, скрутил ее в трубочку и медленно поднял руку вверх, выжидая удобного момента. Бабушка осторожно сняла с плеча полотенце, сложила его вдвое и застыла в позе молотобойца. Мама скомкала в руках фартук и тоже, замахнувшись, подняла руку.
     Только Костенька ничего не делал. Он разглядывал осу. Она не была похожа на пчел: тонкая талия, острые, как у истребителя крылья и что-то еще..., в ее характере, похожее на смелость, отвагу... В каждом ее движении чувствовались упрямство, уверенность и безнаказанность, да и сама она, со своими черно-желтыми красками, чем-то напоминала пирата... Когда же оса снова взлетела, все замахали руками. Только Костенька сидел смирно и улыбался, не понимая, что происходит, почему все так волнуются. Его-то оса и укусила... Он заплакал. Прибежал папа, взял сына на руки и стал всех ругать. Тогда Косте казалось, что папа спас его от какой-то большой, самой страшной беды.
     Много лет прошло с тех пор. Дедушка с бабушкой умерли, папа с мамой разошлись, а Костенька вырос, научился драться, пить водку, играть в карты и воровать.
     Первый раз осу из своего детства Костя вспомнил еще в школе, когда следователь, разглядев в нем умного, воспитанного мальчика, удивленно спросил:
     – И какая муха тебя укусила, так жестоко избить своего одноклассника?
     Эту фразу следователя Костя долго помнил. Порой ему казалось, что этой мухой была та самая оса. Потом, в малолетке, он почти забыл про следователя, про осу и даже того одноклассника, оставшегося на всю жизнь с одним глазом.
     Прошло много лет с тех пор, когда его называли по имени. Он давно отвык от своего имени. Кличка Левый, которая разрушила всякую связь с его прошлым, родителями, родственниками и друзьями, стала его именем, тем словом, на которое он отзывался. Кто знает, как все это случилось. По воле судьбы еще в раннем детстве его развернуло не в ту сторону. Неизвестно, кем он мог бы быть, если бы не стал преступником. И теперь, каждый раз перед сном, закрывая глаза, он видел яркое солнечное утро, стол с чашками, блюдцами, дедушку, бабушку, маму, папу и осу. Иногда он думал, почему никто из них не убил ее до того, как она его укусила.
    



                11. Охота на тигра

 


     В лесу, где-то под Уссурийском, замерзал человек. Его костер совсем недавно, потрескивая и шипя, казался главным событием здешних мест, а теперь погас. Медленно, нехотя, сверкнул в последний раз тусклой  вспышкой и погас. Погас в тот самый момент, когда со сном бороться у человека уже не было сил. Глаза закрывались. Еще не снились, а только пробивались сквозь дремоту очертания голубого неба, раскаленный, сверкающий на солнце желтый песок и запахи моря, бережно перебирающего свои пенистые барашки... И вот уже море шумело еле слышно, убаюкивало, солнце морило и клонило в сон.
     Человек уснул. Тепло, как что-то одушевленное, неподвластное воли человека, безжалостно, предательски покидало его тело. Рядом с ним с обеих сторон, предчувствуя беду, теснились две охотничьи зверовые лайки. Они, то, взвизгивая и рыча, то, облизывая и не больно покусывая остывающее тело, пытались разбудить еще не ушедшего в вечность человека. Потом, как бы смирившись с судьбой, собаки легли на него и тоже перестали двигаться.
     Сильный порывистый ветер откуда-то издалека, с вершин сопок, сметал клубы снежной россыпи, закручивал их в карусель и приносил вниз, ровно, как покрывалом, застилал землю. Начиналась вьюга. И снег, и небо, и лес – все смешалось, растворилось в серой безжизненной мгле. Лишь тихое, зловещее завывание ветра могло напоминать о вечности и могуществе природы. Через какое-то время снег аккуратно засыпал неподвижные тела, превратив их в маленький снежный холмик причудливой формы.   
     Наступила ночь. Вблизи еле заметного снежного бугорка появился огромный тигр-людоед. От времени его давно не лизанная шерсть свалялась в клочья и потеряла краски. Облысевшая на впалых от голода боках шкура была похожа на небрежно накинутую грязную, потертую попону, исчез угрожающий оскал, потускнели глаза, иней облепил наполовину выпавшие усы и превратил их в сосульки. Все это выдавало старость тигра.
     Теперь этот, когда-то быстрый, хитрый и беспощадный зверь, больше напоминал большую драную кошку. Он давно потерял способность охотиться, поэтому нападал на домашних животных, людей или питался падалью. И сейчас он, наткнувшись на легкую добычу, кругами метался вокруг холмика, но запахи костра и еще теплящаяся человеческая жизнь отпугивали зверя. Это был тот самый тигр, на которого разрешили охоту в этих краях и объявили вознаграждение за меткий выстрел.
     Тигр все чаще и чаще заходил в селения, наводя ужас и панику на людей. А несколько дней назад он появился на окраине города и на автобусной остановке в клочья разорвал мальчика-подростка. Вскоре после этого в Уссурийск прилетели  профессиональные охотники из разных стран, которые устроили облаву на людоеда. Среди них оказался человек, не застреливший ни одной божьей твари, не обладавший никакими навыками в охотничьем мастерстве, и уж подавно, не имеющий ни малейшего представления о законах выживания в зимнем лесу. 
     Преуспевающий бизнесмен Семен Кутин, любящий спокойную, уединенную жизнь, далекий от надуманных приключений, захотел своими глазами увидеть захватывающее зрелище – охоту на тигра. Он легко променял экзотический берег Турции, ласковое море на длинные, морозные ночи, короткие мрачные дни, бесконечные снега, и увязался за своим лучшим другом Олегом, заядлым охотником, совершенно не представляя, что его может ожидать. Не выдержав быстрого шага по следам хищника, не рискуя попасть в звероловные ямы, новичок с двумя собаками остался ожидать остальных охотников на лесной поляне среди заснеженных сопок.
     Тигр, несмотря на старость, оказался хитрее охотников. Обойдя капканы и ловушки, в какой-то момент, пользуясь разыгравшейся непогодой, он ушел от погони, обманул преследователей и оказался у них за спиной. 
     Рано утром вьюга успокоилась, и у подножья сопки, возвращаясь ни с чем, появились профессионалы-охотники. Они направлялись прямо на снежный бугорок. Собаки почувствовали людей. Снежный холмик зашевелился, и через мгновенье все вокруг заполнилось собачьим лаем. Вслед за собаками медленно поднялся и человек. Он отряхнул с себя снег, вынул из сугроба рюкзак и карабин. 
 – Живой!  Живой!  – радостно, еще издалека кричал Олег.
     Семен не отвечал. Он, обезумевший, ничего не чувствовавший, подумал, что может быть, это продолжение сна, а на самом деле он уже умер. Говорят, перед смертью в памяти человека, как в коротком сне, проносится вся его жизнь. Теперь Сеня знал, что это правда. Эти две лайки, прервав его смертельный сон, не дали ему замерзнуть, удержали висевшую на волоске жизнь. Застыв в неподвижных позах, собаки, засыпанные снегом, отогрели человека и не позволили уйти его жизни в вечность. Собаки не пошевелились, не оставили его полуживое тело даже тогда, когда почувствовали тигра и этим еще раз спасли человеку жизнь. О том, чем Сеня обязан этим двум лайкам, он никогда не узнает, но будет испытывать необъяснимую привязанность к собакам всю оставшуюся жизнь.
     – Живой... – вздохнув уже спокойно, будто уверяя самого себя в невероятном чуде, произнес Олег.
     Он потряс Сеню за плечи и обнял, словно знал, какую страшную ночь пережил его самый близкий друг.
     – Это моя вина... Надо было остаться с тобой. Как я не подумал об этом. Держи! Выпей, как можно больше выпей!
     Сеня сделал один глоток из деревянной фляжки и, поперхнувшись, закашлялся.
     – Это же водка? – удивился Сеня.
     – Не водка, а спирт с водой! Не паникуй, он медицинский, а вода родниковая, чище ничего не бывает. Тебе сейчас это необходимо, как лекарство. Спирт всего тебя взбодрит, душу тебе отогреет!  Выпей, выпей! Много выпей! Это тебя отрезвит малость!
     Сеня сделал несколько маленьких глотков.
     – А душа-то здесь причем? Она что, тоже замерзает?
     – Все замерзает, Сеня, все на свете замерзает! Ты пей, пей...
     – А зачем так много пить-то?
     – Как это зачем? Чтобы спирт разошелся по твоему, прямо сказать, неумному организму, чтобы ты почувствовал ноги, руки, другие конечности. Вот ты не пьющий, и поэтому не знаешь, что от всех смертельных случайностей и непереносимых жизненных неприятностей спирт пока считается самым лучшим средством. Жизнью доказано! Да и вообще, на всякий случай, не помешает!
     – Какой еще случай? Не хочу  больше никаких случаев! Мне этого достаточно! – и сдерживая смех, спросил: – А как это спирт может отрезвить человека?
     – Может-может! Еще как может! Спиртное с людьми чудеса творит. Ты пей! Пей! Ну, как? Чувствуешь?
     – А что я должен чувствовать? – удивился Сеня.
     – Конечности, Сеня, конечности!
     Сеня сделал еще несколько глотков, посмотрел на свои руки, ноги. Потоптался на месте, чуть не упал и опять засмеялся.
     – Ну? Как? Чувствуешь? – спросил Олег.
     – Да вроде, да... руки, ноги на месте...
     – Все конечности, Сеня! Понимаешь, все должен чувствовать!   
     – А какие еще, кроме этих, конечности могут быть?
     – Ты что хохочешь, дурень? Нос, уши, ну, и это дело отмерзают в первую очередь! Ну, нос, уши у тебя, вроде бы, в порядке...
     – Ха-ха-ха... А как это дело проверить? – пробормотал сквозь смех Сеня, держась за Олега, – штаны снять? Но без женщины-то со спущенными штанами трудно понять, какого тепла больше хочется?
     – Да! Представь себе! И не только штаны снять, а растереть снегом, чтобы потом не пожалеть. Снимай штаны! Живо! А девочки потом будут, и в штанах и без штанов.
     – А представить можно? Ну, хотя бы снежную королеву, холодную и бесчувственную? С ледяным сердцем? – Сеня снова рассмеялся и, похоже, уже изрядно опьянев, совсем не понимая Олега, стал расстегивать тулуп.
     – Дурак ты, Сеня...
     – Это почему же?
     – Ведь чудом каким-то не замерз, и смех твой с придурью... – ворчал Олег, помогая Сене справиться с многочисленными пуговицами и застежками.
     Олег, зачерпывая шерстяной рукавицей снег, яростно растирал Сеню, а тот стоял со спущенными до колен штанами, глотал из фляжки спирт и смеялся. Смеялся совсем не над тем, чем занимался Олег, и не от выпитого спирта. Смех выплескивался откуда-то изнутри, сам по себе. Смех, естественный и громкий, как из заточения, вырывался на свободу и заражал остальных. Все стояли, смотрели на двух русских, потом друг на друга и тоже смеялись. Все охотники, наблюдавшие эту картину, доставали свои фляжки и, надрываясь от хохота, тоже глотали, кто шнапс, кто виски, кто коньяк. Собакам, похоже, тоже было весело. Они лаяли, подпрыгивали на месте и виляли хвостами.
     Только Олегу было не до смеха, с упреком посматривая на развеселившуюся компанию, он продолжал ворчать. Растирая Сеню снегом, он тихо по-русски поругивал  смеющихся, и это еще больше разбирало иностранцев, успевших подхватить от Олега беспощадный матерный лексикон. Наверное, именно такими людьми, смешными и непонятными, запомнятся русские охотники немцам, шведам и французам.
     Чувствуя свою вину перед другом, Олег не понимал причин веселья, поэтому, пытаясь как-то оправдать себя, скрыть свою растерянность, он совершенно ни к чему начал рассказывать Сене о последствиях его беспечности и о секретах выживания в зимней ночной тайге.
     – Я же тебе объяснял. Сначала ты должен был разжечь большой костер. Очень большой костер! Жечь его ты должен был не менее четырех-пяти часов. Потом сгрести весь жар в сторону, и на том месте, где был костер, на горячей земле, устроиться на ночевку. Но рядом должен гореть другой костер. Тебя же зверье могло растерзать... Ты хоть понимаешь, что чудом выжил?
     Но Сеня его не слышал. Он продолжал смеяться. Смеяться так, как обычно смеются обитатели психиатрических больниц. Это был неосознанный, беспричинный смех пьяного или глупого человека.  Олег знал, что это пройдет. Обычное дело – избыток кислорода и действие спирта на «отмороженные» мозги.  Именно так Олег объяснял смешное поведение друга. А Сеня схватил за уши одну из тех лаек, которые ему спасли жизнь, приблизил ее морду к лицу, обнял и упал вместе с ней в снег. Выглядело это смешно, и охотники, тоже охмелев, смеялись и подшучивали над Олегом.
     В этот момент собака вырвалась из рук Сени и громко лая бросилась в глубину леса. Вдогонку за ней пустились остальные собаки. Смех прекратился. На только что веселых лицах охотников появилась тревога. Собаки были специально обученные на охоту опасных хищников. И это был не веселый собачий лай, скорее, злой, настроенный на смертельную схватку с диким зверем. Охотники от неожиданности переглянулись и, еще не понимая, что произошло, прислушались. Из чащи леса послышалось рычание тигра.
     Уставший от  преследования тигр, хоть и почувствовал добычу, но не решился вступить в схватку с вооруженным человеком. Обессилев, он просто закопался в снег, чтобы набраться сил и дождаться лучшего момента для атаки, но, как видно уснул по-старчески.
     Охотники бросились за собаками. Обгоняя друг друга, все они походили на участников какого-то безумного марафона. Казалось, там, в глубине тайги, победителя ожидает необыкновенный приз.
     На самом деле, участие в охоте на тигра – уже невероятное событие в жизни любого охотника. А стать обладателем меткого выстрела, добыть такой трофей – это несбыточная мечта каждого охотника. Нет ничего выше в жизни охотника, чем подстрелить тигра. Шкура этого монстра – не только вершина охотничьего искусства, красота и редкость, но и деньги. В тигре все имеет немалую цену. Корейцы, японцы и китайцы стоят в очереди за этим сокровищем, чтобы потом превратить это чудовище в лекарства.
     Сеня, опьянев, не понимая, что происходит вокруг него, лежал в снегу. Улыбаясь, он смотрел в небо и радовался, что жизнь продолжается, что он жив и здоров. Ему казалось, что он теперь знает, как из жизни уходят люди. И, несмотря на такие мрачные мысли, он улыбался. А рядом с ним стоял Олег.
     – Ну вот, – произнес огорченно Олег, – вот и вся охота. Сейчас кто-то его пристрелит, сфотографируется рядом, потом о нем напишут в газетах и этот счастливчик получит свой гонорар. Но это буду не я. И все это из-за тебя, Сеня. Я теперь тебя на охоту с собой брать не буду, даже не уговаривай.
     И в этот самый миг на опушке леса появился огромный тигр, преследуемый толпой охотников. Произошло то, что никогда ни с кем, ни при каких обстоятельствах не может произойти. Но возраст и голод, как видно, подвели бесстрашного хищника. Совсем обессиливший, предчувствуя свой конец, тигр бросился на Олега, как на соперника, претендента на добычу, совсем недавно мирно спящую в уютном снежном бугорке. Хищник направлялся прямо на него. Казалось, уже ничего нельзя поделать, два-три прыжка и тигр разорвет человека на части. Но Олег успел. Успел выстрелить навскидку. Огромная туша с оскалившейся пастью упала у самых ног Олега. Сеня с открытым ртом подошел к другу и хотел что-то сказать, но не смог.   
     Собаки прекратили лаять, обнюхивали тигра и рычали, а охотники друг за другом не спеша, выходили из леса. Каждый из них по очереди подходил к Олегу и, не скрывая разочарования, поздравлял его с метким выстрелом. Завидуя ему, никто из охотников не догадывался, что пережил этот смешной русский охотник.         
     – Вот это да... – протянул Олег, повернулся лицом к Сене и продолжил, – я передумал. Теперь всегда буду брать тебя с собой на охоту. С тобой не соскучишься.





                12. Геолог с Малой Арнаутской





     Володина бабушка, Вера Александровна, жила в Одессе на Малой Арнаутской улице. Эта улица знакома каждому одесситу. Здесь своя история, свой колорит жизни и даже своя манера общения, свой язык. После войны на этой улице, кроме Остапа Бендера и других известных одесситов, проживало много интересных людей. Даже Иосиф Кобзон не обошел стороной эту улицу, и спел о ней песню. Улица Арнаутская была своеобразным притоном воров, мошенников и аферистов всех мастей, славилась своими фартовыми мальчиками, красивыми девочками и торговлей из-под полы. Здесь в послевоенные годы можно было купить все: оружие, военную форму, документы, медали и ордена на любое имя и тысячу всякой мелочи.
     Володя приезжал к бабушке каждый год на все лето, и это событие для него означало намного больше, чем просто поездка к морю. Для него это была вторая жизнь, второе детство и вторая родина. Володя родился в Мурманске, но он всегда считал себя одесситом.
     Ему иногда казалось, что у него было детство, в котором его самого не было, он просто присутствовал, смотрел на все происходящее со стороны, а сам он никакого участия в своем детстве не принимал. В памяти у Володи детство отложилось, как старый, черно-белый фильм. Но люди в его памяти были яркие, красочные персонажи фильмов на все времена. Особенно одесские друзья, и тот утопающий в зелени двор, окруженный двумя г-образными двухэтажными домами, в двух шагах от моря.
     Дом, где жила Володина бабушка, своим фасадом ничем не отличался от других домов. Зато внутри – это был отдельный мир. Думаю, таких дворов в центре города больше не было, и жильцам этого дома многие завидовали, потому что у этого дома был необыкновенно большой двор. Малышня со всей улицы приходила играть в этот двор. Вечером, когда темнело, мамы, папы и бабушки приходили во двор и отлавливали своих сорванцов, загоняли их в угол, крепко хватали за руку и растаскивали по домам. На смену малышни приходили подростки. В зарослях двора слышалась гитара, визг девчонок и дружный хохот. И это никому не мешало.
     Двадцать пять квартир со стариками, красивыми тетями в модных шляпках, покалеченными дядями в гимнастерках и послевоенной детворой, – все они были одной большой и шумной семьей, в которую москвич Володя влился, как в свою родную.
     Жизни этих одесситов годами проросли друг в друга и по-другому жить они не могли. Казалось бы, у каждой семьи своя квартира, ну что мешает жить отдельно? А нет. Все они каким-то необъяснимым образом зависели друг от друга. Какие-то тонкие нити, самые обыкновенные мелочи связывали всех их вместе в одно целое. Ну, скажем, как можно объяснить, что одна единственная мясорубка ходила по рукам всех жильцов этих двух домов, и каждый считал ее своей собственность.
     – У кого моя мясорубка, – раздавалось во дворе чуть ни каждый день. 
     И каждая хозяйка, которая это слышала, возмущалась:
     – И как только язык поворачивается называть не свою вещь своей собственной.
     Или, скажем, весь улов дяди Жоры сначала делился на всех поровну, каждый чистил свою рыбу, а потом все это жарилось на одной огромной сковородке прямо во дворе в летней кухне, которая, кстати, тоже была общей собственностью. На запах жареных бычков сбегались детвора и кошки, крутились вокруг кухни, в ожидании счастливого случая. Холодильников тогда ни у кого не было, поэтому во дворе был общий погреб. Военные трофеи, мотоцикл и три велосипеда «Диамант», тоже были общими. 
     Первый раз Володя приехал к бабушке Вере, когда ему было десять лет, и в первый же день он познакомился с Лёнькой. Новый друг был на год старше, загорелым, серьезным, поэтому для Володи он сразу стал авторитетом. В это лето Лёнька научил своего нового друга курить, раза два вместе тайком лазили в погреб и пробовали домашнее вино. Прстепенно Лёнька рассказал своему товарищу обо всех жильцах. Подсказал, кому можно доверять, а кого опасаться.
     – У нас во дворе много женщин, – говорил Лёнька, – и они все разные. Те, у которых мужья погибли на фронте – ябеды,  самые вредные и опасные. А у кого мужья капитаны дальних плаваний – те ничего, всегда на мороженое дают. А самая главная у нас во дворе – моя бабушка. Мой дед был геологом, а мой отец тоже геолог, он и сейчас где-то золото ищет.
     – Золото? – удивился Володя.
     – Да, золото.      
      На самом деле, Лёнька рос без отца. Его отец всего несколько раз был в Одессе, поэтому Лёнька видел его всего один раз. Его мать всегда уходила в «партию» с отцом, и тоже не виделась с сыном, поэтому Лёнька жил с бабушкой Соней.
     В первое свое лето в Одессе Володя узнал от Лёньки все, что тот знал о жизни взрослых. А на следующее лето, за год, он здорово отстал от своего нового друга. Лёня уже играл в пристеночку, и ему всегда везло, а у Володи не было денег, и он не умел играть.
     В двенадцать Лёня уже играл на деньги в карты, но все время проигрывал. А в тринадцать Лёнька первый раз поцеловал девочку, соседку Иру. Она на год была старше и, похоже, Лёнька ей нравился. Володя безумно завидовал другу, просил рассказать в подробностях поцелуя. Что делать губами, руками и как сильно надо прижимать к себе девочку, – все это так интересовало Володю, и Лёнька с удовольствием рассказывал интимные подробности.
     В четырнадцать лет друзья впервые увидели похороны, как гвоздями забивают крышку гроба и как потом его закапывают в землю. Хоронили дядю Жору. 
     В пятнадцать лет Лёня влюбился в Люду из соседнего двора, и у них случилось все то, что случается между взрослыми людьми. Через неделю об этом знал весь двор, а Володе об этом рассказала Ира, которая теперь уж без всяких сомнений любила Лёньку, а он ее бросил.
     – Что он в ней нашел? – фыркала Ира, – кривоногая и рыжая. Подумаешь, у нее родители в Москве живут, а сама она, ты только посмотри! Селедка!
     Володя слушал Иру и понимал, что она просто ревнует.
     – Не ревнуй... – однажды осторожно посоветовал Володя, – оставь их.
     – Кто? Я? Мне все равно... – и замолчала.
     Потом, спустя какое-то время, улыбнулась, впилась в глаза Володи и кокетливо спросила:      
     – А ты хочешь попробовать?
     – Чего? – еще не понимая, спросил Володя.
     – Меня попробовать хочешь? – и Ира положила руку на Володино плечо.
     Володя неловко обнял Иру, прижал к себе и поцеловал.
     Это было самое лучшее лето в жизни Володи. Но эта любовь не была долгой. Однажды их застукали на чердаке, и на следующий день все стало известно всему двору.
     – Догулялся, – сказала бабушка Вера, – теперь ты должен жениться на ней!
     Тогда Володя подумал, что бабушка шутит, в четырнадцать лет ведь никто не женятся, но тетя Моня, тетя Шура стали называть его женихом. И тогда Володе становилось не по себе, он краснел и всерьез думал о семейной жизни.
     – Давай поженимся... – сказал он однажды Ире.
     – У тебя еще женилка не выросла! – рассмеялась  Ира.
     И это был первый урок для Володи. Теперь он знал, что женщинам верить нельзя. Правда, Иру он готов был простить и ждать столько, сколько она скажет. Но это было последнее Володино лето в Одессе.
     Родства с бабушкой Верой у Володи никакого не было и, возможно, поэтому ему казалось, что бабушка всегда не очень-то была рада его приезду. А он любил бабушку и весь год с нетерпением ждал лета. Два месяца, ради которых он шел на любые родительские условия. А родители, каждый раз по возвращению сына в Москву, замечали, как Одесса плохо влияет на него. Однажды Володин отец, учитель средней школы, поставил сыну условие: окончишь восемь классов с отличием –  поедешь к морю, а нет – все лето будешь жариться на асфальте в Москве. Володя стал отличником, а родители не догадывались, что в Одессу их сын рвался не ради моря, а к своей первой любви.
     Нелегко ему дались пятерки, но к бабушке Вере тем летом он все равно не попал бы. Печальную новость о ее смерти отец сообщил сыну уже после получения свидетельства об окончании восьми классов, хотя бабушку Веру похоронили еще зимой. Володя понимал, почему ему не сказали о смерти сразу, но на родителей он не обиделся. Воспринял все случившееся, как еще один хороший жизненный урок. Теперь он понимал, что Ира навсегда останется в его памяти первой девушкой и, скорее всего, он никогда больше ее не увидит. Так же, как своего лучшего друга Лёньку и его бабушку Соню.
     В то последнее лето Володя неожиданно для себя понял, что любил баушку Веру не потому, что она жила на берегу моря, нет. Он любил ее за то, что вся ее строгость была доброй и безобидной. Она его никогда не ругала, не ставила никаких условий и ничего не запрещала. От родителей ему частенько доставалось, а от нее – никогда. С родителями ему приходилось хитрить, а с бабушкой – никогда. Для него у бабушки было только два запрета: не ходить без разрешения на море, и не оставаться без предупреждения на ночь ни у кого, кроме друга Лёньки. Во всем остальном была настоящая свобода. Большей свободы Володя в своей жизни никогда не имел, а теперь он понимал, что такой воли у него уже никогда не будет.
     Квартиры бабушки Веры и бабушки Сони были рядом на втором этаже и соединялись общим балконом. В квартире бабушки Веры была идеальная чистота с множеством фарфоровых статуэток на комоде, трогать которые строго запрещалось. В буфете из темного дерева  красовался дорогостоящий чайный сервиз, из которого никто никогда не пил чай. Слева от окна стояло старинное фортепьяно желтого цвета, на котором никто никогда не играл, а в углу стояло кресло-качалка, садиться на которое всем строго воспрещалось.    
     В квартире бабушки Сони порядка никогда не было. Вещей было много, и каждая из них имела свою историю. Во дворе бабушка Соня была, самой уважаемой личностью. Она была вдовой первого геолога во дворе, все остальные были либо вдовы, либо жены капитанов дальних плаваний. Бабушку Соню некоторые даже побаивались. Она никогда не сплетничала, не вмешивалась в разговоры, в чужие ссоры, но когда видела несправедливость, молчать не могла. Хромой дядя Лёша был всегда пьяным и поэтому никого не боялся, шумел, балагурил, но всегда замолкал, когда появлялась бабушка Соня. Соседи нередко просили ее успокоить дядю Лёшу, а когда во дворе появлялся участковый, на разговор с ним всегда звали бабушку Соню. Она имела сильный, несгибаемый характер, поэтом казалась беспощадной и жесткой, хотя доброты в ней было куда больше, чем жестокости.
       Володя любил бывать в квартире бабушки Сони. Там, среди множества вещей всегда можно было обнаружить что-то невиданное, незнакомое, а главное – все можно было трогать, все превращать в игрушку, кроме одной вещицы. Той самой, к которой руки тянулись сами. Это был  красивый, размером в футбольный мяч, камень-минерал, который всегда лежал на высокой тумбочке у окна. В солнечный день камень светился всеми цветами радуги, сверкал, переливался и казался то прозрачным, то зеркальным, а то наполненным внутри необычными, никогда не повторяющимися узорами, похожими на горы. С тыльной стороны у камня возвышались малахитовые сталактиты, и вечером, когда лучи солнца отражались от малахита, камень превращался в сказочный замок. Необычайные краски пробуждали воображение, и казалось, камень увеличивался до размеров многоэтажного дома. Но бабушка Соня запрещала даже близко подходить к камню.
     – Это, Лёня, единственная память о твоем дедушке, – с тяжелым вздохом говорила бабушка, – не трогай руками, он очень хрупкий, одно неосторожное движение, и он может рассыпаться на мелкие кусочки.
     Иногда бабушка относила камень в ванную комнату и мыла его с мылом. И вот однажды, выходя из ванной, бабушка не удержала камень, он упал и разбился на несколько частей. Это было большое горе. Но бабушка Соня не долго огорчалась, и продала эти осколки, да так удачно, что смогла купить Лёньке настоящие кожаные боксерские перчатки и велосипед «Орлёнок». Потом несколько раз приходили милиционеры, и бабушка подолгу с ними о чем-то разговаривала.
     – Зачем они приходили? – спрашивал Лёня бабушку.
     – Да, делать им нечего, вот и ходят... – отмахивалась бабушка, но Лёнька не унимался. Володи тоже было интересно, почему милиция заинтересовалась бабушкой Соней сразу после продажи осколков камня.
     – Это как-то с камнем связано? – спрашивал Лёня бабушку.
     – Нет-нет, что ты, – отвечала бабушка и улыбалась, а потом, как бы пытаясь поменять тему, продолжала:
     – Сегодня вечером я вам расскажу историю этого камня.
     Володя любил ее рассказы, поэтому с нетерпением ждал наступления вечера. Он даже, чего раньше никогда не делал, предупредил бабушку Веру, что останется ночевать у Лёньки. У Володи оставалось еще несколько дней до возвращения в Москву, он уже строил планы на следующий год и, конечно, не мог знать, что это будет его последняя встреча с бабушкой Верой и с бабушкой Соней.
     – Твой дедушка, Лёня, был геологом, – начала бабушка Соня, – известным геологом. Когда мы с ним познакомились, он был студентом императорского университета, но уже ходил в экспедиции. Его первая партия длилась три года. Через три года, когда он вернулся, Лёниному дяде Боре исполнилось два года. Скоро он опять ушел с партией в тайгу, а когда вернулся, Лёниной матери было уже четыре года. Профессия геолога наполнена не только романтикой, там и опасность есть, да и мужество у геолога должно быть. Последняя экспедиция была долгой, да и война была, поэтому, когда твой дедушка вернулся, дядя Боря уже тоже был геологом, а твоя мама, Лёня, вышла замуж за Бориного друга, тоже геолога. Они тогда все вместе ушли в экспедицию. Твоя мама вернулась раньше с тобой маленьким на руках... – бабушка погладила Лёню по голове и улыбнулась. А Володя представлял, как геологи идут по тайге, как дождь хлещет их обветренные лица, как раздуваются их плащи. И, конечно, он еще не понимал, о каких геологах рассказывала бабушка Соня.
     Володя с Лёнькой с нетерпением ждали, когда в рассказе появится камень, но бабушка не спешила. Подолгу задумывалась и молчала. Тогда Лёнька не выдержал и спросил:
     – А камень? Ты о нем ничего не рассказала.
     – Как не рассказала? Я же все это время только о нем и рассказывала. Это единственная память о твоем дедушке.
     – Но откуда он взялся?
     –  Откуда? – как бы сама себя спросила бабушка и задумалась, а потом продолжила:
     – Однажды твой дедушка не вернулся из экспедиции. Вместо него пришли его друзья, тоже геологи, вот они и принесли этот камень. Сказали, что их товарищ и руководитель партии погиб в тайге, а этот камень он просил передать мне на память о нем.   
     Жизнь идет, а годы летят. Володя вырос, отслужил Армию и поступил учиться в МГУ на юридический факультет. Учиться ему было интересно. А однажды он попал в музей криминалистики. В одном из залов его привлекла фотография минерала, того самого камня, которым он в детстве любовался в квартире Лёнькиной бабушки. Конечно, он и раньше, с возрастом, понял, о каких геологах рассказывала бабушка Соня, но настоящую историю этого камня Володя узнал только в музее. Камень был украден из министерства геологии неизвестными ворами. При задержании подозреваемых был убит известный в преступном мире одесский вор, а камень с тех пор бесследно исчез. Володе захотелось разыскать Лёньку. Поиски не заняли много времени.  Его друг детства пошел по стопам деда и стал потомственным геологом.






                13. Эмигрант




     Несколько слов из английского языка Роману не смогли помочь, и тогда в ход пошли руки, ноги и другие части тела, которыми он ловко изображал самолеты, города, профессии и даже деньги. Выглядело все это смешно, но его, как ему казалось, понимали. С горем пополам он нашел таксиста, который избавил его от мучений и с комфортом довез до Манхеттена. Отдавая своему избавителю пятьдесят долларов из двухсот, которые разрешено было поменять перед вылетом, Роман называл таксиста грабителем и поливал его страшным русским уличным матом.
     Жалко было не пятидесяти долларов. Неожиданная расплата за короткое удовольствие четвертью всех имеющихся денег вселяла страх перед завтрашним днем и казалась Роману несправедливой, а защищаться, кроме мата, ему было нечем. Американские таксисты – народ бывалый, выдержанный. Их оскорбляют, матерят на всех языках мира, а они все терпят, но деньги получают. Роман подумал, что если и дальше так пойдет, то выжить будет сложно. «Надо во что бы то ни стало, любым путем восполнить утраченное!» – приказал он себе и стал вспоминать многочисленные напутствия бывалых выездных русских, выслушанные им перед самым отъездом, но ничего полезного так и не смог припомнить. 
     На другой стороне улицы он увидел ресторан с непонятным названием «INTRAMUROS». Несколько раз, повторяя слово «работа», показывая свои руки, постукивая указательным пальцем себя в грудь, он вызвал интерес у высокого парня с узкими, как у китайца, глазами. Узкоглазый говорил быстро и, как Роману показалось, не на английском языке. Поэтому он вдвойне ничего не понимал и только кивал головой. 
     Пройдет много лет, и Роман навестит свое первое место работы в Америке. Он узнает, что тот самый высокий парень – хозяин ресторана, вьетнамец, много лет назад приехал в Америку с каких-то островов, и за все это время так и не смог освоить английский язык. Всем заведовала его жена американка, необыкновенная красавица, похожая на японку, но как выяснилось, тоже азиатка, уроженка филиппинских островов. 
     А сейчас вьетнамец дал ему работу на кухне. Засучив рукава светлой, поплиновой  рубашки, Роман три часа мыл посуду, потом полы. После этого хозяин усадил его за стол и накормил. За столом в результате долгого разговора на языке, понятном только им двоим, выяснилось, что Роман из Москвы, и ночевать ему негде. Вьетнамец заплатил ему тридцать долларов и провел в подвал, где среди ящиков, картонных коробок и пластмассовых ведер стоял кожаный диван, вселявший радостную мысль об отдыхе в горизонтальном положении. Однако настроение испортилось сразу же, как только хозяин закрыл дверь подвала. Услышав лязганье дверных засовов, Роману стало не по себе. Эти звуки напомнили ему тюремные камеры, в которых ему по долгу службы приходилось иногда бывать.
     Роман подумал, что хозяин ресторана случайно, в спешке, запер подвал, позабыв о нем, поскольку закрытое помещение без туалета и воды не оставляло никакой надежды в случае даже самой простой необходимости. Но, покорно восприняв ситуацию, как безвыходную во всех отношениях, он тут же вспомнил солдатскую гауптвахту. Там их, нарушителей воинской дисциплины, человек по восемь закрывали на ночь в камере без туалета и воды, и если кому-то становилось невмоготу, то более страшную пытку в тот момент придумать было сложно.
     Когда-то Роман прошел через многое, но это было давно, и он уже привык к мысли, что все самое страшное в его жизни осталось позади, а тут такое. Он пытался успокоиться, убедить себя, что единственно правильное решение – забыться и уснуть. Но сделать это оказалось ни так-то просто.
     «А что если с хозяином что-то случится? Ну, скажем, попадет в больницу и не сможет завтра выпустить меня наружу?» – не отпускали Романа тревожные мысли.
     И все же он выключил свет и, укрывшись плащом, принялся уговаривать себя уснуть.
     «Если ты, здесь, в Союзе не смог ничего добиться, то там, в штатах, тебе делать нечего!» – вспомнились ему слова сотрудника посольства, прожившего в Америке несколько лет.   
     «Ко мне это не относится! Я в Союзе смог добиться всего, чего хотел. Так что все в порядке! Мне есть, что здесь делать!» – успокаивал себя Роман. 
     Усталость брала свое, ни о чем не хотелось думать, и он, успокоившись, начал засыпать. Гробовую тишину нарушали еле слышные где-то рядом шорохи. Роман вскочил и включил свет, но сразу не понял, что это было. Большие темно-коричневые жуки при свете разбежались в разные стороны. Выключив свет, он прислушался в ожидании шорохов. Долго ждать не пришлось, и он снова включил свет. Все повторилось, как и в первый раз. Один жук, величиной в большой палец, замер на белой стене. Роман подошел ближе. Хорошо разглядев насекомое, он обнаружил сходство с московским тараканом, однако здесь некоторые тараканы-гиганты достигали размера мышонка или лягушонка. Сон пропал напрочь. И только под утро двенадцатичасовой перелет и усталость дали о себе знать, Роман провалился в сон. Очнулся он от знакомого звука дверных засовов.
     Поднявшись наверх, он увидел вчерашнего парня и молодую красивую женщину, напомнившую ему покорную героиню из японского фильма. Но когда героиня открыла рот, Роман понял, что будет совсем не так, как в кино. Японка оказалась земной, очень земной женщиной. Теперь она напоминала ему тех пухленьких, самодовольных базарных баб, которых легко было встретить в любом московском гастрономе. Роман не понимал ничего из того, что японка, размахивая руками, объясняла по очереди то ему, то рядом стоящему парню. Виновато опустив голову, парень старался что-то вставить между ее фразами, видимо, пытаясь объяснить ситуацию, но каждый раз успевал только открыть рот, вздрогнуть и с досадой развести руками. Роман чувствовал, что причиной скандала был он. И не ошибся. Когда, как будто все было высказано, женщина, подталкивая Романа своей белой изящной ручкой в спину, выпроводила его за дверь.
     Оказавшись на улице, он почувствовал себя свободным и даже счастливым, спасенным. После ночи, проведенной с тараканами-монстрами, глядя на разъяренную женщину, он представлял, что она вот-вот превратится в чудовище с клыками и набросится на него. Нащупав в кармане плаща пачку «Явы», он остановился, поставил на парапет свой портфель и закурил. Роман не представлял тогда, как смешно он выглядел. Не умытый, не причесанный, но в дорогой помятой одежде офисного работника – он явно выделялся среди прохожих. На его небритом, но довольном лице блуждала улыбка счастливца, которого только что выпустили из вытрезвителя или который, наконец, сбежал от сварливой жены.
     Стояло солнечное утро середины марта, его первое утро в Америке. Настроение было прекрасным. Не имея ни одного знакомого, ни одного номера телефона и ни малейшего представления, в какую жизнь он попал, Роман все равно чувствовал себя счастливым, чувствовал, что выбор сделан правильный. Интуиция подсказывала ему, что он в правильной стране, где все будет зависеть только от него самого.
     Правда, чувство свободы и гордости за свои самоотверженные поступки очень скоро сменились желанием умыться, почистить зубы и побриться. Еще вчера он не представлял, что такие, казалось бы, мелочи могут доставлять столько неудобств и превращаться в неразрешимые проблемы на пути к заветной цели.
     «Какая, оказывается, это важная вещь – нормальные человеческие условия жизни. Устроенный быт – начало всех начал!» – подумал Роман и расстроился. 
     Он, авантюрист, любитель экстремальных ситуаций, хранил в своей памяти богатейший опыт выхода из всяких жизненных трудностей, знал правила и условия выживания в нечеловеческих условиях. А сейчас он, растерявшись, пытался отыскать в своем багаже знаний хоть что-то подходящее к ситуации, в которой оказался.
     «В лесу, в пустыне, на необитаемом острове, да где угодно, я бы даже не сомневался, что надо делать. А здесь? Выходит, выжить среди людей намного труднее, чем, например, в глухом лесу, где не ступала нога человека... А в окружении цивилизованных людей, таких как я, похоже, ожидает смерть! Им, всем обеспеченным, даже ничего делать не надо! Просто, не обращать внимания на меня, и я, рано или поздно, сам помру из-за отсутствия быта!» – про себя разговаривал сам с собой Роман.
     «А куда идет выгнанный из дома муж?» – спросил он себя и перебрал все доступные обители для несчастного. Ничего не подошло.
     «Предположим, я после десятилетнего заключения. Куда податься? Нет, там милиция не даст пропасть. Тоже не подходит. Значит, остается – другая планета. Да, это самое подходящее. Людей вокруг много, а толку от них никакого, по-русски никто не бельмеса. Ходят кругом, смотрят, все такие разные и улыбаются. Но почему? – Роман осмотрел себя, нет ли чего смешного в его одежде. – Вроде бы нет, одежда как одежда... А чего ж они все улыбаются? Может, у них какой-нибудь праздник сегодня... национальный? Ну, пусть себе празднуют, а мне надо решать свои проблемы!»
     Перебирая все возможные варианты выхода из внезапно сложившихся трудностей, он ничего подходящего найти так и не смог. Но неожиданно в голове мелькнула мысль о московских бомжах.
     «Бомж! Как он борется за жизнь? Впрочем, какой бомж за нее борется? Нет, я не бомж!» – однако эта мысль оказалась для него спасительной.
     – Вокзал – родной дом для бомжей! Дом! А в доме должны быть все удобства! – тихо бормотал себе под нос Роман. – Вокзал! Конечно же, вокзал!
     Он не мог знать, что на другой планете вокзалы не такие, как в России, и для бомжей там достаточно негостеприимная обстановка. Поэтому он, посчитав, что проблема решена, на радостях явно поторопился приставать к прохожим, имитируя гудок паровоза, изображая движение поезда и по слогам по-русски произнося слово «вокзал».
     К счастью, вокзал оказался недалеко, всего в часе ходьбы. В туалете Роман частично привел себя в порядок, даже смог поменять рубашку, но не удалось побриться. Вилка электробритвы не подошла к здешним розеткам, да и напряжение, как выяснилось, не то. Он вспомнил нехорошим словом своих консультантов, знатоков Америки в России, которые, как оказалось, не знали элементарных вещей.
     Потратив десять долларов на пакет с одноразовыми бритвами и завтрак в привокзальном «общепите», Роман решил посидеть в зале ожидания и подумать, что делать дальше. Но удобное, мягкое кресло овладело им и моментально перенесло в прекрасный, уютный мир сновидений.
     Приятный и красивый сон неожиданно прервался шумом, похожим на одиночные выстрелы. Это были не выстрелы. Тишину зала ожидания нарушили привокзальные полицейские, создавая невероятную суматоху своими криками и стуком. Они ходили по залу с черными палками и стучали ими по поручню кресел всех тех, у кого были закрыты глаза, и при этом громко, как в казарме, что-то выкрикивали.  Дремавших на скамейках оказалось так много, что весь зал вдруг зашевелился, загудел и стал напоминать галеры древнеримских кораблей. Роман не совсем понимал, что бы это могло означать, но действия полицейских  ему представились оскорбительными. Чистенький, сверкающий зал ожидания на его глазах преображался. А когда полицейские приблизились к его скамейке, ему показалось, что еще чуть-чуть, и ему сейчас достанется за все сразу. И за то, что в тайне от всех не хочет возвращаться в Россию, и за то, что использовал привокзальный туалет, как свой собственный, и за тот сладкий сон, которым он нарушил незнакомый ему общественный порядок. В какой-то миг он вдруг почувствовал себя чужим, не принадлежащим к этому миру человеком, инопланетянином, с которым можно обращаться с помощью палки, а зал ожидания представился ему чем-то вроде помещения для этих неземных существ... Он встал и вышел на улицу.
     Роман шел и думал, что ему, как приезжему, человеку с другой планеты, поведение полицейских и должно было казаться излишне жестоким, бесчеловечным.
     «Конечно, в каком-нибудь московском привокзальном зале ожидания этого не могло быть. Это же зал, где люди сидят и маются в ожидании. Ну, ладно я... А они, все остальные, разве они не понимают этого?» – возмущался Роман и неожиданно обнаружил, что шум стоял повсюду.
     «Какой шумный город, никогда бы не подумал, что американцы такие шумные люди...» – удивился он и, как бы сомневаясь в своих догадках, огляделся вокруг.
     От стоящих в пробке такси улица казалась желтого цвета. Она надрывалась  сигналами автомобилей, сиренами пожарных, полицейских машин и просто криками. К этим звукам, казалось, невозможно было привыкнуть. Гул  доносился с перекрестков, с соседних улиц и, похоже, стоял над всем городом. Заполненные людьми тротуары гудели, как театральный зал перед началом представления. Только изредка в этот шум врывался громкий дружный хохот негров, которые стояли толпами у подъездов домов. Незнакомая жизнь улицы выглядела странной, и для неискушенного наблюдателя казалась непонятной, окутанной вековыми тайнами города. Роман не понимал, почему замерло движение всей улицы, почему водители, отчаянно сигналят, когда никто, никуда не намеревается ехать, и почему негры собираются вместе, кричат друг на друга, ругаются, а потом все вместе громко смеются.
     «Да, шумные люди и шумный город... – определил для себя Роман. – Все какие-то нервные, дерганные и улыбаются, как-то странно, беспричинно, как дураки. А вот полицейские ни на кого не похожи, не улыбаются, выглядят умными, знающими всё заранее. Неужели везде у них так, и все они такие смешные, ненормальные. Как же я здесь жить-то собираюсь? – задумался Роман. – Того и гляди, сам таким же стану! Да, браток, не пей из копытца... – и, расстроившись, он прикурил сигарету».
     Роман шел по незнакомым улицам незнакомого города, куда глаза глядят. По пути он заходил в магазины, рестораны и, придерживаясь вчерашнего способа общения, просился на любую работу. Кто-то отвечал не думая, сразу, по несколько раз произнося «но-но-но-но», и тогда Роман быстро исчезал. Эти звуки напоминали ему детскую игру в войну, в которой также настойчиво трещали мальчишеские  автоматные очереди. Кто-то начинал долго и любезно объяснять, почему ему не нужны работники, во всяком случае, так понимал Роман. В этой ситуации он внимательно, понимающе кивая головой, выслушивал все до конца, пожимал плечами, несколько раз в знак согласия, выдавливал из себя  полюбившееся ему слово «окэй» и тоже уходил.
     «В первом случае все ясно. Нет – оно, наверное, на всех языках – нет. Любому дураку понятно, что такое «но»... – рассуждал он, каждый раз захлопывая за собой дверь. – А вот, что они пытаются объяснить мне, непонятно. Вдруг, они мне объясняют, что я должен делать и когда надо начинать работу. Все проблемы от незнания языка. Надо искать переводчика. Кого угодно, любого, кто мог бы помочь понять, что со мной происходит? – решил для себя Роман».
     Так, безрезультатно бродя в поисках работы по городу, к вечеру он оказался в районе десятой улицы и первой авеню, в небольшом парке, где было многолюдно, весело, и не так шумно, как на улицах. В некоторых местах в железных бочках жгли дрова, дым от которых стелился по всему парку и своим запахом напомнил Роману московскую весну, когда на субботниках жгли прошлогодние листья. Он сел на свободную скамейку у самого входа в парк и с удовольствием наблюдал за всем происходящим. 
     Человек десять бездомных громко и весело что-то обсуждали, постоянно взрываясь дружным хохотом. Ему показалось, что они его тоже заметили. В глубине парка он увидел, как кто-то, расстелив на лавке одеяла, устраивался на ночлег. Конечно же, он приехал сюда не для такой жизни, но в данный момент Роман посчитал бы за счастье прямо здесь, на лавке, укутаться в одеяло и выспаться. Ему много раз приходилось спать под открытым небом в лесу, в пустыне, даже в лодке на морских волнах, поэтому мысли о ночлеге его не пугали, а одеяло не помешало бы. Но мысль о переводчике была главной, она отвлекала и прогоняла сон. Роман полагал, что важнее переводчика для него ничего быть не может, совершенно не предполагая, что завтра или еще через день он превратится в настоящего бомжа, и никакой переводчик помочь ему уже не сможет.
     А сейчас его глаза закрывались от усталости, и бороться со сном не было никаких оснований. Решив, что лучшего места ему все равно не найти, он положил под голову свой портфель и закутался в плащ. Перед тем как заснуть, ему вдруг вспомнилось, что с самого утра он ничего не ел. От этой мысли у него «засосало под ложечкой», но спать, видимо, хотелось больше, чем есть.
    «Вставать, искать, – пронеслось у него в голове, – а если не вставать, не искать – деньги сберегу, все-таки один день жизни... Может быть, какой-то один день и станет для меня решающим? – подумал он и заснул».
     Сон второй ночи в Америке, хоть и на улице, в отличие от первой, оказался сладким и долгим. Во сне к нему вернулись приятные ощущения комфортной, беззаботной жизни, снившиеся в зале ожидания вокзала. Он даже чувствовал, что теперь может безнаказанно наслаждаться теми сладостными  видениями, которые непривычно дерзко прервали привокзальные полицейские.
     Роман проснулся под утро от холода. Под головой вместо портфеля лежала огромная, толстая телефонная книга, а на правой ноге не хватало сапожка, в котором имелся потайной карманчик, где он спрятал драгоценные долларовые бумажки. Он вскочил с лавки, ощупал боковые карманы и, вздохнув,  успокоился.  В карманах все было на месте: документы, обратный билет и случайно положенные в карман десять долларов.
     – Обокрали! Черномазые педерасты!  – достаточно громко, вслух произнес Роман и посмотрел в сторону шайки бездомных.
     «Как же я теперь без сапожка, без портфеля, без сигарет? Вот пидоры! Кокой мне теперь переводчик, какая работа?» – и неожиданно опять вспомнил, что уже почти сутки, как во рту ни маковой росинки.
     Роман любил произносить слово «педераст» по-своему, считая его одним из крепких ругательств, и никак не предполагал, что по-английски это слово звучит так же, как и по-русски. К тому же, в Америке за этим словом, ни то, чтобы скрывается, а бушует вполне определенный образ жизни миллионов таких же людей, как и все остальные. Поэтому для него долгое время будет загадкой, почему американцы не реагируют на такое оскорбление, не обижаются, а некоторые подолгу, не скрывая своего сожаления, объясняют, что им в жизни повезло меньше, чем голубым, и по секрету признавались, что для них такой стиль жизни не подходит. Такие откровения заставят Романа поверить, что у всего мужского населения однажды была возможность попробовать друг друга и сделать выбор, не говоря уже о девочках. Иначе, не попробовав, как бы этот образ жизни им не подходил бы?
     Обойдя весь парк в одном сапожке, Роман, отчаявшись, снял уцелевший сапог и выбросил его в урну. Через минуту он наблюдал, как грязный, вонючий негр радовался  находке, доставая его сапог из урны. С предчувствием удачи, негр опрокинул урну на асфальт и, азартно перебирая мусор, пытался найти другой сапожек.
     – Ищи! Ищи, скотина!»  –  пробурчал себе под нос Роман, косясь в сторону негра.
     Негр переворачивал одну урну за другой и, наконец, нашел второй сапог. Роман, не успевая вникать в особенности американского образа жизни, тоже обрадовался, но не за негра, а за себя. На радостях он вскочил  со скамейки и рванулся к негру. 
     Объяснить, конечно, Роман ему ничего не мог, поэтому, показывая указательным пальцем на свои ноги и на сапожки, пытался доказать негру свои права на его находку. Старый, насквозь пропитанный помойкой негр, внимательно, терпеливо слушал, и казалось, что он все понимает и даже, вроде бы, тоже рад за Романа. Но когда он протянул руку, чтобы взять свои сапожки, негр неожиданно начал так громко кричать, что через минуту все бездомные обитатели парка окружили их плотным кольцом. В подобной ситуации даже бесстрашный Роман почувствовал себя в опасности.
     В какую-то минуту Роману показалось, что негр просто хочет получить награду за находку, а толпа его поддерживает. Тогда он тоже не выдержал и на русском языке, упоминая их черномазую мать, объяснил толпе, что прошлой ночью они обокрали его. А потом привычным жестом показал им комбинацию из двух рук объясняющую, что они получат от него вместо денег, опять же, не понимая, что этот жест очень распространен у американцев. 
     Толпа, без всякого сочувствия, заволновалась и, как показалось Роману, готовилась расправиться с ним.  Тогда он достал из бокового кармана последнюю десятидолларовую бумажку и снова красноречиво, по-русски объяснил, что больше денег нет, и это все, что у него осталось на жизнь в незнакомой ему райской стране. Увидев деньги, толпа немного успокоилась, бездомные переглянулись, решив, что этого не достаточно за такие красивые сапожки. Тогда Роман вывернул карманы и выгреб из них всю мелочь. Бездомные снова переглянулись и на этот раз решили спор в пользу Романа, видимо, поняв, что это все, что он может дать им.
     Выкупив свою обувь, Роман первым делом, не обращая внимания на толпу, проверил тайник. Как ни странно, но деньги оказались на месте. Толпа, еще наблюдавшая за ним, снова заволновалась.
     – Да пошли вы... Вам и этого не надо было давать. Сначала научитесь грабить, мразь черномазая! – громко и твердо, по-русски, парировал недовольство толпы Роман.
     Он обулся и, разорвав окружающий его живой круг, вернулся на свою лавочку, а бездомные, как будто что-то поняв из его русского языка, еще долго спорили, изредка показывая пальцем в ту сторону, где сидел новенький обитатель парка. Роман гордился собой. Но стоило ему только вспомнить о портфеле, как чувство победителя мгновенно исчезло. Хотя самое ценное, что было в портфеле, это несколько пачек сигарет, зубная щетка и купленные вчера одноразовые бритвы.
     Успокоившись, он вышел из парка и уже налегке отправился на поиски работы. Неожиданно на первом же перекрестке он с радостью поднял смятую пачку Явы, потом другую, еще и еще.
     – Вот твари, ну, не нравится и не надо, ну, а мять-то зачем! – произнес он вслух, обращаясь то ли к грабителям, то ли ко всей нации, и разложил смятые пачки сигарет по карманам.
     Не хватало только двух пачек.
     «Значит, грабителей было двое!» – неизвестно отчего неожиданно решил Роман.
     День пролетел очень быстро и безуспешно. Остановиться в гостинице он не решился. Дорого. Поэтому, не чувствуя под собой ног, он вернулся в злополучный парк, где его неожиданно радушно встретили постоянные обитатели. Тот самый негр, что выпросил за находку вознаграждение, подошел к нему и протянул маленький пластиковый стакан с водкой.
     Роман, как говорится, не хотел обижать человека и выпил, потом еще раз не обидел, и так пропустил несколько стаканчиков. Водка ему показалась качественной. Он еще не знал, что водка – это единственный продукт, дающий калории человеку, живущему на улице, хотя в водке он толк знал. После нескольких стаканчиков ему стало уже не так тяжело и одиноко, но его мучила совесть, что пьет он все же на халяву. Тогда он купил бутылку водки, после которой стал уважаемым и полноправным обитателем парка.
      На утро он проснулся от полицейских сирен, противно взвизгивающих где-то рядом. Сирены разбудили всех бездомных. Некоторые из них вставали и громко выкрикивали в сторону визжащих полицейских машин американские матерные слова, и полицейские слышали это. Роману стало страшновато.
     «А вдруг сейчас полицейские устроят проверку документов?» – испугался он и посмотрел на ближайший выход из парка.
     Этим утром ему первый раз захотелось домой, под душ и горячего чая. Вспомнив вчерашнюю пьянку, он, как ни странно, не пожалел ни о потерянном времени, ни о потраченных деньгах. Он чувствовал, что такое общение помогает ему лучше понять, в какую жизнь он попал, и что с ним может произойти в будущем. Например, вчера он узнал, что для американцев он не из России, а из «Раши», и в имени его ударение падает не на «а», на «о». Потом выяснилось, что его имя американцы выговорить не могут, но кто-то из мексиканцев, зная перевод его имени, подсказал, как теперь к нему надо обращаться. Казалось, каждый из новых знакомых произнес его новое имя, но потом кто-то назвал его Ромом, и все возбудились. Этот вариант клички больше пришелся по душе бездомным. Теперь все его называли Ромом.
     Смуглый невысокий эквадорец сунул ему прямо под нос большой бумажный стакан с кофе и аккуратно отрезанную половину большого бублика с соблазнительной белой прослойкой внутри.
     – Си–си, ю–ю, ням–ням! – как можно вежливее предложил эквадорец.
     – Спасибо, амиго. Хороший ты парень, только вот мне дать тебе нечего. –  Произнес Роман и отпил глоток горячего кофе.
     – Вкусный! Спасибо! – вежливо выговорил Роман, а эквадорец, как бы понимая его, улыбнулся и буркнул что-то по-испански.   
     «Интересно, где они его заваривают? – удивляясь, подумал Роман, разглядывая стакан. – Очень душистый и свежий кофе! – снова поразился и обнаружил, что кофе пили все обитатели парка».
     Так прошло несколько дней. Деньги были потрачены. Сигареты бомжи выкурили за два дня. Исчезала и надежда. 
     Последние дни марта выдались солнечные и теплые, поэтому Роман смог искупаться в парке под не закрывающимся краном. Однако запах несвежего нижнего белья и грязной одежды  оставался,  поэтому из парка на поиски работы он уже не выходил. Каждый день, нащупывая в боковом кармане обратный билет и паспорт, он уже ни на что не надеялся. Оставалось только распрощаться с бездомным братством и пешком отправиться в аэропорт, пока обратный билет был еще действительным.
     Наступил последний день.   
     «Если сегодня ничего не произойдет, то рано утром следующего дня отправлюсь через весь город в аэропорт, иначе могу опоздать на обратный рейс, и тогда бездомная романтика  будет моим уделом до конца жизни...» – решил он с самого утра.
     Роман уже давно не ожидал ничего хорошего от Америки, но возвращаться все равно не хотелось. Не потому, что боялся глупого положения, в которое он попадет после возвращения. Страна ему понравилась. Он даже почувствовал себя другим человеком, а все  свои неудачи он посчитал мелкими, незначительными. Ему казалось, что не хватало толчка, какого-то первого правильного шага, которого без английского языка он видеть не мог. 
     Он на секунду представил  свою встречу в аэропорту со старшим  группы и остальными «борцами за мир» в том виде, в котором он сейчас находился.  Впрочем, он мог только догадываться, как он выглядел. В зеркало в последний раз он смотрелся на вокзале почти две недели назад. На самом деле, на нем была очень дорогая одежда, и это было заметно. А если бы поменять рубашку с галстуком и почистить сапожки, то его одежда могла бы снова приобрести подобающий вид и подошла бы любому  преуспевающему юристу или биржевому брокеру.
     В руки попалась польская газета. Он повертел ее в руках и аккуратно положил на скамейку. Ничего не хотелось, голова была занята только одним – возвращение в Москву!
     «Что-то я делаю не так. Все делаю не так. А как надо? Как?» – время от времени терзал себя вопросами Роман.    
     Рядом на скамейку сел пожилой человек.
     – Полиш? – обратился он к Роману.
     – Рашен! – по инерции, твердо и уверенно, не поднимая головы, без всякого желания говорить, ответил Роман.
     – Русский? – неожиданно, первый раз за все это время услышал он русское слово.
     – Да, русский, а вы говорите по-русски? – с восторгом моментально отреагировал Роман, повернувшись лицом к незнакомцу. Внутри все содрогнулось, ему показалось, что настал тот самый момент, которого он так долго ждал.
     – Совсем немного. Я поляк и учил русский в школе, когда был маленьким, потом меня привезли сюда, поэтому мало что помню. Но сейчас я хочу вспомнить то, что знал, потому что собираюсь поехать в Польшу, а потом в Москву.
     – Вы из Польши, – разочарованно протянул Роман, скривил губы, покачал головой и отвернулся, – а русский у вас хороший, можно смело ехать в Москву.
     Роман опустил голову, но тут же, как будто что-то вспомнив, торопливо снова перевернулся лицом к незнакомцу.
     – А у вас нет тут русских знакомых?
     – Нет, я жил в Чикаго, а здесь не так давно...
     – Я ищу работу, – перебил его Роман, – а английского у меня нет. И вот мне показалось, что если бы я встретил кого-нибудь из русских, он мне мог бы помочь, хотя бы советом, – и снова опустил голову, понимая бесполезность своих объяснений.
     – В этом районе нет русских. Где-то здесь, недалеко от этого парка, я видел украинский банк...
     – Я туда заходил. Это только название. Там никто не говорит ни по-русски, ни по-украински... – с горечью в голосе заметил Роман.
     – Здесь в парке, – поляк как будто что-то вспоминал – да, конечно, здесь, в этом парке несколько раз я встречал людей, которые гуляли с собаками и громко ругали их по-русски, значит, они живут где-то неподалеку.
     Роман, не надеясь услышать что-то новое, кивал головой.
     – Собаки у них очень заметные, – продолжал поляк, – два маленьких бульдога. Один такой уродливый, на коротких ножках, белый с черными пятнами, походкой напоминающий крокодила. Другой поменьше, весь черный. Смешные собаки.
     Романа этот вариант уже не интересовал. Он слушал терпеливо только из-за уважения к собеседнику, хотя с большим удовольствием поговорил бы о других своих проблемах. Но поляк, посмотрев на часы, заторопился, и Роман даже не успел попросить его, чтобы он иногда заходил в парк. С другой стороны, теперь это было ни к чему, завтра рано утром он должен покинуть это место и распрощаться с негостеприимной Америкой.      
     Хотя, если судить только по бездомным, американцы неплохие люди и не такие уж негостеприимные. Они очень быстро подхватили русский мат и, как казалось Роману, даже немного начали понимать русский язык. Во всяком случае, каждый раз, когда он рассказывал им анекдот на русском языке, они всегда смеялись в нужном месте.
     После обеда Роман уже решил собираться в дорогу. Многонациональное, разноцветное бездомное население парка полюбило его и искренне не хотело с ним расставаться. Тем не менее, бомжи помогали ему собрать все необходимое в дорогу. Сберегли какие-то продукты, запаслись водой в бутылках и даже собрали кое-какие деньги. Кто-то дал кусок сушеной ковбойской колбасы, кто-то пачку салфеток, кто-то свежий бублик. А тот самый негр, из-за которого, как несправедливо считал Роман, начались все его беды, вручил ему карту метро с отмеченной карандашом нужной станцией и жетон для входа в подземку. Это был самый ценный подарок, который на три четверти сокращал пешеходный путь. Кто-то предложил по такому случаю скинуться на водку. У Романа уже давно не было денег, а выпрашивать у прохожих, как это делали все остальные, он боялся. Боялся привыкнуть и опуститься окончательно.
     На водку деньги находятся неизвестно откуда, кстати, так же, как и в России. Собралась большая компания. Бомжи умеют веселиться, этого у них не отнять. Видимо, в их положении по-другому нельзя. Тоска, как болезнь, может уничтожить очень быстро, вот они и заставляют себя быть веселыми.
     В самый разгар веселья откуда-то издалека  до Романа донеслась родная русская речь. Сначала он не придал этому значения, потому что здесь ему часто слышались русские слова. Но, вспомнив рассказ поляка, он пробежал глазами по парку и увидел, как на другой стороне парка мужчина, удерживая на поводке двух маленьких собак, не стесняясь, громко и убедительно поливал их матом. Роман одним глотком допил содержимое пластикового стакана и через весь парк пробежал по газонам, догоняя собачника.
     – Я прошу прощения, вы говорите по-русски?
     – Говорю, а что?
     – Наконец-то, вы первый русский, которого я встречаю.
     – Ну, и что дальше?
     – Понимаете, я приехал сюда уже две недели назад. У меня здесь ни знакомых, ни родных...
     – Короче! У меня мало времени, хозяин считает каждую минуту.
     – Понял! Две недели я пытался найти работу и безуспешно. И не могу понять, почему. В первый день, день приезда, нашел очень легко и с тех пор, как проклятый...
     – Короче, нужна работа? – прервал его собачник.
     – Ну, да!
     – Это тебе надо к боссу. Вот там, видишь, светлая вывеска. Это русская баня. Хозяин тоже русский. У него много русских работает. Сейчас мест свободных нет, но поговори, может быть, возьмет.
     Роман собрался было проследовать за собачником до бани, но тот запретил ему идти за ним и объяснил, что лучше придти после него, спустя некоторое время, а также предупредил, чтобы хозяину об этой встрече он не говорил ни слова.
     Баня оказалась в двух шагах от парка. «Русские и турецкие бани» – так сообщала вывеска, под которой Роман в поисках работы, по меньшей мере, дважды в день проходил мимо.
     Хозяин, иммигрант из Ленинграда, расспрашивал Романа нехотя, не интересовался его ответами и, похоже, совсем не собирался нанимать его, но как только узнал, что он из Москвы, мастер спорта, да еще и юрист по образованию, заинтересовался. Особенно его удивило слово юрист. Хозяин бани, даже как будто испугался. Осмотрел Романа с головы до ног, подумал, помычал себе под нос.
     – Хорошо, посмотрим... Будешь у меня... Ну, как это называется... Как у генерала зовется тот, кто сапоги чистит, все убирает, лошадь запрягает...
     – Денщик? – подсказал Роман.
     – Вот-вот, денщик. Платить я тебе буду... – и снова задумался, замычал. Потом заговорился с кем-то и нехотя вальяжно продолжил. –   Так вот, платить я тебе пока не буду, одну неделю. Потом посмотрим. Спать можешь здесь, в бане, наверху, на массажном столе, а питаться...  Завтра придет Рашид, ты ему будешь помогать в ресторане, а он тебя за это будет кормить. Все, можешь ехать за вещами, но успей вернуться до полуночи, в двенадцать все двери закрываются на замок.
     Роман побоялся признаться, что ему некуда ехать, и что вещей у него давно нет. Молча, кивнул головой. Не открывая рта, чтобы не дышать перегаром, он вышел за дверь и, счастливо улыбаясь, поторопился поделиться приятной новостью со своими собутыльниками. Счастье в том, что его никто не понимал, иначе зашли бы в гости.
     Роман очень любил эту историю. Она вся, от начала до конца, была правдива и в то же время казалась невероятной.  В Америку во все века, кроме первых поселенцев, приезжали к кому-то. А он ни к кому, сам по себе. Но эта история близка и понятна каждому иммигранту, потому что она все о той же ненавистной «порции дерьма», которую «искушал» каждый эмигрант в Америке. Может быть, у Романа эта «порция» оказалась и побольше, чем у других, но управился он с ней намного быстрее и грамотнее остальных. Поэтому он первый из своих друзей-нелегалов получил разрешение на работу, а затем и все необходимые документы.
     Баней владели два хозяина, которые получали прибыль по очереди, одну неделю – один, следующую неделю – другой. Роман работал только на одного владельца, поэтому каждую вторую неделю он ничего не делал, только рано утром и вечером помогал в ресторане повару, который за это давал ему завтрак и что-нибудь на обед. Все свободное время Роман посвящал изучению английского языка.
     Так прошел год. Хозяин так и не осмелился платить Роману зарплату.
     – Какая зарплата, – говорил он, – ты же работаешь только одну неделю, а другую неделю живешь у меня и ничего не делаешь.   
     Роман не спорил. Он понимал, без английского языка хорошей работы ему не найти, поэтому решил остаться и учиться. А через год он уже понимал, что ему говорят, и неплохо говорил сам. После работы в бане он еще три года не отказывался от любой работы. Смог собрать некоторую сумму и купить недорогой дом.
     Дом, состоящий из трёх высоких этажей, по одной квартире на этаже, с окнами и дверями, заложенными бетонными блоками, был настолько красивым, что Роман не смог сдержаться и остановиться на аукционных торгах.  Когда объявили тысячу долларов, он начал торг, и всем другим участникам стало ясно, что «этот русский» не отступится, и прекратили соперничество. Конечно, это была совсем небольшая сумма, но кроме аукционной цены дома, необходимо было заплатить долги. Это неоплаченные налоги, долги городу, штату и федеральным органам власти.
     Как говорят американцы, Роман оказался «в правильном месте и в правильное время». Когда он разрушил блоки, замуровывавшие вход в дом, то обнаружил жилую нетронутую довоенную обстановку. Вся мебель, картины, ковры, посуда и прочее простояло там несколько десятилетий в том виде, в каком было оставлено бывшими хозяевами.
     Прежний владелец дома, судя по всему, небедный человек, замуровал всю обстановку и выехал, когда в Америке наступили не лучшие времена. Первые годы хозяин платил налоги за этот дом, но потом, по неизвестным причинам, город перестал получать от хозяина деньги, и дом по решению суда перешел в собственность городской администрации, которая и продала его с молотка Роману.
     Первый осмотр обстановки квартир вызвал у Романа только  досаду, что придется нести дополнительные расходы на утилизацию всего хлама. А когда все квартиры на этажах были очищены и в них провели электричество, Роман обнаружил, что в каждой комнате и на лестничной клетке висят одинаковые, заросшие пылью и паутиной, люстры. При первом взгляде он заметил, что встроенные электрические патроны на гирляндах не сочетались с общим видом люстр. Роман предположил, что люстры могли быть сделаны еще до изобретения электричества. Без проводов и патронов люстры выглядели хоть и старомодно, но изысканно и явно могли представлять художественную ценность. 
     После экспертизы выяснилось, что все двадцать две люстры более двухсот лет назад были вывезены из Франции и относились к числу уникальных работ известных мастеров, живших во времена Людовиков. Каждая люстра оценивалась не менее чем в пятьсот тысяч долларов. Желающих приобрести антиквариат, оказалось много, но на аукционе люстры были проданы в одни руки за тридцать два миллиона долларов.
     Так Роман стал не весть каким, но миллионером. Разбогатев, он не изменился, не стал выглядеть по-другому. Наоборот, он старался не отличаться от простых, не богатых людей. Пользовался метро, автобусами, такси, как обычные американцы.
     Не редко он вспоминал злополучный парк, историю с сапожками, своих первых друзей в Америке и хозяина бани. Каждый раз ему хотелось навестить эти места, повидаться со всеми этими людьми, но он так и не осмелился.





                14. Роза шиповника


      

      Он остановился сразу после тоннеля на Садовом кольце, не доезжая Смоленской площади. Она села в его машину и, закрыв лицо руками,  разрыдалась. Он  понял, что у этой девушки что-то случилось и сейчас успокоить ее невозможно. Он дал ей время выплакаться, после чего достал из-под сидения термос, налил  в крышку горячего сладкого чая и предложил ей, посоветовав не воспринимать все так близко к сердцу. Он долго держал крышку термоса с горячим, ароматным чаем, а она, не находя сил сдерживать себя, плакала, и каждая его попытка успокоить ее только «подливала масло в огонь». В какой-то момент ему показалось, что с девушкой произошло что-то страшное, непоправимое, и что он только мешает ей успокоиться. Он заставил себя замолчать.
     Наконец, она перестала рыдать, только всхлипывала, как обиженный ребенок и еще долго не реагировала на аромат чая, заполнивший салон автомобиля. А он продолжал держать горячую крышку, и как сестра милосердия, терпеливо ожидал перемен к лучшему. И этот момент настал.
     Она вытерла щеки руками. Повернулась к нему, взяла крышку и, всхлипнув в последний раз, поблагодарила его. Он увидел ее лицо и на какое-то мгновенье потерял самообладание. Он даже не почувствовал, как она взяла из его рук горячую крышку термоса.
     Ее внешность, без всякого сомнения, обладала гипнотическими свойствами. Что бы там ни говорили, такие лица есть. Придя в себя, он почувствовал скованность и растерянность, чего раньше с ним никогда не случалось. Надо было о чем-то говорить, а он потерял уверенность в себе, и язык будто отсох. Он даже вздрогнул, когда услышал ее голос.
     – А можно еще чая?
     – Конечно! – засуетился он. – Сколько хотите! Только не плачьте больше. Не будете?
     – Не буду, – и она глубоко вздохнула,  как бы стараясь себя успокоить, – теперь долго не буду.
     – Это что ж у вас, плач по расписанию? 
     Она посмотрела на него и улыбнулась.
     «Неземная красота. В жизни таких красивых не бывает, что-то здесь не так, это, наверное, мне показалось, и освещение плохое, что здесь увидишь?» – подумал он.
     На самом деле, она не обладала такой красотой, как ему показалось. Давно известно, что на сцене много обаятельных актрис, да и в жизни таких женщин, которых нельзя назвать красавицами, было немало. Порой женщине, кроме обаяния, ничего и не надо, чтобы вскружить мужчине голову. И в ней этого обаяния было столько, что оно действительно привлекало, манило и заставляло влюбляться.
     Еще совсем девчонка, воспитанная бабушкой и дедушкой в маленькой деревне, где все знали друг о друге все, как в одной большой семье, она не понимала, какой силой одарила ее природа. В деревне эту привлекательность замечать и ценить было некому. После восьмого класса молодежь уезжала в город обучаться городским специальностям, и в деревню никто не возвращался.
     Она хорошо училась. Еще в восьмом классе учитель литературы посоветовал ей готовиться поступать в театральное училище. Это желание овладело ею, и она уже ни о чем другом думать не хотела. Каждый вечер, закутавшись в одеяло, перед тем как уснуть, она представляла театр, сцену и спектакль, в котором в главной роли видела себя.  А днем она читала пьесы Чехова и опять представляла себя в театре. Она с удовольствием заучивала длинные монологи из Пушкина и Лермонтова и часто читала их дедушке и бабушке.
     – Доченька, – недоумевали старики, – а почему ты так громко читаешь? Мы еще не глухие.
     – Это оттого, что вы ни разу не были в театре. Там все актеры говорят громко. Так громко, что их на галерке хорошо слышно.
     – На галерке? Где это, на галерке?
     – Это тоже в театре. Места такие есть... Когда-нибудь я повезу вас в театр, и вы все увидите своими глазами. 
     В школьном театральном кружке она играла лучшие роли. Кружок вела учительница по русскому языку и литературе, не большой знаток сценического искусства, но беззаветно любящая театр. Летом вся труппа самодеятельного театра гастролировала по деревням соседних районов и областей, и везде залы были переполнены зрителями. Все говорило о том, что в будущем юную актрису могла ожидать блестящая театральная карьера. 
     На поездку в Москву, для поступления в московское театральное училище, нужны были немалые затраты. Односельчане и учителя школы собрали для нее кое-какие деньги, а бабушка удачно продала корову и благословила внучку перед дальней дорогой в новую жизнь.
     Жизнь ее окажется действительно новой, но и нелегкой, а благословение ей, к сожалению, не поможет, только память о добрых простых людях, среди которых она выросла,   будет поддерживать ее.
     Столица на нее обрушилась, как огромное каменное чудовище. Порой ей казалось, что этот прожорливый людоед когда-нибудь раздавит ее, и тогда ей становилось страшно и жалко себя. Она, представлявшая город чистым, культурным и самым лучшим местом для жизни, достаточно быстро разочаровалась. Очень скоро она  почувствовала себя пленницей многоэтажных домов, гранитных и мраморных станций подземелья, бесконечных очередей и несмолкаемого городского шума. Порой ей уже хотелось вернуться в деревню, но чувство стыда и ответственности перед односельчанами заставляло терпеть. В голову часто приходили мысли, что город не для нее, что она никогда не сможет ужиться среди бесчувственных, иногда просто жестоких горожан, но она снова и снова уговаривала себя терпеть и ждать, будто знала, что непременно появится тот, кто прервет это ее нелепое существование.
     Машина медленно тронулась с места и, набрав скорость, выскочила из темноты на залитое огнями Садовое кольцо. Он, понимая неуместность своего молчания,  пересилил себя, отбросил все мысли о женской красоте, посмотрел на нее, как на обычного клиента и спросил:
     – Куда поедем? – спросил, посмотрел на девушку и тут же опять подумал: «Боже мой, она же красавица. Никогда не встречал такой красоты. Нет, где-то встречал, не помню, где... Помню, что красота та была недоступна, а здесь рядом...»
     – Мне все равно... – безразлично произнесла она.
     – Вам повезло,  я знаю, где это... – но неожиданно ее ответ напомнил ему городских девочек, которые по ночам добираются домой, расплачиваясь собой, «любовью», как они это называли.
     «Неужели она шлюха? – подумал он. – Да  наплевать, в конце концов. Она такая красивая, что ею  можно просто любоваться. Кем бы она ни была, такую красоту ничто не может испортить». 
     Мысль о том, что она может быть шлюхой, сняла с него напряжение, к нему вернулся дар красноречия, и он начал что-то рассказывать, в паузах размышляя о том, какую опасность таит в себе женская красота.
     Загипнотизированный ее красотой он вел машину, совершенно не задумываясь, куда он едет. Сейчас он выступал в роли таксиста, к которому в машину неожиданно села самая красивая в мире актриса. Села и сказала: «вези меня, куда хочешь». Поэтому машина «на автопилоте», после круга по Садовому кольцу, направилась к его дому. Куда же еще можно было везти такую драгоценную находку, если ей все равно.
     Приняв ее за девицу легкого поведения, он незаметно для себя перешел с «вы» на «ты» и хотел было уже спросить, не проститутка ли она, но вовремя одумался. Она не была похожа на проститутку. Тех легко отличить по одежде и кукольному макияжу, который скрывал потрепанность, следы бессонных ночей и возраст. Эта девушка выглядела свежей и совсем юной.
     Из ее рассказа он узнал, что она не москвичка и, как тайный соучастник этого происшествия, прошептал ей на ухо, что он  тоже не москвич, а потом добавил, что ненавидит москвичей. Она рассказала ему, как не гостеприимно, не ласково приняла ее Москва, и как безразлично отнеслись к ней ее обитатели. Это была вполне заурядная история, скорее всего, правдивая и не приукрашенная.
     Она начала реагировать на шутки и улыбаться. А шутки ему удавались. Потом он рассказал ей историю своего рождения, а она,  как ребенок, увлеченный детской сказкой, засыпала его вопросами и удивлялась захватывающим событием, происходившим около тридцати лет назад в родильном доме Ялты.
     Так за рассказом незаметно прошло время, и машина остановилась у подъезда его дома.
     – А куда мы приехали?
     – Это мой дом! – признался он и робко, и как бы удивляясь, но тут же понял, что оказался в дурацком положении. Чтобы исправить ситуацию, он начал рассказывать о своей комнате, о своих любимых книгах, о секретере и даже о телевизоре, понимая, как по-дурацки он выглядит.
     – Я не пойду! – твердым голосом прервала она нелепый монолог.
     – Пойдешь! – строго приказал он, и сам поразился сказанному. – Я живу с соседкой. Пожилой женщиной, которая ни в коем случае не позволит мне тебя изнасиловать. Мне надо срочно позвонить, а в машине одну тебе я оставить не могу.
     Наступило молчание. Она принимала решение.
     – Пойдем, пожалуйста... – умоляющим голосом протянул он, прерывая, как ему казалось, ее раздумья.   
     Она молчала, и он уже не решался что-либо говорить. Неожиданно, глубоко вздохнув, она молча, как бы делая одолжение,  решительно вышла из машины и так же решительно, быстрым шагом направилась к подъезду. От неожиданности он снова растерялся, замешкался.
     «Проститутка!» – снова возникло у него подозрение. 
     У входа в подъезд она остановилась, снова глубоко вздохнула и посмотрела на него с такой выразительной укоризной, что ему стало стыдно за все, что он когда-либо совершал в жизни предосудительное, и за то, к чему подталкивало его сейчас его страсть. 
     «Какой же я дурак! – мелькнуло у него в голове, – Никакая она не шлюха и не проститутка, просто она не в себе!»
     Подъезд был темный и вонючий, но она уверенно, молча, как будто что-то задумала, поднималась на третий этаж. Он специально отстал, чтобы рассмотреть ее фигуру, но, побоявшись, что она обернется, почувствовал себя неловко, опомнился и опустил голову.
     На лестничной клетке располагалось две квартиры. Каким-то чудом она  остановилась  у нужной двери. Он с шуткой заметил это, а она, обернувшись,  посмотрела на него с улыбкой. Посмотрела так, что ему снова стало стыдно за свои помыслы.
     В ее взгляде он моментально уловил детскую робость, неуверенность и беспомощность от усталости, будто у нее уже не оставалось сил бороться за свою неприкосновенность. Все это произвело на него такое сильное впечатление, что он тут же почувствовал себя насильником, ничтожным человеком. Сам себе он представился хищником, которому досталась легкая добыча, уже кем-то загнанная лань. Растерявшись, он пытался найти любой предлог, чтобы не заходить в квартиру, но мысли путались.   
     Он, оттягивая время, начал долго шарить по карманам в поисках ключа. В какое-то мгновенье ему захотелось солгать. Сказать, что ключ остался в машине. Вернуться с ней к машине и ничего там не найти. Захотелось отвезти ее «от греха подальше». Домой или к стоянке такси. Куда угодно. Только увезти. Потом он бормотал что-то себе под нос и не знал, что делать. Так, ничего не придумав, он вынул из кармана ключ, взял ее за руку и положил ключ на ее ладонь.
     – Открывай! Это ключ от двери в твою новую жизнь!
     Эта фраза оказала на нее магическое воздействие. Ей нравилось, когда с ней вот так, уверенно и бесповоротно, когда приказывают. А тут такое, приказ начать новую жизнь, о чем она давно мечтала. Эта фраза окажется и пророческой. А он, спустя годы, будет вспоминать эти слова. Будет пытаться понять, почему он тогда так сказал. Откуда у него взялась такая уверенность и проницательность. Каким образом он так легко распорядился ее и своей жизнями, всем их будущим. Разве такое можно назвать случайностью?
     Дверь оказалась на цепочке, и ему пришлось разбудить соседку, которая, как, впрочем, и подобает соседям в общей квартире, была начеку. Соседка всегда считала, что имеет право знать, с кем на этот раз ее сосед намерен провести ночь.
     Так повелось еще со студенческих лет, когда он жил с бабушкой, которая высоко ценила мнение соседки о новых знакомых драгоценного внука, а когда слегла, попросила ее присмотреть за ним. Поначалу он  выражал свое недовольство по поводу такой опеки, но потом перестал обращать внимание. Тем более что иногда соседка довольно быстро и точно оценивала достоинства его избранниц.
     Соседка, одинокая женщина, воспитанная в строгих правилах, имела привычку  поворчать, но любила его, никогда не держала зла и часто относилась к нему по-родственному. Открывая дверь, соседка хотела по привычке напомнить ему, что порядочные люди в такое время уже спят, но, увидев рядом с ним ее, с детским наивным взглядом, улыбнулась, растерянным жестом предложила войти в квартиру, как это делают полноправные хозяева жилища.
     Обычно любопытство соседки удовлетворялось мимолетным взглядом на его подружку, и она уходила в свою комнату, но на этот раз «хозяйка» застыла в прихожей, пристально, без малейшего стеснения рассматривая вошедшую девушку. А когда он закрывал за собой дверь своей комнаты, она дернула его за рукав и прошептала:
      – Какая красивая! Смотрите, не потеряйте ее.
     Войдя в комнату, он заметался в поисках свободного стула для гостьи, а она обернулась и снова посмотрела на него, как тогда, у подъезда. Только теперь вместе с укором и усталостью в ее глазах можно было заметить беспомощность и покорность, тревогу и мольбу о пощаде. Ее глаза, как ему показалось, легко и просто выражали просьбу, которую он не мог не выполнить, поэтому поспешил ее успокоить.
     – Только, пожалуйста, не бойся. Ты в полной безопасности. Я сейчас быстро позвоню, вернусь, и мы уедем. Я отвезу тебя домой, к метро, на вокзал, – куда захочешь. Прошу тебя, ничего не бойся.
     На самом деле, ничего он не понял. В душе девушки происходила страшная борьба. Борьба не на жизнь, а на смерть. Борьба между той, деревенской, беззаботной девчонкой, и другой, повзрослевшей, попавшей в большой город и растерявшейся в нем. Борьба между весело порхающей и дразнящей мужчин девушкой и пробудившейся в ней женщиной.
     Он вышел в коридор, подошел к телефону и с облегчением вздохнул. Снял трубку, набрал какие-то цифры и задумался. Он специально покинул ее, чтобы разобраться, что происходит, и что он должен делать. Ему хотелось стоять у телефона и ждать, пока что-то не произойдет само собой.
     Но ничего не происходило, а решение нашлось неожиданно быстро. Забыв о ее красоте и подыскав для себя сильнейший предлог, что она еще совсем девочка, а он разведенный матерый мужик, решение было принято немедленно – отвезти ее домой и считать все происшедшее нелепой случайностью. В трубке уже послышались короткие гудки.
     «Значит, так тому и суждено быть!» – с сожалением глядя на зеленую краску стены, как в пустоту, мысленно сформулировал он свое решение. Потом, не переводя взгляда, еще долго стоял в коридоре, наконец, громко произнес вслух несколько коротких фраз и нехотя повесил трубку.
     Когда он вошел в комнату, она стояла у окна к нему спиной. И тут он увидел ее фигуру. Увидел то, что не решился рассмотреть, поднимаясь за ней по лестнице. Соблазн был настолько велик, что преодолеть его мог только мужчина, уже связанный любовными узами, поэтому он мгновенно забыл о своем, с таким трудом принятом, решении. Теперь он думал, что нужно быть больным или обиженным на весь женский род, чтобы по собственной воле отказаться от такой волшебной красоты. Как надо себя ненавидеть, чтобы вот так, самому отказаться от возможности находиться с ней рядом. Запретить себе, разговаривать с ней, любоваться ею, как необыкновенным явлением. Отказать себе, прикоснуться к ее руке,  погладить ее волосы…
     Только сознание того, что он недопустимо долго пялится ей в спину и не находит в себе сил оторваться, заставило его очнуться. Так же, как и на лестничной клетке, ему снова стало неловко. Он хотел  опять притвориться, сделать вид, что не дозвонился, и выйти из комнаты, но услышал тихий, но решительный голос.
     – Выключи свет!
     Сказанное, то ли как просьба, то ли как приказ, прозвучало так неожиданно, что он, ничего не понимая, выключил свет, решив, что она не хочет, чтобы ее разглядывали. И тотчас, не успев придти в себя, уже в темноте снова услышал ее дрожащий голос.
     – Поцелуй меня...
     Он хотел что-то сказать, но неведомые силы, как магнит, моментально сработав, сорвали их с места и плотно прижали  друг к другу. Он обнял ее, тронул ее волосы, голову, шею. Другая рука безнаказанно заскользила по изящным изгибам ее фигуры, сметая на своем пути пуговицы, молнии и застежки. Как птица в сетях, почувствовавшая руку человека, она вздрогнула, сделала неловкие движения и стихла.  Ей стало не хватать воздуха, и она жадно глотала его ртом.  Потом его становилось так много, что она переставала дышать и замирала. Он чувствовал, как пылает ее лицо, вздрагивает ее грудь, дрожит мелким ознобом все ее беспомощное тело, как она с каждым вздрагиванием теряет силы и выскальзывает из его рук, опускаясь вниз. В какой-то момент она почувствовала его. Почувствовала так близко, что страх овладел ею, и она захотела вырваться из его объятий, но тело предательски больше не подчинялось ее воле. Она чувствовала, как подкашиваются ноги, как впервые, вопреки ее сознанию, неведомо, что творят ее руки, как она теряет контроль над собой и как ею овладевает единственное желание – принадлежать этому человеку. Ее состояние мгновенно передавалось ему. В страстных поцелуях они слились в одно целое и провалились в бездну. Ею снова овладел страх, когда она почувствовала его обнаженное тело, казалось, что она громко кричит: «не надо, не надо», но возбужденные губы шептали что-то непонятное. Ей не хватало воздуха и сил. Она, как будто не находя спасения, хваталась то за подушку, то за простыни или в отчаянии, крепко вцепившись в его плечи, приподнималась, касалась его лица и, словно прося пощады, пыталась что-то сказать, объяснить, но, задыхаясь, не могла произнести ни слова. Она перестала что-либо слышать и видеть. Она только чувствовала, как что-то раскаленное врывалось в нее, обжигало до боли, потом пробегало леденящим ознобом по всему телу, заставляя ее вздрагивать, и бросало в жар. На какое-то мгновенье все замирало, отступало, но неожиданно вновь захватывало все тело, как пушинку приподнимало и снова обжигало, и снова бросало в жар. Каждое прикосновение к нему она ощущала так остро, что, казалось, они уже не на земле, а на небесных качелях, когда, взлетев до предельной высоты, тут же падаешь вниз, и хочется кричать от приятных ощущений, восторга и страха. 
     Он тоже впервые испытал состояние, похожее на морскую качку. Как на дне качающейся на волнах лодки, его слегка подбрасывало и снова опускало, разворачивало в разные стороны, потом движение на мгновение замирало, и вновь начиналось.
     Потом она чувствовала слабую боль и головокружение. Он обнимал ее, разглаживал ее волосы и целовал ее,  как целуют только любящих женщин, и как он никогда и никого не целовал. Целуя ее нежное, до безумия желанное тело, он с наслаждением вдыхал ее запах.  Запах, тонкий и пьянящий, который запомнится ему навсегда, на всю оставшуюся жизнь.
     – Меня зовут Валя.
     – А меня – Саня.
     И наступила долгая пауза, грозящая положить конец этой случайной встрече, всему, что так нежданно-негаданно произошло между ними. Они оба боялись заговорить, страшась разрушить что-то едва зародившееся, еще неосознанное, но уже дорогое для них обоих. Боялись даже пошевелиться, чтобы не спугнуть друг друга. Ей представлялось, что он сейчас встанет, оденется, отвезет ее в общежитие, где она будет беспрерывно плакать и, в конце концов, купит билет в ее родную деревню. Он тоже боялся, что она сейчас встанет, оденется, попросит отвезти ее домой и  не оставит никакой надежды на встречу.
     Утром она проспала и опоздала на работу. Саня успокаивал ее. Много и восторженно говорил, как бы шутя, рассказывал ей всю ее будущую жизнь. Он говорил ей о новой жизни, ключ от которой он вложил вчера в ее ладонь. Говорил, что ей не надо больше работать и что все ее заботы отныне и на века будут покоиться на его широких плечах.
     Она тоже шутила. Отвечала, что у него не такие уж широкие плечи, а забот у нее слишком много. На самом деле, ей приятно было слушать Саню. Ей впервые было так хорошо, что хотелось прижаться к нему, как в детстве к плюшевому мишке, крепко обнять и никогда не отпускать.
     Они разговаривали, шутили и смеялись, а в какой-то момент она подкралась к нему сзади, обняла за плечи и первый раз в своей жизни тихо произнесла:
     – Я люблю тебя...
     В дверь постучала соседка и внесла в комнату завтрак на двоих. Она всегда так делала, когда ей нравилась новая Санина знакомая. А этот случай был особенным. На подносе вместе с завтраком лежал маленький цветок шиповника, которым заросла вся детская площадка во дворе дома. Маленькая роза шиповника. Они сохранят эту розу. Пройдет много лет, а роза не потеряет своего цвета и запаха. 
     Этот жест растрогал Саню, и он объявил, что эта девушка теперь будет здесь жить. Соседка с радостью восприняла неожиданную новость, но строго предупредила Саню, что если он обидит свою избранницу или потеряет ее, то никаких женщин в квартиру она больше не впустит.
     Когда соседка ушла, их взгляды встретились, они подумали об одном и том же и громко рассмеялись. Валя никогда не жила в общей квартире, не знала о коммунальных ссорах и склоках на общей кухне, и теперь считала, что в таких квартирах обитают самые хорошие люди.
     Вечером они забрали из общежития ее вещи. Почти из каждого окна выглядывало девичье лицо, и взгляд у них у всех был откровенным и совсем не загадочным. Еще бы, не каждой так везло, не какой-нибудь там мальчишка, а  серьезный, заботливый мужчина, и с машиной.
     Соседка очень скоро перестала закрывать дверь на цепочку, подружилась с новой соседкой, и для всех троих действительно началась новая жизнь. А через год в квартире появился новый жилец, кричащий по ночам, но всеми любимый малыш.





                15. Эмигрантка




     Первые годы в Америке навсегда остались в памяти Маши как самое тяжелое время в ее жизни. Воспоминания о них вызывали грусть и жалость к самой себе. Даже те годы детства, когда «она в семье своей родной казалась девочкой чужой» или годы юности и студенчества, когда она жила одна, без друзей в большом городе, не казались ей такими невыносимыми, как там,  в Нью-Йорке, в столице Мира. Ее простое имя для американцев из разных стран оказалось не под силу для произношения. Итальянцы называли ее Мария, испанцы – Мари, англосаксы – Мэри, а русские американцы убеждали ее, что она Маруся. Просто Машей, как она привыкла слышать, ее там никто не называл.
     Каждое утро ей приходилось просыпаться в пять часов. Не успев привести себя в порядок, она должна была спешить в прачечную. Не обращая внимания на темные, холодные улицы города, не сравнивая себя со всеми, кто в такое время находился на улицах этого «каменного мешка», она торопилась открыть входные двери просторного помещения прачечной. Она должна была быстро подготовить к работе стиральные, сушильные машины, вымыть полы, отчистить туалеты, и дождаться хозяина, который появлялся к шести часам утра.
     Никогда не произнося слов приветствия, этот толстый мулат из Мексики вваливался в зал и начинал кричать, обзывая ее сукой и русской дурой. Каждое утро она получала заряд отборного мексиканского и английского мата с латиноамериканским акцентом, но терпеливо выслушивала, потому что после всей этой мерзости толстяк доставал бумажник и платил ей двадцать долларов, при этом всякий раз извинялся за то, что накричал, оправдываясь неурядицами в своей проклятой жизни. А она каждый раз мечтала о том дне, когда в ответ сможет назвать его уродом, подонком и вонючей свиньей.
     После этой утренней зарядки она возвращалась домой, принимала душ, приводила себя в порядок и спешила на другую работу.
     Она по-прежнему обладала тонким вкусом к красивой, элегантной одежде, сохранила желание и привычку следить за собой и отличалась от многих, как от русских, так и от американок, махнувших на себя рукой. Ее женское начало было столь сильно, что борющиеся за равенство с мужчинами американки, одевавшиеся в джинсы и рубашки,  рядом с ней выглядели карикатурно. Обычно ее наряд украшала какая-нибудь незначительная деталь. Это могла быть наспех повязанная косынка, лента, вплетенная в волосы или просто цветок в руке. Казалось бы, пустяк, но это выделяло Машу из толпы, придавало ей чарующие силы и надежно скрывало ее внутреннее состояние.
     Ею любовалась вся улица, когда  теплый ветер заигрывал с ее переливающимися на солнце золотистыми волосами, пытался сорвать с нее одежду, распахивал расстегнутый плащ и задирал юбку так, что она не успевала поправлять руками то одно, то другое. Прохожие, восхищенные ее внешностью, не упуская случая, заговорить с ней, отпускали ей комплименты, ругали ветреную атлантическую погоду, а она щедро дарила им свою колдовскую улыбку, и всем было ясно, что такое неземное создание не может принадлежать этим грязным и многолюдным улицам. Казалось, что где-то сейчас за углом вот-вот остановится длинный белый лимузин и увезет ее навсегда из этого огромного, серого и безрадостного города.
     Она выходила из дома всегда в одно время, и сосед напротив, многодетный негр, каждое утро возившийся возле своей машины, старался не пропустить этого момента. Она замечала, как он, пытаясь не выдавать себя,  разглядывал ее, а потом чувствовала, как он еще долго и пристально смотрел ей вслед. Ей было смешно, когда она представляла, как его жена,  такая же черная, похожая на штангиста-тяжеловеса, когда-нибудь все же заметит это и устроит ему сцену ревности.
     В метро на нее тоже обращали внимание, разглядывали, делали комплименты, а самые смелые заговаривали, пытаясь назначить свидание. Это ей нравилось, и она начинала кокетничать так обворожительно, что стоящие рядом пассажиры оборачивались, и на их лицах появлялась улыбка. На этом все и заканчивалось. Выйдя из метро, она тут же заходила в булочную-пекарню, где и трудилась за пятьдесят долларов с восьми утра до восьми вечера.
     Вернувшейся  домой  к девяти часам, ей,  выжатой как лимон,  уже было не до чего. И только перед тем как заснуть, она вспоминала его, своего любимого, который остался там, в Москве. Из-за частых переездов, смены адресов, она потеряла связь с ним. А он тоже должен был приехать в Америку. Она корила себя за то, что давно не писала ему, вспоминала стихи о любви, которые он посвящал ей, мысленно читала их и каждый раз, не дочитав до конца ни одного четверостишья, засыпала. А утром все начиналось сначала.
     Иногда она ошибочно принимала какого-нибудь прохожего за того парня, которого ждала каждый день, и тогда радостные чувства переполняли ее. В поисках своего любимого она могла бежать, как сумасшедшая, перебегать улицу перед самым носом машин, отчаянно пробиваться сквозь неуступчивую толпу в погоне за ним,  единственным на свете. Она чувствовала себя обиженной каждый раз, когда обнаруживала свою ошибку, и не обращала внимания на то, как расстраивались все те, которым она закрывала сзади руками глаза, а потом огорчалась, извинялась, опускала голову и уходила прочь.
     Историческое название района – «зеленый пункт» (Green point), где она жила, совершенно не подходило к этой части города. Уже много десятилетий считавшийся районом, населенный поляками, покинувшими родину в поисках более сытой жизни, он не менее плотно был заселен испано-язычным сбродом и поэтому  больше походил на звенящий «Ламбадой» латинский квартал. Серые, маленькие, трехэтажные домишки с узкими окнами и обшарпанными входными дверями сливались в один унылый, огромный блок, напоминающий барак. Не смотря на постоянно доносившуюся из окон музыку, все это казалось странным и нагоняло тоску.
     По улицам, светившимся рекламами ирландских баров и пахнущими  дешевыми китайскими ресторанами, большими группами, чтобы не заблудиться, ходили полупьяные не выспавшиеся поляки. Небрежно одетые, небритые, не говорящие по-английски, они могли рассчитывать на дневной заработок до сорока долларов и на жилье в перенаселенной подвальной комнате, похожей на тюремную камеру.
     Много лет назад всеми делами в районе, в том числе и полицейской командой, заправляла итальянская мафия, сегодня – итальянская община. Жить там  было скучно и небезопасно, но у Маши не хватало времени понять это. Все свои редкие выходные дни она проводила на Брайтоне Бич, заселенным  в основном русскими евреями, мусульманами из разных стран и африканцами.
     На Брайтон, как место, где по теории вероятности она могла бы, скорее всего, встретить возлюбленного, Маша приезжала рано утром и оставалась там до вечера в надежде на удачу. Весь день она проводила на ногах. Ей нравилось ходить по улицам, увешанными русскими рекламами и названиями магазинов. Только там, на Брайтоне,  ее могли потолкать локтями в настоящей русской очереди, там же она могла прочитать объявление «Пирожки с картошкой – 50 центов. (Стоимость картошки включена)» или мигающее красными огнями предупреждение «Здесь вас могут послать на х...». Она радовалась как девчонка, увидев номер машин с английскими буквами,  напоминающими немецкую фамилию «ВСЕХ-НА-Х» или родное и далекое слово «MOCKBA».
     Там, на Брайтоне, ей встречались и те самые борцы за права человека, которых Америка щедро приютила в шестидесятых и семидесятых годах. Они, правда, постарели, но не успокоились и продолжали поливать грязью Россию, как преемницу СССР и ее президента, как виновника всех бед вообще и их собственных, в частности. Хотя именно они острее других «ностальгировали» и откровенно сожалели о распаде Советского Союза. Это те самые борцы за демократию и права человека, которые, дай им волю, устроили бы революцию в Америке. Уничтожили бы негров, веру в Аллаха объявили бы вне закона, изолировали бы желтую расу, забросали бы атомными бомбами своих врагов, разрушили бы до основания весь мир, а потом построили бы свой, новый…
     Однако умные американцы, хоть и слывут в России «тупой» нацией, дают этим «борцам» скудные подачки, в виде прожиточного минимума, получая которые, тем уже неудобно слишком рьяно критиковать дающего.
     Благодаря таким «выходцам из народа» Брайтон часто называют «кипящими помоями». Но Машу, это никак не затрагивало. Здесь ей все нравилось, здесь было, как ей казалось, столько много лиц, похожих на ее знакомых, здесь кругом слышалась русская речь. Она находила в этом районе маленькую Россию, частичку того родного, которое осталось в далеком и счастливом прошлом. 
     Она всегда заходила перекусить в одну и ту же пельменную, где ее уже знали и с восхищением называли Джакондой. Официанты с удовольствием обслуживали ее, разглядывали, как картинку и шушукались.
     «Смотри, там, в углу за столиком,  опять она, «Джаконда!» – еле слышно шептали друг другу на ушко официанты.
     Потом кто-то из них подходил к кухонной стойке и звал повара...
     – Леня, смотри! Да не на меня! Туда смотри, она опять пришла. Только вряд ли она тебе по карману?   
     После этого с другой стороны стойки появлялся раскрасневшийся повар с высоким  колпаком на голове. По уши в нее влюбленный, он, ни разу не осмелившийся заговорить с ней, только любовался ею, о чем-то думал, может быть, мечтал, а прием заказов на некоторое время прекращался. И такой перерыв в работе всем казался оправданным. Трудно сказать, замечала ли она это. Когда же она  уходила, все официанты сходились во мнении, что обладать такой женщиной может только богатый человек.
     – Все-таки, что ни говори, а русские девки самые красивые, мулаткам далеко до наших телок... – с гордость произносил один из официантов, будто сам имел непосредственное отношение к созданию этой красоты.
     – Да, только все русские девки – дуры! – продолжал другой. – Цены себе не знают! По таким гадюшникам шляются!
     Никому из них не приходило в голову, что эта красивая женщина где-то работает, где-то снимает жилье и что, как, впрочем, многие красавицы, живет самой обычной жизнью, мечтая о простом, человеческом счастье. 
     Существует превратное мнение, что красивые женщины или глупы, или развратны. Но разве не может  женщина быть красивой и умной одновременно? Да и что плохого, если женщина будет немного глуповата?  Мужчин, день-деньской крутящих баранку или стоящих у раскаленной плиты, работающих от зори до зори, это должно только веселить. А что еще удивляет... Мужчины обожают наивных женщин. С такими мужчина чувствует себя царем, ему не надо тратить силы, чтобы доказать свое превосходство. Существует даже мнение, умная женщина – катастрофа для мужчины. 
     Умение использовать свою красоту, извлекать из нее выгоду Маша никогда не относила к проявлению ума, но и никогда не осуждала тех, кто делал это. Просто считала, что кто-то на это способен, а кто-то нет. Себя она относила к тем, кто не мог  поступиться своими чувствами, и поэтому привыкла к положению женщины, не умеющей распорядиться своей красотой. 
     Будучи еще девочкой, она смогла почувствовать всю унизительность положения красивой женщины. Когда, успешно пройдя все туры в школу-студию одного из московских театров, в обмен на студенческое место получила предложение переспать с преподавателем. Вскоре из студенческого общежития в центре города, в котором такие же симпатичные абитуриентки уговаривали ее поступить по-умному и называли ее дурой, если она не согласится. Пришлось переехать в другое общежитие на окраину Москвы и превратиться в самую красивую студентку педагогического вуза.
Тогда-то по воле судьбы в ее жизни и появился он, который стал единственным, кто смог понять эту одинокую девушку, почувствовать, как ей тяжело и горько от всего, что с ней случилось
     У них много было общего, но главное, что роднило их, – они оба не вписывались в новые устоявшиеся правила жизни. Унаследовав от предков порядочность и свободомыслие, он не мог найти в себе силы согласиться с требованиями, предъявляемыми в те времена к журналистике. А она всегда считала последним делом ложиться под кого-то ради достижения своей цели. И оба они не хотели торговать тем, что было дано им природой.
     Прошло более двух лет, как она потеряла связь со своим возлюбленным. Более двух лет только он ей снился, и только его она ждала. Она оставалась нелегальной эмигранткой, поэтому работать приходилось, где придется. Долго так продолжаться не могло.  И она, потеряв надежду, решила выйти замуж.
     Она понимала, что время уходит, ее жизнь в Америке совершенно не устроена, поэтому отважилась с помощью брака получить все необходимые документы, а если жизнь без любви удастся, то и построить семью. 
     Но брак распался вскоре после свадебного путешествия. Видимо, ей не хватило знания английского языка, чтобы объяснить мужу, что женская привлекательность не может быть поводом для ревности. Две недели медового месяца превратились для нее в кошмарную пытку. Молодого мужа разбирала ревность, которая крепла с каждым днем, так что к концу отпуска вне подозрения  не оставалось ни одного мужчины в округе.
      Возвратившись домой, муж успокоился и даже признал, что был не прав, но вскоре снова начал мучить ее. Сцены ревности и бесконечные скандалы, при которых ей приходилось выслушивать незаслуженные упреки и оскорбления, стали частью их отношений. Молодой, интеллигентный и богатый муж вскоре представился ей полным ничтожеством. Она стала ненавидеть его, но выхода не было. Надеясь, что до получения документов терпения и выдержки ей хватит, она решила не разводиться.
      Может быть, она бы и выдержала, но у соседей терпение лопнуло, и они стали периодически вызывать полицию. Вскоре и у полиции лопнуло терпение. Один из полицейских рекомендовал ей иммиграционного адвоката, который за небольшие деньги помог ей избавиться от ревнивца,  развестись без лишних проблем и в короткий срок получить разрешение на постоянное жительство.
     Оставшись без жилья и денег, она пошла на первую попавшуюся работу, сняла комнату  и старалась как можно быстрее забыть весь этот кошмар. Не зная толком языка, она, даже имея документы, по-прежнему не могла найти приличную работу. 
     Устроившись официанткой в итальянский ресторан, она могла бы зарабатывать хорошие деньги. В ресторане в нее влюблялись все подряд. Мужчины оставляли большие чаевые, надеясь таким образом добиться ее расположения, и потеряв голову, совершенно забывали, что они в ресторане, и не осознавали, что эта симпатичная девушка за каждым столиком выслушивает приблизительно одинаковые признания в любви. Женщины, с присущей им открытостью, в ненавязчивой форме подробно рассказывали обо всех преимуществах лесбийской любви, откровенно предлагали испробовать женские ласки и, как бы в подтверждение женского превосходства, вместе с номером телефона  тоже оставляли чаевые, хотя и меньше, чем мужчины. Ее не волновали ни одни, ни другие, но иногда ей было жаль их, и она обещала подумать и позвонить, но никогда не звонила и не воспринимала серьезно ни одно из таких предложений.
     Долго оставаться с заработком в сто с лишним долларов в день ей не пришлось. Однажды к концу смены ее окликнула такая же, как и она, официантка.
     – Хозяин ресторана просил передать тебе, что он не может больше так просто смотреть на твою сочную задницу и поэтому ждет тебя  в своей комнате, а если ты не согласна, на работу завтра можешь не приходить... – улыбаясь, на ухо сообщила ей официантка.
     Маша невольно повернулась в сторону комнаты, в дверях которой стоял разжиревший хозяин. Сначала она подумала, что это очередная плоская американская шутка, но, разглядев лицо улыбающегося хозяина, поняла, что ей больше здесь не работать. Она вспомнила, что у этого толстяка есть жена, красивая молодая женщина, есть две симпатичные дочки, которые чуть не каждый день бывают здесь, в ресторане. Она снова посмотрела на него, да так, что его улыбка мгновенно потеряла похотливый смысл, а сам он стал выглядеть отвергнутым, потерпевшим крушение. Он демонстративно, в ярости захлопнул дверь своей комнаты и нервно занавесил окно.
     «Боже мой, они же все помешались, – подумала она, – у него же такая хорошая семья».
     Она медленно сняла фартук, положила его на стол и спустилась в подвал в раздевалку. Когда она собирала свои вещи, к ней снова подошла официантка и постаралась успокоить ее.
     – С этим уродом лучше не ссориться. Надо покориться, такой хороший заработок ты не найдешь нигде. Через него прошли все,  кого он хотел. Его родной брат начальник полиции и содержит бар, не на свое имя, конечно, где за копейки танцуют полностью обнаженные девчонки, хотя по закону штата Нью-Йорка обнажать можно только грудь. В этом баре на втором этаже настоящий бордель, а это тоже незаконно.  Итальянская мафия! Бесполезно что-либо делать, покорись. Тем более мужик из него никакой, так, потрогает, пощупает и попросит никому не рассказывать о его засохшем кончике.
     – Я не смогу, так что придется уйти! –  решительно отвергла  предложение Маша.
     – Глупышка!  От тебя же здесь все хотят избавиться. Ты же тут всех опустила. Раньше у нас чаевые были одинаковые, а теперь ты гребешь больше всех. А  мне ты нравишься. Хочешь, я пойду вместе с тобой к этому уроду?
     Растягивая последнюю фразу, как бы заигрывая и интригуя, официантка, подойдя сзади, недвусмысленно обняла Машу.
     На какое-то время Маша замерла от неожиданности и с досадой напряглась, почувствовав женские руки на своей груди.
     – Убери руки!
     – Ни за что в жизни... – веселясь, еще плотнее прижалась к ее спине официантка.
      Маша отбросила ее руки, резко обернулась и отскочила в сторону.
     – Послушай, я же сказала! Не смогу!
     – Я хочу помочь тебе.  Он с большим удовольствием будет наблюдать за нами и пальцем не прикоснется к тебе. Это я тебе обещаю. Он любит наблюдать женские ласки. Я его знаю. Так всегда было. Я же тебе говорю, он импотент... – засмеялась официантка.               
     – Нет! Я ухожу! Какой-то сумасшедший дом! – и Маша решительно направилась к выходу.
     – Дура! Русская дура! Ты же вернешься, никуда не денешься!  –  со злостью выкрикивала девица, а потом, после короткой паузы, выпалила еще несколько трудно переводимых на русский язык ругательств, которые донеслись до Маши, когда она уже поднималась по лестнице.
     Проходя к выходу, она, опустив голову,  пронесла  через весь зал, как факел, символ американской свободы –  стиснутую в кулачок вытянутую вверх правую руку  с   прямым безымянным пальцем – не менее значимый символ в американском повседневном общении.
     Опять потеряв работу, Маша не спешила искать другую. Однажды проснувшись утром, она решила отправиться во Флориду, улететь из заснеженного зимнего города в жаркое лето.
     Там ее все принимали за проститутку. На каждом углу у нее спрашивали, сколько стоят ее услуги. Богатые старички от семидесяти до трудно определяемого возраста, засматривающиеся на молоденьких девочек, сходили с ума от Машиной красоты и делали невероятные предложения. Один прадедушка готов был отдать дорогую океанскую яхту в обмен за ночную морскую прогулку.
     У нее была реальная возможность стать богатой, навестить всех своих «кровососов» и высказать им все, что она о них всегда думала. Но, к счастью, она давно о них забыла, и, конечно, не польстилась ни на яхту, ни на деньги. С ней случилось другое. Она влюбилась. 
     Истосковавшись по чистым человеческим отношениям и забыв, как выглядят нормальные мужчины, она легко попалась в любовные сети. Она  готова была идти за своим избранным на край света. Смуглый «самец» из Латинской Америки, избалованный деньгами и женщинами, без труда завладел сердцем молодой женщины, которая долгое время была лишена мужской ласки. Время, проведенное в его объятиях, уносило ее в другое необыкновенное, похожее на сказочное существование, но длилось это время недолго. Она теряла голову, забывалась и утопала в облаках любви, бесконечной и пьянящей, а, очнувшись, как после сладкого долгого сна, не могла успокоиться. Все было так сложно и так неопределенно в ее жизни, что она не понимала, где любовь или влюбленность, а где тоска с усталостью.
     Всего на два года старше Маши, ее друг был искусным любовником с богатым опытом, которым он охотно делился с ней. Она быстро усвоила принцип: «в любви запретов нет», и позволяла ему все, на что только была способна его фантазия.
     Настало время, когда надо было определяться. Ко второму браку она еще не чувствовала себя готовой и поэтому могла  решиться только на совместную жизнь. Она переехала в его квартиру, в которой кроме возлюбленного обитал попугай и небольшой желтый питон. Раньше она не замечала этой живности и не испытывала от их присутствия никаких неудобств. Но, переехав, обнаружила, что проживание в одной квартире со змеей для нее невозможно.
     Каждый раз, когда они ложились спать, питон приползал к ним в кровать. Такого она не предвидела и, однажды не выдержав, опрометчиво выпалила своему возлюбленному все, что думает о змеях.
     – Выбирай! Или я, или змея! –  предложила Маша.
     – Это равноценный выбор! – усмехнулся он, но Маша настаивала.
     – Выбирай!
     – Послушай, мы живем с тобой, как в райском саду, а там, между прочим, змей был полноправным обитателем...
     – Ты не шути, я вполне серьезно!
     – Я тоже серьезно.
     – Тогда, вот что, милый. Я не Ева, а обыкновенная, земная женщина, да и жилище наше с тобой на Рай не тянет, поэтому две змеи в одной квартире мирно жить не смогут. Так что, тебе,  дорогой, все же придется сделать выбор.
     На самом деле эти шутки предвещали конец их отношений. Они совершенно по-разному понимали любовь и семейную жизнь. Когда в страстных ласках она в беспамятстве шептала ему слова любви, он ликовал, принимая ее признания, как результат своих трудов, которые смогли довести такую обаятельную женщину до сексуального шока. А она, наивно веря ему, ждала от него такие же слова и признания в любви.
     В конце концов, когда ей стало не до шуток, и она потребовала сделать выбор, он, не задумываясь, сделал его в пользу змеи.
     На этом все и закончилось. Иногда ей казалось, что никакой любви не было, а иногда проклинала свой несговорчивый характер. Она снова осталась одна. Только теперь ее чувства были оскорблены, она тяжело переживала одиночество и чувствовала себя бессильной перед своими чувствами. Сама вернуться к нему Маша не могла, гордость не позволяла, но с какой бы радостью она бросилась бы в его объятия, если бы он только ее позвал.
     В очередной раз она искала любую работу. Через пару недель Маша, наконец, прошла интервью, и ее взяли домработницей в зажиточный дом, где она поселилась до следующего поворота судьбы.
     Работа не была сложной. Привести в порядок дом из восьми комнат, приготовить завтрак и ужин на троих человек и обед для пожилой женщины, с которой она оставалась в доме на весь день. Для нее такая работа казалась очень легкой и оставляла много свободного времени, которое она, наконец-то, смогла выделить на изучение английского языка.
     Восьмидесятилетняя старушка, хозяйка дома, слегка выжившая из ума, в прошлом была преподавателем сценической речи для студентов театральных студий и, несмотря на расстройство умственных способностей, оставалась милым человеком, по крайней мере,  в начале их отношений.
     Заметив, что ее домработница старательно изучает английский язык, хозяйка предложила ей учебники и свою помощь. Постепенно старушка вошла в роль учительницы и так увлеклась своим преподаванием, что все заботы о ведении хозяйства отодвинулись на второй план.
     Теперь Маша с трудом успевала сделать домашние дела. Строгая учительница разрешала делать не более чем десятиминутный перерыв между уроками, а за нарушение учебной дисциплины и невыполнение домашнего задания грозила лишить ученицу студенческих выплат или еще хуже – отчислить за неуспеваемость с потока, что означало потерю недельной зарплаты или даже увольнение с работы.
     Но Маша оказалась способной, старательной ученицей, и все задания выполняла вовремя и успешно.  Кто знает, не предложи ей тогда в Москве тот театральный преподаватель постельный путь на сцену, возможно, из нее могла бы получиться неплохая актриса.
     Так прошло более полугода, и вскоре она сама почувствовала, как из ее английского языка исчез неуклюжий акцент, а русская мелодика речи сменилась на американскую. И все же за «неуспеваемость» она была уволена. Учебная программа стала выходить за рамки ее возможностей. Ежедневно наизусть теперь надо было учить монологи, несколько страниц нелегкого текста, что было не под силу не только для нее, но и для профессиональных актеров.
     Сумасшедшая учительница требовала наказания и, однажды сын старухи, достаточно известный дизайнер театральных костюмов и гомосексуалист, с чувством вины объявил Маше, что мама хочет поменять домохозяйку. Позже она узнает, что все ее предшественницы, намного меньше проработав, чем она, были уволены по той же причине, «за неуспеваемость».
     Почти за год работы Маша овладела безупречным английским языком, могла выразительно наизусть читать длинные отрывки Шекспира. Но это вызывало у многих американцев подозрение в ее психической полноценности. Ни  один из ее знакомых  не понимал, зачем надо учить стихи наизусть, если их можно найти в книге.
     Но главное, что произошло, она разобралась в отношениях со своим смуглым латиноамериканцем. Она поняла, что никакой любви не было. Теперь она  вспоминала его только с улыбкой, и только когда на глаза попадался какой-нибудь красавчик на обложке журнала. Теперь он напоминал ей какого-нибудь уставшего танцора, продающего свой талант на танцплощадках престарелым дамам. А еще она, как ни странно, полюбила удавов, особенно желтых питонов. Теперь, случайно где-то увидев этих змеев, она подолгу могла любоваться их ленивыми плавными движениями, напоминающими Каа из Маугли.




                16. Снайпер




     Петр был спортсменом, имел чемпионский титул, стрелял из всех видов оружия. Талантливый снайпер. За всю свою жизнь он не прочитал ни одной полезной книги, не имел хорошего английского языка, но свободно и изысканно матерился как на русском, так и на английском, с удовольствием напивался при каждом удобном случае и без разбора, легко знакомился со всеми подряд женщинами.
     Петра не пугали никакие трудности. Он не сдавался ни при каких обстоятельствах, и в этом проявлялась его необычность. За что бы он ни брался, ему все удавалось доводить до конца, до совершенства. Частично потеряв зрение, он стал известным снайпером. Если бы у Петра была одна нога короче другой, он при желании все равно смог бы стать знаменитым футболистом. Такой человек. Петр мог противостоять и бороться в любой ситуации, кроме одной. Женщины на него действовали сильнее алкоголя. Они не подминали его под себя, это было невозможно, просто из всего, что он любил в своей жизни, на первом месте, после винтовки, стояли женщины, причем все женщины, некрасивых женщин для него не существовало. А женщины, видимо, каким-то образом чувствовали его слабое место и липли к нему. И липли, причем, самые красивые. При этом каждая из них обещала быть преданной спутницей жизни. Но по неизвестным  причинам все они достаточно быстро куда-то исчезали. И в России, а теперь и в Америке, у Петра было немало таких подруг, и некоторые из них, даже выйдя замуж, не прекращали с ним дружбы. Нередко на праздники и вечеринки они приезжали в гости с мужьями или новыми дружками. Порой в доме Петра собиралось по тридцать-сорок человек. А когда все разъезжались, хозяин оставался один. Спускался в подвал и часами стрелял в своем собственном тире.
     Женщины приносили Петру удачу и одновременно губили его, но без них он не мог жить. Хотя он не всегда был таким. Более того, он, может быть, даже был однолюбом по натуре, но уже в молодости в его жизни все так перепуталось…
     Когда в двадцать один год Петр демобилизовался, он ненавидел всех женщин. Считал, что более неверной божьей твари в природе не существует. Причиной тому стала, может быть, девушка, не дождавшаяся его из Армии, а может быть, и сама Армия. В «бабском батальоне», в котором он дослуживал после ранения, ему поневоле пришлось увидеть такое, с чем большинство мужчин в своей жизни не сталкивались.
     В Армии Петр не смог заставить себя подчиняться. Он никогда не умел этого делать. В результате загремел в рассвете своих сил в самое пекло тех времен, на китайскую границу.
     Там шла маленькая война, и смерть считалась обычным делом. На его глазах убивали тех, с кем он вчера играл в шахматы, с кем сидел за одним столом, кого час назад угощал сигаретой. У него не осталось в живых ни одного армейского товарища, все они погибли на его глазах.
     Его тоже должны были убить. На пятый день военных действий случайный осколок прошел рядом с виском и застрял под глазом. Военный хирург не обещал сохранить зрение, и Петр уже подготовил себя к жизни в темноте.  Только мучил один вопрос,  как сообщить старенькой больной матери, такое известие могло убить ее.
     К счастью, все обошлось. Ему повезло. Он потерял зрение  на пятьдесят процентов и только на левый глаз.
     «Значит, я еще постреляю!» – подумал Петр, когда увидел лицо доктора, голос которого несколько недель убеждал его, что потеря зрения – это еще не конец света. Этот день ему запомнится навсегда, именно в этот день он, как в сказке, мгновенно повзрослел. Точно, прожив долгую жизнь слепым, он прозрел, другими глазами посмотрел на мир и понял, что не так гладко и справедливо в нем все устроено.
     В связи с ранением на военной комиссии стоял вопрос об увольнении из Армии и возможной инвалидности. Комиссионеры дали ему право выбора: домой с белым военным билетом или дослужить оставшиеся десять месяцев, как будто ничего не произошло. Петр вспомнил мать и представил ее, когда она увидит еще зияющий шрам через все лицо, да и увольнение по инвалидности, как ему казалось,  может перечеркнуть все его будущее. Поэтому, не сомневаясь, он решил дослужить до конца и демобилизоваться вместе со всеми, целым и невредимым.
     Перераспределили его очень быстро. В госпиталь за ним приехал молодой лейтенант, с которым за шесть суток пути они подружились, но, расставшись в подмосковной части связи, никогда больше не встретились.
     На вокзале их встречал автобус. Через три часа езды по ухабистой лесной дороге, автобус, как из плена, вырвался на выкрашенную в зеленый цвет бетонку. На въезде в воинскую часть шлагбаум открыла симпатичная девушка в военной форме, другая заглянула в автобус, хихикнула, как на всякий случай. Тогда Петра это не удивило. Он знал, что во многих воинских частях служат вольнонаемные девушки. Получая хорошую зарплату, они еще и имели шанс удачно выйти замуж. Во всяком случае, для молодой девушки это было лучше, чем работать на стройке, ремонтировать квартиры, а самой жить в обшарпанном бараке и сознавать, что квартиры ей не видеть, пока не будет замужем.
     Когда автобус поравнялся с главной площадью, Петр увидел несколько ровных рядов девушек в юбках и с удивлением посмотрел на лейтенанта.
     – Это что? Вся часть женского рода?
     Лейтенант сам с удивлением смотрел на ровные ряды белых ножек.
     – Понятия не имею... Я здесь раньше никогда не бывал... – произнес полушепотом, а потом громко, в приказном тоне, обратился к водителю.
     – Сержант, это что, женский полк?
     – Батальон связи, товарищ лейтенант. Бабский батальон!
     – И что, ни одного мужика нет? – перепугался Петр.
     – Почему нет. Целая рота. Рота охраны и спецов. А ты спец?
     – А что это такое?
     – Электрик, сантехник или еще кто. Ну, значит, не спец, раз не знаешь. Тогда будешь ходить в караул. Знаешь, что это такое?
     – Знаю! – ответил недовольно Петр, чтобы закончить разговор, как ему показалось, с заносчивым сержантом, хотя, на самом деле, смутно себе представлял, что скрывалось под словом «караул», когда нет границы. Там, где он служил, в караул не ходили, там, на границе, все всегда были в карауле.
     – Откуда ты такой, что даже не знаешь, что такое спец? Новобранец?
     Петр ничего не ответил и уткнулся в окно, сделав вид, что не слышал вопроса. А за окном повсюду в глаза бросались пилотки, юбки, туфельки, сапожки.
     – Нет, сержант! Он не новобранец... – вмешался лейтенант, как бы защищая Петра, а водитель, хоть и ничего не понимая, почувствовал что-то неладное, насторожился, – лучше смотри на дорогу, – строго добавил лейтенант.
     Автобус остановился у дверей штаба. Начальник штаба, хмурый рослый майор, перед которым Петр казался заморышем, принял рапорт от молодого лейтенанта и удивился, когда тот на прощанье пожал Петру руку и обнял его.
     – Так-так, – произнес майор, читая  бумаги, – ну, у нас здесь войны не будет, но и не курорт. Воинская дисциплина –  прежде всего! Хорошо будешь служить, демобилизуешься в первых рядах, это я обещаю. У меня есть такое право, а если старика, героя из себя корчить будешь, уедешь последним! Понял?
     Их взгляды случайно встретились. Взгляд Петра был настолько тяжелым, что майор не выдержал и отвернулся. На самом деле Петр только слышал об армейских стариках и салагах, но совершенно не представлял себе, что это такое, поэтому, не очень хорошо понимая майора, молчал. Там, где он служил, были все одинаковы.
     Ему вспомнился мокрый окоп, в котором все: солдаты, офицеры и вчера призванные солдаты – все они, прижавшись к земле, могли различаться только на живых и мертвых. Не существовало ни возраста, ни званий, ни заслуг. И оставались сухие пайки, но никто не осмеливался брать из них ни сахар, ни масло, потому что и пайки тоже делились по признаку – для живых и мертвых. Какой там мог быть старик?
     – Это у тебя оттуда? – майор пальцем указал на свежий, с розовыми следами от швов шрам,  пересекающий  лоб, левый глаз и щеку Петра.
     – От рождения, товарищ майор, – еще не придя в себя от вспомнившихся окопов, со злостью, как врагу, выпалил Петр и тут же пожалел.
     «При чем здесь этот майор. Обидел человека ни за что...» – подумал он.
     – От рождения, говоришь... ну-ну. А ты, похоже, не подарок?
     – Так точно, товарищ майор, не подарок! – перебил Петр, продолжая в том же духе.
     – Ну-ну. Тебе виднее...
     – Так точно, товарищ майор, виднее! – рубил Петр, не находя в себе сил остановиться.
     Петр отвечал не по-армейски, не заученно, а как новобранец, и майор заметил это.
     В комнату вошла женщина в форме подполковника,  майор засуетился и поспешил избавиться от Петра.
     – Хорошо, иди в роту охраны, устраивайся, потом в столовую и сегодня отдыхай.
     – Слушаюсь! – ответил Петр и неловко, не по-военному повернулся к двери, заметив, как недобро женщина-подполковник посмотрела ему в след.
     – Что это за чучело? – уже за дверью услышал Петр женский голос.
     – Этот солдатик прибыл на нашу голову после ранения с китайской границы. Похоже, хлебнем мы с ним... –  как бы предупредил майор.               
     Петр шел по центральной улице военного городка. Кругом были только девушки. Некоторые специально пересекали дорогу, смеялись, подшучивали и пытались заговорить, а одна девица в звании сержанта то ли в шутку, то ли всерьез остановила его.
     – Рядовой, почему не отдаете честь?
     Петр, не отвечая,  переминаясь с ноги на ногу, оглядел ее с ног до головы несколько раз. Вокруг них образовалось кольцо улыбающихся девичьих лиц. Она еще раз повторила свой вопрос. Петр снова оглядел ее, посмотрел на окруживших его девушек и  понял, что его просто разыгрывают.
     – А я не очень понимаю, о чем вы говорите. Вы не могли бы показать, товарищ сержант, как она отдается, эта ваша честь?
     Раздался громкий девичий хохот. Смеялись все, в том числе и девушка-сержант.
     – Посмотрим на твое поведение, товарищ рядовой, может быть, и покажу...  – ответила девушка.
     Петр снова услышал громкий девичий смех. Девушки приняли его за новобранца, потому что у всех солдат этой части звание рядового имели только призванные не более трех-четырех месяцев назад. С его армейским стажем здесь ребята имели звания старшин и старших сержантов, а гимнастерки сияли вычищенными до блеска значками, значение которых Петр так и не смог узнать до конца службы.
     Девушки проводили его к столовой и по дороге показали казарму роты охраны. В столовой его встретили тоже девушки, только в белых халатах. Здесь, в столовой,  казалось бы, ни к чему не обязывающие шутки о «чести» закончились для Петра, можно сказать, сексом. После знакомства и взаимных шуток без всяких намеков, здоровенная, что называется «кровь с молоком», украинская «военная женщина» прижала его к себе и как бы невзначай упала на гору грязной картошки и так быстро обнажила себя и Петра, что у него не осталось времени разобраться, что происходит. А когда почувствовал приятные ощущения, желание разбираться исчезло. 
     Через некоторое время, возвращаясь из бани, он имел неосторожность отстать от строя, и его заманили в женское общежитие, где теперь уже изнасиловали по-настоящему. Все происходило в полной темноте, поэтому он никого не мог видеть, ни самих исполнительниц, ни тех, кто держал, и понятия не имел, как много было тех, кто  насладился его телом.
     По большому счету, Петра это не разозлило, не оскорбило, но, вспомнив, как ребята в казарме предупреждали, что если изнасилуют один раз, то будут насиловать при каждом удобном случае, он задумался. Такая перспектива его не устраивала, поэтому однажды ночью он ушел с поста, и с автоматом в руках ворвался в девичье общежитие. Он потребовал от дневальной, дрожащей от страха, передать всем,  что если еще хотя бы раз кто-нибудь из девиц дотронется до него пальцем, он придет опять, перестреляет всех, и суд его оправдает.
     Вернувшись на пост, он понимал, что вот-вот появится начальство и начнется разбирательство. И не ошибся. Не успел он отдышаться после быстрого бега, как его сняли с поста и привели в штаб к дежурному офицеру. Петр не признался, ни о чем не рассказал, а девицам тоже не хотелось признаваться. Они вели себя неуверенно, что-то не договаривали, утаивали, поэтому всем было ясно, что произошло в действительности, но оглашать шалости, позорящие воинскую часть, никому не было выгодно. 
     Женщина-подполковник, командир части,  обойдя все общежития, лично предупредила всех девушек, чтобы они были осторожны с Петром, поскольку он пришел с войны, где убивал людей, и поэтому у него с головой может быть не все в порядке.   
     Петр ни с кем не подружился в этой части, и всегда оставался в стороне. Но уважением пользовался. На первых же стрельбах он удивил не только солдат, но и неплохо стрелявших офицеров. Он вогнал все десять одиночных выстрелов из автомата в темное поле, ни одного промаха. Когда командир роты увидел мишень, он с недоверием предложил угловатому солдату повторить то же самое, опрометчиво приняв меткую стрельбу за случайность. Во второй раз Петр в течение десяти секунд двенадцатью пулями превратил голову мишени  в одну большую дыру. После этого на стрельбище его больше не брали. В эти дни его всегда ставили «в наряд», стоять у тумбочки со штыком на поясе. А после случая в женском общежитии, его и вовсе перестали подпускать к оружию. Но слух о его стрельбе разнесся моментально.      
     Начальник штаба, майор, видно, больше чем кто-либо, ждал приказа о демобилизации и, дождавшись, поспешил использовать свое право на скорейшее избавление от Петра. Рядового солдата он представил в документах как отличника боевой и строевой подготовки, написали хорошую характеристику, назвал его лучшим стрелком из когда-либо встречавшихся, словом, сделал все, чтобы от него избавиться. Все остальные «старики» оставались еще дослуживать и тоже были рады, что Петр покидает их казарму. Все они побаивались в его присутствии унижать молодых солдат. Может быть, это был и не страх, но шрам на его лице, его взгляд не позволяли долго смотреть ему в глаза. Была в его лице какая-то сила, заставляющая повиноваться, по-хорошему отступить, согласиться.
     На самом деле, Петр ничего полезного, кроме пятидесяти процентов своего зрения на один глаз, не дал Армии. Да и Армия ничему хорошему его не научила, даже не научила правильно отдавать честь. Может быть, только женщины, армейские женщины, изменили его представления о верности, любви и сексе. Открыли ему такие секреты, которые для большинства мужчин, проживших всю жизнь, так и оставались в тайне. Скорее всего, так оно и было... Именно армейские женщины заставили его забыть о чувствах и выработать в себе своеобразное отношение ко всем женщинам.
     Вернувшись в родные места после Армии, Петр быстро понял, что делать ему там больше нечего. Та, которую он любил, оттуда уже уехала. Остальные для него были все на одно лицо, такие же, как и в Армии, только без формы. Еще какое-то время он никак не относился к женщинам. Его равнодушие, даже пренебрежение к привлекательным девушкам у многих порождали сомнения в его сексуальной ориентации, но и это его не трогало. А когда пришло время, все утряслось, он с лихвой наверстал упущенное, и уже никогда и нигде не изменял своим манерам бабника в обращении с прекрасным полом.
     После Армии он стал профессиональным стрелком. Благодаря стрелковому таланту, он попал в КГБ.  Подстраховывал высокопоставленных лиц на охоте – в случае промаха стрелял он. А в Америку он попал уже в сорок два года и, пожалуй, как и все во времена перестройки, в связи с утратой надежды в прекрасное будущее.
     В Америке Петр мыл посуду в ресторанах, работал на стройках, убирал офисы и, наконец, попал на «асбест». Тяжелая и вредная для здоровья работа с асбестом не оставляла никакого свободного времени, но хорошо оплачивалась. Он работал в спасательной бригаде, которая выезжала или вылетала на место аварии во все штаты Америки. Надо было производить срочную замену прорвавшихся горячих труб. Работать приходилось по шестнадцать-восемнадцать часов. На отдых никто никуда не уходил. Спали все здесь же, рядом с шипящими трубами. Но все это компенсировалось хорошей оплатой. Однажды в Техасе Петр заработал за месяц сорок тысяч. 
     Так он смог купить свой первый дом, потом другой и третий. Дома располагались в пригороде Нью-Йорка и стоили недорого, но, сдавая три дома квартирантам, он мог поменять работу и уже не работать так много.
     У Петра появилось свободное время, и он начал посещать стрелковый тир. Хозяин тира запомнил его с первого дня, потому что стрелял он необычно, не по-американски, не целясь, пистолет держал одной рукой, а главное – без промахов. В тир приходили разные люди. Охотники, полицейские, спортсмены и просто любители. Петр быстро приобрел авторитет лучшего стрелка. Однажды один из посетителей предложил ему участвовать в соревнованиях округа, где Петру не оказалось равных. После победы в округе он стал лучшим в штате.
     Эта победа и определила его дальнейшую жизнь в Америке, сделала его сотрудником ФБР и Интерпола. Он снова, как когда-то в Советском Союзе, стал снайпером. Видимо, это был настоящий талант, а талант, как известно, он везде талант. Такие люди на особом счету в любой стране. Они всегда в цене независимо от возраста и их вредных привычек.
     Прошло около месяца после его победы в штате, и Петр получил приглашение на работу с месячным окладом, превышающим его годовой доход. Началась новая обеспеченная и полноценная жизнь. Петр стал стремительно богатеть. У него появилась своя строительная компания и доверенное лицо, которому он передал все дела. Компания покупала дешевые, брошенные дома, ремонтировала их и перепродавала во много раз дороже, зарабатывая миллионы.
     Петр постоянно разъезжал по штатам Америки, обеспечивая безопасность высокопоставленным чиновникам, или летал по всему миру, отправляя на тот свет еще не признанных судом преступников.
     – Питер, а ты не жалеешь, что стал снайпером? – спросил его как-то друг.
     – Нет, не жалею, – ответил он, – ты же знаешь, это только работа. Как на войне.
     – А скажи, ты задумываешься о своей жертве или, может быть, что-нибудь чувствуешь, когда убиваешь?
     – Убиваю я редко. Меткий сквозной выстрел в определенные точки тела и, как в боксе – нокдаун.
     – И все-таки, ты чувствуешь что-нибудь?
     – Не-а. Только одно: меткий выстрел. Это только кажется, что убивать людей сложно. Какие-то моральные барьеры, психологические моменты... Ерунда все это! На самом деле, убивать легко и просто. Пух! И одним подонком меньше. У каждого человека бывали моменты, когда хотелось кого-то убить.
     Когда Петр не был занят, он проводил время дома в кругу веселой, шумной компании. Иногда улетал на охоту в Африку или Австралию. Любил, как хвостик, увязываться за кем-нибудь из своих друзей, куда бы тот ни отправлялся. Но больше всего любил увязываться за женщиной, уединяться с какой-нибудь красоткой, исчезнуть с ней бесследно и внезапно появиться с другой.




                17. Сомнамбулизм




     А началось все с проклятого сна.  Приснился Горюшкину какой-то странный сон. Как бы, стоит он в очереди за билетом на поезд, но почему-то не на вокзале, а в парке, в Сокольниках. Люди вокруг него все молодые, нарядные, на пассажиров совсем не похожие и без чемоданов. Стоит он долго, переживает, вдруг билетов не будет и постоянно курит, одну за другой. Сунулся в пачку, а она пустая. Все выкурил. Смял он эту пачку в кулаке крепко-крепко и хотел было уже выбросить, но постеснялся, народу вокруг оказалось слишком много, как-то неудобно стало, поэтому положил ее в карман. А когда подошла его очередь, кассирша в образе молоденькой блондинки, красивой, свежей, похожей на стюардессу, в пилотке, объявила ему:
     – Билетов больше нет...
     – Погодите-погодите, – возмутился Горюшкин, – вы же даже не спросили меня, куда мне нужно ехать?!
     – А билетов вообще больше нет! – вроде с сочувствием ответила кассирша, но потом почему-то улыбнулась с издевкой и уже без всякого сожаления, с уверенностью добавила:
     –  Никуда билетов нет!
        Да еще тут же неожиданно встала, сняла пилотку, и с этим ее резким движением руки, совершенно непонятно, каким образом, вся небесная красота стюардессы пропала. Мало того, она еще протянула свою костлявую руку в окошко, точно хотела взять кого-то за грудки, но как казалось, вовремя передумала, только дверцей окошка шарахнула, да так громко, что Горюшкин  вздрогнул и проснулся.
     «Вот ведь приснится чертовщина всякая... – подумал»   
     Сон этот у Горюшкина из головы, конечно, тут же вылетел, а удивился он совсем другому: лежит на диване в пиджаке, при галстуке и в обуви. Не раздеваясь, положим,  с ним бывало ни раз, но чтобы в ботинках.
     Натура у Горюшкина была впечатлительная, но на редкость замкнутая, что называется, весь в себе. Может быть, эта самая натура и стала причиной всех его странных сновидений. К тому же, перед тем, как заснуть, он всегда представлял себя каким-то, как нынче модно выражаться, «нереальным героем» в «реальном времени». То депутатом  себя вообразит, то мужем какой-нибудь звезды попсовой, а то и совсем, из ряда вон – писателем-классиком. Он даже президентом пробовал себя представлять, но в этой роли фантазия его, признаться, была не богата, за рамки беседы с прессой или прямого телеэфира с населением не выходила. Вот с такими нелепыми мыслями он, как правило, засыпал, а что потом во сне часами гулял по городу, ему и в голову не приходило.
     На самом деле, такое заболевание или, точнее сказать, состояние у людей встречается... Не часто, но встречается. В народе их называют лунатиками, а в научных кругах такое явление именуют сомнамбулизмом. Но интересное в этом состоянии совсем не то, что вместо того, чтобы спать, эти призраки ходят по перилам балконов, по проводам, ничего не боятся, погибают во сне, так и не проснувшись, а то, что они собой не владеют и ничего потом не помнят. Они, как бы и они, но в то же время, и не они. Все, что лунатики совершают во сне, происходит помимо их собственной воли. Бывает, какой-нибудь так разойдется, такое устроит... И унять, уговорить их сложно, силой они во сне обладают невероятной, да и интеллект откуда-то берется незаурядный. Правда, не у всех. Кто-то наоборот, старушек через улицу переводит, бездомную собаку в дом приводит, словом, добро творит неслыханное, но это редко. И все они выглядят нормальными людьми, на психов совсем не похожи.
     Но Горюшкин от всех лунатиков отличался. Он порой мог что-то вспомнить, только всегда не был уверен: наяву все это происходило или же во сне. Кроме того, у него появлялась способность почти программировать свои похождения. Например, засыпая, он мог представить себя в Большом театре, в бархатном кресле в ложе, а проснуться в кинотеатре,  что рядом с домом, за углом. Поначалу понять, как его туда занесло, конечно, было не под силу, но потом постепенно, восстанавливая в памяти шаг за шагом, он все же вспоминал, все свои похождения.
     О таких лунатических его способностях никто не знал, а если кто и замечал или догадывался, то относил такое странное поведение к расстройству психики, старался не связываться. Вот, кстати, во дворе на него сначала внимания не обращали. Соседи его почему-то газетчиком прозвали. Пьяницы, деньги в долг брали и никогда не возвращали, а отказывать Горюшкин не умел, когда, конечно, деньги у него были. Так за дурачка долгое время держали. Но однажды появился он во дворе поздно вечером, а там участковый собрался соседа алкаша в вытрезвитель отправлять. Откуда у Горюшкина что взялось, по сей день во дворе загадка, но не заступиться за соседа он не мог.
     – Я  его, – говорит Горюшкин твердо и уверенно, – домой отнесу.
     – Таких, как ты, – улыбнулся участковый, – человек десять нужно, чтоб эту тушу на второй этаж занести.
     А Горюшкин, действительно, выглядел щупленьким, но в этот раз он почувствовал в себе силу богатырскую.
     – Да? – отвечает ему, – видишь рельс этот?
     А во дворе огромный рельс из земли торчал, сколько об него лбов расшиблось, мальчишкам в футбол играть мешал, натыкались на него все. Старики говорили, что с войны остался, и выкопать его никому не удавалось. Взялся Горюшкин обеими руками за этот рельс и потянул. Земля под ногами зашевелилась, потрескалась, потому что на другом конце рельса, другой рельс, поперек приваренный, оказался. После этого случая во дворе Горюшкина побаиваться стали, перестали деньги занимать, а участковый первым здороваться начал.
     Кто такой Горюшкин? Да никто... Просто Павел Семенович Горюшкин. На его месте мог бы быть любой, ничем не отличающийся от миллионов, когда-то приехавших в столицу для обустройства полноценной жизни. Правда, гастарбайтером он не был. Руками он ничего делать не умел. Он всегда отличником был, да и институт с красным дипломом закончил, в аспирантуру поступил, но влюбился в первокурсницу, которая сразу же родила ему сына, а семью надо было кормить. Благодаря способностям быстро читать, что для филолога – качество редкое и незаменимое, его приняли на должность помощника главного редактора.
     Брак у них получился недолгим. Павел оказался не на что не годным мужем, быстро наскучил своей возлюбленной, и они развелись. Жена с ребеночком вернулись в родные места под Улан-Удэ, а Паша, отлученный от сына за свою никчемность, остался проживать в Москве. Собственно, история самая обычная: отсутствие денег, семейных ценностей и взаимопонимания. Но, справедливости ради, надо отметить, что жалким, как Пашу называла его жена, он только выглядел. Внутри у него постоянно происходила такая жизнь, такая борьба, какую не всякий выдержал бы. Впрочем, кто знает, может быть, все люди так живут, в себе.
     Еще Павел пробовал писать. Но здесь происходила странная вещь. Написал он однажды повесть, а печатать ее никто не захотел. Главный редактор похвалил, пообещал напечатать, но, видно, забыл.  Бездарность, решил Паша сам для себя. А потом, шутки ради, сочинил стишок из ста слов, опубликовал его в интернете безымянно, и что вы думаете? Стих этот заполонил всю сеть, прочитали миллионы, и чуть ни каждый себе авторство приписывал. В итоге, произведение Павла Горюшкина сегодня считается народным. После такого он, конечно, воспрянул духом и написал роман, так его опять никто издавать не захотел. Вот, кто он такой, Павел Горюшкин. Можно сказать, обычный, но со скрытым и непонятным дарованием.
     Да и сон его тоже можно было бы назвать обычным, если бы Паша не обнаружил в кармане ту самую смятую пачку. И, скорее всего, он и на нее не обратил бы внимание, если бы не вспомнил, что перед сном пачка была полная. Вот тут Паша впервые и задумался. По всему получалось, что стоял он в очереди, нервничал и курил совсем не во сне. Но вспомнить, куда его приспичило ехать, он так и не смог. А отсутствие в кармане денег на билет его напугало.
     Подержал он в руке эту смятую пачку, попытался понять, как это могло случиться и, ничего не придумав, бросил ее в угол, а сам снова прилег на диван. Прилег, и его снова понесло в мир иллюзий.
     А мечтать Горюшкин любил. Мечтал накопить денег, купить билет до своей родной станции, накупить гостинцев всяких и навестить стареньких родителей. Мечтал сидеть с ними за одним столом, пить чай, слышать голос матери, видеть натруженные руки отца, молча слушать их и наслаждаться запахом родного дома. А еще мечтал купить спортивный автомобиль, новый и непременно красный. И опять же, странно, он ведь никогда не водил машину, никогда не имел водительских прав, а эта мечта ему нравилась больше всех других. Хотя, конечно, он понимал, что, скорее всего, все эти его мечты так и останутся мечтами. Зарплата-то у Паши была так себе, ничего не отложишь. Только-только чтобы прожить, да пару раз в месяц немного потратиться на свою подругу Людмилу, Люсю, так он ее ласково называл. Паша и сегодня собирался к ней, но безденежье (тоже, кстати, состояние хоть и постоянное, но всегда случайное, неожиданное – привыкнуть к нему невозможно), безжалостно разрушило его планы.
     Поэтому желанная встреча с Люсей уже не тешила его воображение, ему куда легче и приятнее было представить обеспеченную жизнь, почувствовать себя удачливым, богатым человеком, ведь быть богатым в мыслях – вещь для всех доступная, совершенно безобидная и безопасная.
     И так на этот раз разыгралась его фантазия, что он уже рассекал по улицам Москвы в дорогом автомобиле... Представлял себя на заднем сидении, отделанном красным деревом,  содранным с любимого стула Людовика XII и крокодиловой кожей, вымоченной в вине столетней выдержки. А рядом красивая блондинка в пилотке, белом прозрачном платье с декольте до самого пупочка, смотрит на него, не отводя глаз, и все это сопровождалось кортежем мотоциклистов. Посудите сами, как тут можно уснуть... Рев мотоциклов, мелькание знакомых лиц – все это еще бы ничего, а вот взгляды прохожих. Паша чувствовал, как на него смотрели люди... как они все ему завидовали. А уж какое чувство при этом испытывал он сам, передать словами невозможно. А тут еще и блондинка рядом – явление параллельное... О том, что с ней делать, как поступить, Паша даже и думать не хотел, потому что знал, чем такая его фантазия всегда заканчивалась, а она, эта блондинка, как назло, не сводила с него глаз.
     «Дурак я дурак... и в кого же я такой дурак? Ну, зачем мне эти все крокодилы с мотоциклами, Людовики с сумасшедшими их манерами? Мне бы денег немного и Люсю, она бы одна заменила мне всех блондинок... – подумал Паша, и эта мысль успокоила разгулявшиеся его фантазии».
     И действительно, кроме Люси ему никто не был нужен. Она единственная ценила Горюшкина по достоинству. Это ведь она поместила его стишок в интернете, а на следующий день позвонила и сообщила, что он гений. Что может быть ценнее этого? Это именно Люся вселила в него надежду, что когда-нибудь о нем заговорят, как о талантливом писателе. Ему с ней хорошо, с ней он не чувствовал себя неудачником. Даже когда ее не было рядом, одна мысль о ней его успокаивала. Вот и сейчас, вспомнив о Люсе, он спустился на землю, представил ее крохотную квартирку, и с этой скромной мыслью спокойно уснул.
     И снова ему приснился сон, в котором на этот раз натворил он дел недобрых: вышел на улицу, отыскал красный автомобиль, выволок из-за руля водителя и поехал. Он даже не заметил, что это была не спортивная машина, что рядом с ним оставалась сидеть женщина, подруга водителя. Настолько он был охвачен желанием, стать авто гонщиком. Далеко он, конечно, не уехал. На остановке врезался в троллейбус, вышел из машины и спокойно пошел обратно домой, но был схвачен полицией.
     Проснулся он уже в КПЗ. Проснулся и, конечно, ничего понять не может, обхватил голову руками, задумался.
     «Боже мой, что же со мной происходит? – спросил сам себя, вспомнил смятую пачку сигарет. Почему меня задержали, я же не пил, не пил с незапамятных времен, почему...?»
     К счастью, в полиции быстро обнаружили, что он не совсем при уме, поэтому Горюшкина даже не били, а просто вызвали врача-психиатра, который поговорил с ним и привез его в стационар.
     Слово стационар, может, только навеивать какие-то грустные мысли, ассоциироваться с больничной койкой, стерильной чистотой, тишиной. На самом деле, стационар стационару рознь. В этом стационаре грязно, шумно, но светло, потому что на окнах огромного зала ничего не висит, а решетка, сделанная из толстой арматуры, в виде лучей солнца бросает на пол необычную тень, напоминающую паутину. Поэтому местные обитатели стараются не наступать на тень и прыгают, как в дождливую погоду на тротуаре. Здесь люди проживают постоянно, этим и лечатся. Жизнь с режимом и с не умирающей надеждой – самое лучшее лекарство. Здесь нет имен и фамилий, только клички.
     – Чайковский! – кричит санитар, – на процедуру...
     И из кучки людей в одинаковых халатах выныривает маленький человечек с взлохмаченной шевелюрой, бешеными глазами, скорее, смахивающий на Эйнштейна, чем на великого композитора.
     – Извольте... – говорит композитор приглушенным голосом, и почти шепотом добавляет, – но зачем же так громко кричать, мало ли что люди подумать могут... 
     А Эйнштейн здесь тоже есть, и он тоже не похож на себя.
     В стационаре, между прочим, живут неглупые люди. Вот, скажем, там один испытуемый по кличке «профессор» считает, что генетические коды слабоумия и гениальности совпадают. Среднего, говорит он, не дано. Однако наукой отмечено, стоит слабоумному удариться головой, как он тут же становится гением. Ньютон, утверждает он, это хорошо доказал. Или, замечает профессор, когда человек совершает глупость, он слегка ударяет себя по голове в области лба, дескать, какой же я дурак, а некоторые головой о дверной косяк, но, видимо, недостаточно, чтобы стать гением. Сейчас профессор рассчитывает силу удара, чтобы хватало для гения, проводит опыты над такими же испытуемыми, как и он сам, санитары с него глаз не сводят, но ему все же удается провести опыт и заехать кому-то в лоб. Горюшкину один санитар, как человеку, находящемуся между гением и умалишенным, по секрету сообщил, что этот профессор проводил свои опыты на собственной жене, отчего она, бедняжка, и померла. Санитар  посоветовал ему держаться в стороне от профессора.
     Этот первый визит в стационар был недолгим. Горюшкину там сделали несколько уколов, подержали недельку, дали с собой таблеток и выпустили.
     – Вы вполне здоровы, – сказал ему главврач, – держать вас здесь смысла не вижу. У нас в стране, – добавил он, – каждый шестой – лунатик, просто этого никто не замечает, а психически здоровых людей вообще нет.
     И эти его слова очень Пашу обнадежили.
     На работу он вернулся без всяких препятствий. Главный редактор издательства задал ему только один вопрос, да и то, задал его так, как бы, между прочим.
     – Какой сегодня, – спросил, не глядя на Пашу, – день недели?
     Горюшкин улыбнулся и сказал, что тяжелый, поскольку был понедельник. Такой ответ главному редактору понравился, и он дал ему двести страниц.
     – Приведи, – говорит, – в порядок, срочно, к вечеру... 
     По-другому быть и не могло. Все знали, что Горюшкин лучший редактор, хотя и числился он на должности корректора. На работе его ценили, никому не давали столько много страниц, сколько ему, и он всегда успевал в срок. Его даже главврач стационара оценил по достоинству.
     – Знаешь что, – говорит главврач, – сделай доброе дело, помоги моей дочери, отредактируй ей диссертацию, всего триста страниц.
     Так Паша к обеду управился, а вечером главврач его уже хвалил и выписал, как совершенно здорового человека.
     Но через неделю Паше опять сны сниться стали. Пришел с работы, устал. В метро такая толкотня была, духота и запахи неприятные. Сел в кресло, задумался. Случайно в углу та самая смятая пачка на глаза попалась, и уже засыпая, он подумал:
     «Нет бы, пачка денег приснилась».
     А проснулся Паша в карете скорой помощи, лежа на животе. Проснулся, и ничего понять не может, да еще и состояние такое, что ничего понимать не хочется – полное непротивление ни добру, ни злу, ни насилию. Хотя понимал, нужно бы спросить, что с ним произошло, но спрашивать не хотелось. Даже в больнице, когда его поместили в изолированную палату с деревьями желтеющих лимонов, фикусами в кадках и телевизором во всю стену, даже тогда ему из своего смиренного состояния выходить не хотелось. Только после появления старичка в белом халате, Пашу взяла тревога.
     – Ну, герой, – с осторожной улыбкой обратился к нему старичок, – как себя чувствуешь?
     Не отвечать было нельзя, как бы этого ни хотелось.
     – Ничего... – ответил Паша, с трудом подавляя свой встречный вопрос: «а вы кто?»
     Потом в палату вошли две блондинки в белых коротеньких халатах, пилотках с красными крестиками, и Паше показалось, что он их уже где-то видел.   
      – Ну что ж, – многозначительно протянул старичок, – теперь нам с вами предстоит сделать пересадку кожи. Ожоги у вас незначительные, но господин Надыбин распорядился подлатать вас по высшему классу. У нас уже и доноры есть.
     Паша, ничего не понимая, слушал и размышлял. В конце концов, решил он для себя, что все равно, рано или поздно, само собой все прояснится, а вопросы, типа «вы кто?», могут только повредить естественному ходу событий.
     А произошло с Горюшкиным вот что. Погрузившись в глубокий сон, как и положено лунатикам, он встал, вышел на улицу, остановился на красный свет светофора, и в этот момент на перекрестке произошла страшная авария. Сразу несколько автомобилей столкнулись друг с другом, и один из них загорелся. Паша рванулся к горящей машине, открыл дверь и выволок с заднего сидения мужчину и ребенка. При этом он проявил невиданную ловкость, силу и человечность. Ребенка  взял на руки, прижал к своей груди, а увесистое тело мужчины взял за шиворот и с легкостью, будто был это не человек, а какой-нибудь чемодан с ручкой, поволок к тротуару. В это время машина взорвалась, и пламя охватило его спину, но это не остановило героя. Он, с горящей спиной на виду всех прохожих, спокойно, уверенным шагом дошел до тротуара, а там уже люди сбили с его спины пламя. Подоспевшие медики без труда определили у него шоковое состояние, силой привязали его к носилкам и хотели было уже везти в клинику Склифосовского, но тут очнулся вынесенный из огня мужчина. Спасенный оказался ни кем попала, а богатым и всеми известным человеком по фамилии Надыбин.
     – В клинику Прохорова! – приказал спасенный.
     Так Горюшкин, ничего, конечно, не понимая, оказался в частной клинике другого богатого человека столицы.
     – Операция, к счастью, несложная и безболезненная, – продолжал старичок в белом халате, –  однако, без общего наркоза никак нельзя. Но торопиться нам некуда. Вы можете без спешки по фотографиям выбрать для себя кожу донора, их, слава богу, у нас предостаточно. А пока будете выбирать, может быть, хотите чего? Перекусить, а может, книгу какую или еще чего?
     – Курить хочу! – вырвалось у Паши.
     – У нас, вообще-то, не курят, но для вас исключение будет вполне оправдано, – старичок кивнул блондинке и приказал, – принеси!
     Выбор табака, как показалось Паше, был богаче, чем в любой изысканной табачной лавке. Была и его любимая «Ява», но он выбрал кубинскую сигару. Закурил, раскашлялся, разглядел одну блондинку, потом другую и уже, как бы тоже в приказном тоне:
     – Телевизор включи.
     Это скромное его желание стало его спасением. Передавали новости, в том числе, происшествия. И вдруг видит он на экране самого себя. Не верит глазам своим, конечно, но себя узнал без всяких сомнений. А главное, узнает свои часы, даже не часы, а ремешок, разноцветный, необычной змеиной раскраски. Ремешок так хорошо просматривался на руке, обнимающей повисшую на плече девочку, что не узнать его он не мог. А потом уже и диктор торжественно объявил:
     – Героем оказался ведущий сотрудник издательства Павел Горюшкин. Сейчас Павел находится в больнице, состояние его стабильное, без угрозы для жизни.
     «Вот это да... Так вот в чем дело, – сказал Паша сам себе, – выходит, я совершил героический поступок... Вот оно, к чему все шло..., получается, мысль и вправду материальна...»
     Он даже не обратил внимания, что его, корректора, назвали ведущим сотрудником, и столько всяких мыслей навалилось на него. Паша не успевал додумывать одну мысль, как подступала другая, в голове все так смешалось, но одна мысль все же выделялась, именно подобную мысль главный редактор назвал бы конкретной.
     «Награда! Да-да, награда. Теперь, – думал Павел Горюшкин, – обязательно должна быть награда и, может быть, повышение по службе». 
     Эта главная мысль никуда не исчезала, присутствовала параллельно со всеми другими. От этой конкретной мысли ему становилось особенно хорошо, даже зуд и пощипывания в спине чувствовались не так остро. Вы даже представить себе не можете, как приятно быть героем, чувствовать свою исключительность... Слов нет...
     Правда, чуть позже Паша успокоился и даже несколько огорчился, потому что начал вспоминать, как все происходило на самом деле. Он вспомнил, как перед сном подумал о пачке денег, вспомнил, как мужчина в горящей машине умолял не убивать его и предложил ему пачку денег. Паша хоть и расценил такое предложение, как взятка, но деньги, взял. Потом, волоча взяточника за шиворот, он хотел его задушить галстуком, но смог только слегка придушить. Выжил, гад. 
     «Почка денег! – сообщил Паше внутренний голос, – где она?»
     – А теперь, – прозвучал вкрадчивый голос доктора, – нам надо бы вашу обгоревшую одежду снять...
     – Нет! – прокричал Паша, как сумасшедший, вспомнив, что у него в боковом кармане пиджака лежит пачка денег, он ее чувствовал, она была толстой, и хотя давила ему прямо на сердце, ощущать ее ему было приятно.
     – Нет, – повторил Паша, – не сейчас, я хотел бы побыть один, перевести дух в одиночестве...   
     Когда все вышли, Паша встал, посмотрел на свой боковой карман и спокойно вытащил оттуда толстую пачку долларов. Вытащить-то он пачку вытащил, а удержать в руках не смог. Руки сами, как что-то раскаленное, отбросили пачку. Он даже посмотрел на руки, не обжегся ли... Замер на секунду, перевел медленно взгляд на деньги и издал странный звук, какого раньше никогда не издавал, напоминавший те звуки, с какими мужики обдают себя ледяной водой после парилки. И хотя в бога он не верил, но от испуга начал беспрерывно креститься, потом задрал голову к потолку и первый раз в жизни, не задумываясь, произнес:
     – Господи, милосердный, что же это делается?
     Продолжая креститься, он бросал взгляды на доллары и как-то странно вздрагивал, взвизгивал и испуганно скулил... Думать в эту минуту он не мог ни о чем. А разум вернулся неожиданно.
     «Неужели у всех героев все так нечисто...»
     Это первое, что ему пришло в голову. Потом он снял с себя всю одежду, даже трусы, аккуратно сложил все на тумбочке, чего раньше никогда не делал, а сверху положил пачку долларов. Паша не помнил, как долго он сидел на кровати, о чем думал, помнил только, как ему было стыдно, грустно и одиноко.
     Вошла блондинка в пилотке, удивилась, увидев Пашу, закутанного в простынь, забрала его одежду, деньги и ушла. Потом снова пришел доктор, показал Паше фотографии доноров кожи и посоветовал:
     – Выбирайте кожу у молодых, лучше и быстрее приживается.
     – А без пересадки можно? – спросил Паша.
     – Можно, но тогда никто из доноров ни копейки не получит.
     Паша хоть и удивился, но все понял...
     – Мы у каждого донора возьмем пробу, – решил объяснить доктор, – выберем лучшего, а господин Надыбин заплатит всем одинаково, по десять тысяч каждому.
      А потом в палату позвонил главный редактор.
     – Ну, здравствуй, герой... – задумчиво произнес он, сочувственно вздохнул и продолжил, – тебя в программе «Время» вся страна видела! Отличился! А о работе ты больше не думай, она теперь тебе не к чему! Мне звонили из больницы, там этот, спасенный твой, тобой интересовался, хочет лично тебя видеть. Вот я и подумал, ты ни на какие предложения не соглашайся, ты теперь о себе заботиться должен. Проси у него контракт, а я помогу. Понимаешь? Я тебя не брошу! Это, брат мой, совсем другая жизнь... Не растеряйся там!   
     Но Паша растерялся. Вечером привели к нему в палату этого Надыбина, знакомят его с человеком, у которого он взятку взял, и вот тут с Пашей чуть приступ не случился.
     – Что же это у тебя такие руки холодные? – знакомясь с Пашей, спросил Надыбин. – Да ты, похоже, не меньше моего пережил? Ведь всего секунда какая-нибудь и все. Водитель-то мой сгорел! А ведь жив был до взрыва, как и я. Если бы не ты, меня тоже сейчас не было бы. Представляешь?
     А у Паши не только руки –  внутри все похолодело. Кто там жив или сгорел, его не интересовало. В голове была одна мысль: «я преступник». А спасенный оказался почти не пострадавшим. Сидит себе и улыбается, только нос пластырем заклеен и синяк под глазом. Оказалось, это Паша его носом к машине прислонил неудачно, оттого у него из носа так много крови вытекло, а сознание он то ли от удара, то ли от страха потерял, да и то не надолго. Паша ошибался, ему даже придушить его не удалось, там такая шея оказалась, сразу не задушишь.
     – А я тебя Павел Семенович запомнил, – продолжил Надыбин, – ты когда меня на тротуар положил, я в сознание стал приходить и первого, кого увидел, тебя. А потом записи камер наружного наблюдения просматривал и гляжу – ты меня тащишь из горящей машины... надо же...
     Пашу как током ударило. Подумал, что сейчас про деньги начнет говорить и не видать ему теперь красной машины, с работы могут выгнать, а то и посадить могут, оправдываться-то нечем, а то, что всё это во сне было – кто же ему поверит...
     «Надо самому начать о деньгах, – мелькнуло у Паши в голове, – но как?»
     – Вы знаете, вы там, в машине, пачку денег мне предлагали, только бы я вас в живых оставил, – начал было он, но Надыбин замахал руками и прервал Пашу.
     – Ты прости меня, Павел Семенович  – вздохнул и опустил голову – стыдно мне, я там со страху сам не знал чего творил. Я же думал ты меня прикончить хотел. У меня ведь жену с сыном вот так, в автомобиле сожгли. Одна дочка осталась. Но теперь-то я ее здесь не оставлю, за границей жить будет, а ты для меня теперь, как брат, не в чем нуждаться не будешь. Это главное! Теперь мой дом – твой дом. Эх, Павел Семенович, – Надыбин улыбнулся. Улыбка у него странная, лицо искажает, морщинами покрывает и делает глупым, – ты  знаешь, сколько у меня этих денег?
     Но тут по телевизору снова о Горюшкине Павле Семеновиче говорить начали.
     – Погоди! – встрепенулся Надыбин и впился в телевизор. А там героя в разных ракурсах показывают, и дочка его в Пашино плечо вцепилась, маленькая, беззащитная.
     – А в то время, – вешал голос диктора, – когда сотни прохожих снимали это происшествие на свои телефоны и планшеты, из толпы вышел человек. Обычный человек, подвергая опасности свою жизнь, он спас две жизни. Вот что нам рассказали об этом человеке на его работе.
     Главный редактор впервые за долгие годы работы похвалил Горюшкина за работу, сообщил, что лучшего работника он не встречал, рассказал и о его таланте и о скромном существовании, и даже о том, что у Паши нет мобильного телефона.
     – Это что, правда? – удивился Надыбин, – у тебя нет мобильного?
     – Нету, только городской, – ответил равнодушно, – а он мне не нужен.
     – Теперь у тебя все будет! – приказал Надыбин.    
     Так Горюшкин стал самым близким человеком миллиардера. Жить в его хоромах Паша отказался, от многого отказался. Не поверите, даже от красного спортивного автомобиля отказался. Только одну мечту попробовал осуществить, но тоже не получилось. С родителями Паша встретился уже на кладбище.
     Горюшкина приглашали на всякие телепередачи, всякие шоу, но он отказывался. Самое приятное, что он испытал – это то, что Люся ни разу его не упрекнула в непрактичности. Так прошел, может быть, год, и за все это время Паше не приснился ни один сон. Но сны все же вернулись к нему. И он снова блуждал во сне, и, несмотря на то, что он теперь ни в какие истории не ввязывался, на учет его все же поставили и в стационар периодически забирали. Не на долго... Когда подлечат, а когда и, не долечив, выпускали на волю.




                18. Свободное падение




     Каким бы тяжелым не было детство, оно всегда счастливое. Его детство было счастливым. В его памяти оно освещается солнечными лучами, блестит чистым желтым песком на берегу озера, которое тоже носило название Чистое. Нет, конечно, не все чисто было в нашем поселке в те послевоенные годы. И не только озеро с названием Грязное, или грязные улицы после дождя, жили в нашем поселке люди не чистые на руку.
     Но рассказать я хочу историю о людях хороших и плохих не из тех тяжелых времен, а о событиях в годы, когда всем жилось хорошо, все верили в светлое будущее. Мне эта история стала известна благодаря русскому эмигранту Григорию Ненашеву, который задолго до краха Советской власти уехал в Китай. Занимаясь там строительством, разбогател и стал миллионером. Григорий и раньше приезжал в Россию. Охотился в тайге, путешествовал по городам и любил Москву. Приехал он в Россию снова, когда огонь девяностых годов погас, люди остыли, и установилась спокойная и устроенная жизнь. Люди получили, наконец, все, что только можно купить, а телевизор превратился, чуть ли ни в члена семьи, с которым можно было поговорить и даже поспорить.               
     Григорий никогда не волочился  за женщинами, а здесь в России сорвался. Ему захотелось кому-то быть нужным. Захотелось о ком-то беспокоиться, кому-то помогать, разделить с кем-нибудь свое благополучие и положение в обществе. И кто-то такой быстро нашелся. Длинноногое создание из Краснодара по имени Катя, или Катэ, как ей больше нравилось, воспользовалось этим,  завладело им, и «пошло-поехало». Трудно сказать, чем больше увлеклась Катя, самим Гришей или его деньгами. Да это и не важно, потому что он ее предупредил.
     – Я, Катюша, убежденный холостяк, – прошептал он однажды ей на ухо, – жениться не намерен, а в остальном у нас с тобой будет полное согласие.
     – Слава богу, а то я уже подумывала, чтобы тебе такое сказать, чтобы женилка твоя засохла на корню.   
     Жизнь в Краснодаре Григорию скоро наскучила, и ему в голову пришла мысль купить квартиру в Москве. Богатый человек, почему бы и нет? Он ведь когда-то жил в Москве. Да и мысль эта была не нова. Он давно собирался выкупить ту самую квартиру на Красной Пресне, в которой когда-то жил, где, как он теперь считал, провел свои лучшие годы, где был молод, где любил и был счастлив. 
     После того как он прикоснулся к большим деньгам, уважение к профессиям, любому честному способу  заработка у него пропало. Исчезло так тихо и бесследно, что он и сам не заметил, когда это произошло. Позже у него появилось убеждение в бесполезности что-либо менять в этой жизни, уверовал в судьбу и старался не спорить с ней. Возможно, на такую точку зрения повлияло свалившееся на него богатство, а может быть, он переосмыслил свои взгляды на жизнь, людей и на все происходящее в мире после того, как с политической карты мира исчезло самое большое и могущественное государство. Теперь он был убежденным холостяком, полагая, что богатый мужчина не может быт счастливым в браке с любой женщиной. Кроме того, он был уверен, что не в деньгах счастье, и особенно у тех, у кого их нет.
     Как бы там ни было, деньги позволили ему увидеть иную жизнь, скрытую от глаз обывателей. Обладающему  проницательным умом ему удалось понять то, что зачастую скрыто от людей умных и богатых. В результате своих наблюдений он обнаружил много интересного.
     Теперь он знал, чем отличаются миллионеры разных стран, мог видеть различие между теми, кто был богат в результате всевозможных авантюр, обманов или своих стремлений и неуемных желаний, и теми, кому деньги свалились с неба. Богатые не похожи друг на друга. Каждый из них – личность своеобразная, непростая. Среди них бывают личности яркие, запоминающиеся, и не заметные, невзрачные. А еще бывают бездарные, такие самые неинтересные и самые опасные. 
     А вот небогатые люди, как там, у Толстого, все похожи друг на друга, и исключений здесь намного меньше. Большинство из них стесняются своего истинного «я», скрывают его от посторонних, хранят в тайне от других, с годами забывают о его существовании и привыкают к своей никчемной жизни. Эти люди бывают хорошими родителями, с ними приятно дружить и жить по соседству, они законопослушны, легко поддаются новым идеям, пропаганде любого рода и влюбчивы.      
     Разобравшийся в подобных тонкостях, Гриша хорошо понимал, что деньги его не испортили, но и вернуться по своей воле в жизнь безденежную, которая ему нравилась больше, он не мог. Он даже сумел сохранить в себе неудержимое влечение к постижению истины, то самое качество, которое когда-то, не найдя своего прямого применения,  выделило его из миллионов и превратило в дворника, грузчика, извозчика. Теперь благодаря тому же  качеству он стал человеком, которому легко открывались тайны человеческого бытия. Его почему-то  интересовало то, на что обычные люди никогда не обращают внимания. Он любил копаться в головоломках и лабиринтах человеческих жизней.
     Общую квартиру, где он когда-то жил, расселил «новый русский» богач и сдавал ее квартирантам. Переговоры с ним о выкупе квартиры ничего не давали. Богач оказался не только примитивно жадным человеком, но и вредным. Он решительно отказывался продавать квартиру, хотя Гриша ему признался, почему хочет купить именно эту квартиру.
     – Я же вам говорю, когда-то в этой квартире жила моя бабушка, и я с ней жил...
     – Ты мне пургу не гони! Бабушка! Скажи лучше, что бабушка где-нибудь в стену брюлики замуровала. Хорошенькое дело! Я тебе продам, а ты потом в моей квартире клад найдешь! Каково мне будет? Говори лучше, где все это спрятано. Не ломать же мне все стенки. По честному поделим все пополам, и делу конец?!
     Только когда Гриша предложил продавцу завышенную стоимость квартиры, он согласился.
     Гриша без труда разыскал в далеком подмосковном городке обманутую старушку-соседку, перевез ее в Москву, прописал в свою квартиру и нанял для нее помощницу, молодую девочку из Молдавии. Он постарался вернуть прежний облик квартиры, но окна, двери и многое другое уже стали чужими, хоть и современные, дорогие и модные.
     Долго жить в Москве он не мог, через каждые две-три недели хотелось куда-нибудь уехать. Он объездил почти все областные города России, следуя за своей давней мечтой.  Но в Ростове его знакомство с Россией было прервано.  В Ростове на вокзале его обокрали. Обокрали, что называется, до нитки. Тогда он еще подумал, что так «грамотно» обокрасть могут только в России.
     Гриша подошел к продуктовому киоску и попросил стакан горячего чая, после которого очнулся на какой-то неизвестной станции без верхней одежды, документов и денег. Милиции видно не было. Вокруг было пусто и уныло. Он проклял свою заветную мечту. Какое-то время он пребывал в состоянии пришельца, попавшего на чужую планету. Отсутствие признаков жизни и непонимание происходящего ничего хорошего не сулили. Он вспомнил сообразительную Катю, необразованного, но тоже сообразительного продавца квартиры и подумал, что надо с них брать пример, а не «чаевничать», где попало. Но холодный северный ветер отрезвил его, заставив размышлять о проблемах насущных.
     По непогоде одетый, или, лучше сказать, раздетый, в одних  трусах, он отправился на поиски людей, любого населенного пункта, надеясь найти там, в народе, понимание и сочувствие. Он шел по тропинке вдоль узкой полосы колючих кустарников и представлял, как войдет в поселок в одних трусах. Эти мысли начинали веселить его, и, представив себя спортсменом из Трудовых резервов, он воспринял случившееся как должное.
     В поселке появлению человека в таком виде никто не удивился. Наверное, здесь и не такое видывали. Никто не проявил интереса и тогда, когда Гриша просил помочь ему, хотя бы советом. Что делают в неузнаваемо измененной стране в подобных ситуациях, он не имел  ни малейшего представления.
     Только под вечер какой-то поддатый мужик вошел в его положение и привел его к себе в дом. Гриша чувствовал, что заболевает, и попросился на ночлег, пообещав хорошо заплатить. Старик сначала махнул рукой и заметил, что денег им со старухой хватает, но потом как-то странно, с затаенной обидой пояснил, что деньги горю не помогут.
     На  утро он проснулся от страшного мата, которого, как ему казалось, он никогда и нигде не слышал. Матерные слова подбирались с таким вкусом, следовали в такой логичной последовательности, что их звучание ему казалось песней, поэзией высокой пробы и совершенно не вызывали ни смеха, ни неприязни.  Он лежал, слушал и вспоминал своего знакомого, который удивлялся тому, что в русском языке так много матерных слов. Он сожалел, что тот не услышит, как красиво можно объясняться на матерном языке, и понимал, что запомнить и повторить такое он, конечно, не сможет. Ругалась старуха. Очень быстро он понял, что это была хозяйка дома, а причиной такой матерщины стал он, вернее доброта, которую мужик проявил по отношению к гостю.   
     Положение складывалось незавидное. Гриша уже хотел рассказать о себе, рассказать, что он богатый человек и, как вчера, предложить деньги, но быстро понял, что упоминание о деньгах, скорее всего, здесь будет неуместно, да и сам он, казалось, был только предлогом для скандала, а не его причиной.
     И верно, хозяйка оказалась не такой бесчеловечной, как это выглядело на первый взгляд. Накормила, дала старую, но чистую одежду, а когда заметила, что у гостя температура, уложила его опять в кровать и еще раз также изящно обругала матом мужика за невнимательное отношение к человеку.
     Больше недели Гриша прожил, как «у Христа за пазухой», пока не поправился, и из Краснодара не приехала Катя с деньгами, одеждой и заграничным русским  паспортом, случайно забытым им у нее перед отъездом.
     За эти дни он так подружился со стариками, что они рассказали ему всю историю своей несчастной жизни, в которой был у них один единственный сын. Непутевый сын. Сына убил его же товарищ и не понес за это никакого наказания, более того, сейчас этот убийца большой человек. О нем пишут в газетах, рассказывают по телевизору. Его приводят в пример, им гордятся, в школе портрет повесили. А когда-то этот герой был первым бандитом в поселке, и все его боялись.             
     Желание сделать что-то для стариков возникло у него не из чувства благодарности за доброе отношение, он просто чувствовал, что уже тоже причастен к какой-то истории стариков, отмахнуться от которой не имеет права. Это предчувствие не давало ему покоя, и он, выслушав рассказ стариков, решил раскрутить дело об убийстве их сына, покрытое тайнами прошлых лет.
     Рассказ стариков так заинтересовал Гришу, что он даже почувствовал, как все услышанное им вернуло его в те далекие времена, когда он, мечтающий стать независимым журналистом, находил невероятные истории для прессы, но оставался непонятым. Он вспомнил свою жизнь в Москве, когда обладал безошибочным чутьем на неординарные истории. Тогда он даже замечал за собой, что мог предвидеть последующую цепочку событий, и редко ошибался. Он чувствовал, что не ошибается и на этот раз. 
     Его захватила эта история, у него зачесались руки. Ему, как много лет назад, показалось, что он в состоянии распутать весь этот клубок, захотелось заняться делом, которому он отдал лучшие годы своей жизни, чтобы научиться находить истину и восстанавливать справедливость.
     Вернувшись в Москву, он навел справки обо всех «выдающихся личностях» родом из Ростовской области. Выяснилось, что один из крупных бизнесменов с сомнительным прошлым был рожден в «злополучном» поселке Ростовской области. Эта область в послевоенные годы считалась высшей школой воровского мастерства. «Одесса мама, а Ростов папа», так в воровском мире был определен статус этих двух городов.
     Гриша вернулся в поселок к старикам, которые были ему очень рады, и прожил у них несколько дней. За это время ему удалось восстановить все события, происходившие в прошлом  Сергеева Михаила, когда-то родившегося в этом поселке и превратившегося в московского преуспевающего бизнесмена. Гриша чувствовал, что этот человек окутан тайнами. Это его заводило, вызывая непреодолимое желание раскрыть таинственное убийство сына стариков. Интерес разгорался. Гриша уже был уверен, что находится на пути к разгадке этой печальной истории.
     Первую свою кражу Сергеев Миша совершил, когда ему было не полных десять лет. По хитрости замысла и искусности исполнения её никак нельзя было отнести к детской шалости, но в те далёкие времена тюрьмы были переполнены хулиганами и алкоголиками, да и возраст малолетнего преступника мешал квалифицировать совершенное как спланированную кражу.
     Однажды Миша услышал, что мальчику, которого он хорошо знал, родители купили щенка овчарки и заплатили за него большие деньги. Миша очень любил собак, но мысль о похищении щенка родилась у «юнната» не от любви к животным. Привязанные на всю ночь к порогу дома живые деньги не давали ему покоя.
     Миша зачастил в гости к новому товарищу. В тайне от всех он прикормил щенка и разработал план операции. План был прост, но предусматривал все мелочи. Например, в случае, если хозяева проснутся и устроят  погоню, предполагалось входную дверь закрутить проволокой так, чтобы ее нельзя было открыть сразу. Все исполнено было не хуже, чем задумывалось. Но, как говорится,  «первый блин комом». 
     Щенка быстро нашли на следующее утро, а вот признания от Миши добиться не смогли ни родители, ни первая учительница, ни милиция, да и забылась эта история всеми очень быстро, но не Мишей. Пройдут годы, и он  вспомнит свой первый грех, вспомнит, чтобы взять реванш. Никто тогда не понимал, что для него это не первая и не последняя попытка, не подростковые проделки, а начало его коварного преступного пути.
     В школе Миша учился хорошо, отличаясь безупречным поведением, а свою любовь к деньгам он держал в строжайшей тайне. Среди друзей считался нежадным парнем, у него всегда можно было попросить деньги, и он никогда не отказывал, но совсем не от доброты душевной. Просто Миша не считал за деньги копейки, на которые можно было купить булочку, мороженое или билет в кино. Он мечтал и постоянно думал о деньгах, которые позволяли бы покупать все, что захочется.
     В старших классах все подростки школы предпринимали попытки проявлять себя по-взрослому, демонстрируя друг перед другом свою готовность к взрослой жизни. Кто-то уже знал, что надо сказать, провожая оценивающим взглядом еще по-детски кокетливых одноклассниц, кто-то  наоборот, пытался защитить девочек от оскорблений.  Но девочкам, не известно почему, нравились больше хулиганы, чем те, кто оберегал их. Они отдавали предпочтения сорванцам. Миша держался особняком. Он был убежден, что если у него будут деньги, любая, даже самая красивая девочка будет принадлежать ему. И он оказался прав. С детства его жизнь складывалась так, что он покупал и любовь, и людей, и правду, и ложь.
     Беседуя с постаревшей блатной публикой посёлка, Гриша удивлялся, насколько ничтожными и опустившимися людьми стали эти, когда-то так высоко ценившие себя  герои уличных районных разборок. Независимые, гордые и неподкупные в прошлом, за стакан водки сегодня они готовы были «заложить мать родную». Побывав на зонах, они многому научились, и по-другому жить уже не смогли бы в любом случае. Сергеев Михаил не был на зоне, но хорошо знал о ее законах. Во многом из-за этого и, конечно, благодаря деньгам он смог подчинить себе сельских мальчиков, заражённых блатной романтикой, и сколотить из них настоящую бандитскую шайку.
     В шестнадцать лет Миша разработал план приобретения немалых денег, совершенно не рискуя быть уличённым в краже. Нужен был только преданный подельщик. И он нашелся. Восемнадцатилетний второгодник Сережа Зубов, по кличке “Зуб”, был первым сорванцом в школе.  Крепкий, независимый, рано полюбивший разгульную жизнь с вином и девочками, Зуб, как никто лучше, подходил на эту роль. Они  подружились. Миша не спешил делиться с товарищем своими планами. Несмотря на двухлетнюю разницу в возрасте, он чувствовал свое превосходство, и это вскоре сделало его лидером в их дружбе.
     Прежде чем рассказать напарнику о своем плане и посвятить его в детали хорошо спланированного дела, Миша потребовал поклясться. Во-первых, никому, ни при каких обстоятельствах - ни слова. Во-вторых, если возьмут обоих, – все отрицать. Если одного - не выдавать друг друга. И, в-третьих, сделали дело – поделили деньги  и все забыли, как будто ничего не было. Это был уже профессиональный подход к делу, настоящая подготовка к преступлению.
     Посёлок, где жили друзья, был узловой железнодорожной станцией, через которую проходили поезда в четырех направлениях. Одно из направлений было самым коротким, и поезда здесь ходили всего четыре раза в день – один пассажирский поезд из трех вагонов и товарный состав, перевозивший сахарную свёклу  для сахарного завода. 
     Свёкла грузилась на открытые платформы горкой, поэтому при толчках и торможении состава с платформ свёкла иногда падала на землю. Ее собирали местные жители для корма домашнего скота или для изготовления самогона, в чем не было ничего предосудительного и уж, тем более криминального. Самогон из этого сырья получался мутный, дурно пахнущий, но крепкий, и поэтому раскупался быстрее, чем водка в магазине. Требовалась только свекла, спрос на которую  превышал предложение. Стоимость одного мешка свеклы составляла более десяти рублей. Из этой массы можно было выгнать сорок литров самогона, а пол-литровая бутылка этого напитка стоила два рубля.   
     Мишин план был прост как, впрочем, все гениальное. Когда состав делал поворот, машинист с одной стороны мог видеть весь состав до хвоста, а с другой стороны - только первые три-четыре платформы. По плану  в этот момент друзья должны были быстро выбежать из леса с длинными шестами и очень аккуратно положить шесты на платформу. От прикосновения шеста свекольная горка обрушивалась на землю, а перед последней платформой им предстояло  лечь на землю и спрятаться за железнодорожной насыпью, чтобы машинист ничего не заподозрил. Когда же состав скрывался, надо было быстро собрать свеклу в заранее приготовленные мешки и спрятать их в лесу до темноты. С наступлением сумерек на двух велосипедах можно было развести по домам более двадцати мешков, получив за все не менее «ста рублей на брата».
     В те времена учитель за месяц работы в школе, где учились теперь уже проверенные в деле друзья, не получал таких денег. Подельщики чаще стали проводить время вместе, играя на одну руку в карты по десять-двадцать копеек за кон, или веселились с девочками. Серёжа Зубов, проучившись одиннадцать лет в школе, смог получить только восьмилетнее образование, однако его это не волновало. Он уже твердо знал, что научился жить лучше, чем его мать, с утра до вечера трудившаяся на фабрике, или отец, умерший много лет назад от злоупотребления свекольным самогоном.
     В Армию призывать Сергея не спешили из-за частых приводов в милицию и аморального образа жизни. Денег хватало на все, что душа пожелает. А она желала и желала, поэтому на дело стали ходить по три и четыре раза в неделю, вместо одного.
     Миша тоже был доволен жизнью. Ему нравилось накапливать деньги, вести разборки с одноклассниками, пользоваться своим и авторитетом лучшего друга, которого в поселке побаивались даже взрослые. Девчонки всех старших классов считали за честь постоять с Мишей рядом на перемене. Он был хорошо сложен, независимо, по-хозяйски вел себя даже с учителями и  умел удерживать лидерство.
     Около двух тысяч рублей в месяц позволяли восемнадцатилетнему парню пользоваться авторитетом даже среди блатных. Блатная публика, как известно, с большими претензиями. Разборчивая и колючая, блатная компания могла легко и быстро расправиться с чужим, но благодаря деньгам они позволили Мише слыть среди них своим. Ему даже дали кличку «Француз» за его спокойный и интеллигентный нрав.
     Нередко за  карточным столом страсти накалялись, и игроки выхватывали ножи и прыгали друг перед другом, угрожая расправой. У Миши это всегда вызывало улыбку, но однажды один из них напал на него с криком.
     – Ты, фраер! Ты чо всю дорогу лыбишься? Урою, падла»!
     – Ха-ха-ха. Ну, давай! Чего ж ты? – совершенно неожиданно спокойно  отреагировал Миша.
     Уже не мальчик, побывавший несколько раз в лагерях, нападавший не ожидал такой реакции и понял, что погорячился. Стоял с ножом в руке и не знал, как выйти из неприглядного положения.
     – Ну, что? Страшно? Это не я падла. Это ты духарь вонючий. Вынул нож - мочи. Ну? Все? Забздел? А теперь, пес поганый, при всех извинись передо мной. За падлу, и за фраера тоже. Иначе я тебе горло перережу! Урою, как щенка. Я не испугаюсь, можешь не сомневаться.
     Миша со звериным оскалом бросил обидчику в лицо карты.
     Эти слова, высказанные с твердостью вожака, отрезвили нападающего, но прощения просить парень не собирался.
     – Да пошёл ты... Сопляк еще, чтобы я перед тобой извинялся.
     Миша действительно был намного моложе своего обидчика, но через три дня о его возрасте все забудут. Через три дня утром рано, в туалете на вокзале Мишиного обидчика  найдут мертвым с перерезанным горлом и множеством ножевых ран на теле.
     Погибший был единственным сыном у родителей. Подробности этой истории, может быть, для кого-то и ушли в незапамятное прошлое, но не для отца и матери. Ими оказались те самые старики, которые приютили попавшего в беду Гришу. Они и помогли ему восстановить детали  давно прошедших событий. Грише даже удалось застать в живых и поговорить с непосредственным исполнителем этого убийства.          
     Неоднократно судимый в прошлом и спившийся полутруп в настоящем, убийца  подтвердил получение «заказа» от подростка по кличке Француз, заплатившего по тем временам кругленькую сумму.
     Конечно же, Миша имел стопроцентное алиби, которое  снимало с него всякие подозрения у милиции, но не у блатной публики. Тем более, вся шпана знала, что Зуб и Француз уже давно в паре «снимают» где-то хорошие бабки. К этому времени они сами уже не развозили краденое по домам, у них появился скупщик. У старой бабки, которая скупала краденую свеклу, мешки освобождались той же ночью, а самогоном у нее отоваривались все, включая участкового.
     Друзья никогда «в свободное от работы время» не разговаривали о своих делах. Блатная публика тоже не считала нужным обсуждать чужие дела, тем более что Зуб и Француз никогда не зажимали деньги, давали взаймы и прощали долги.
     Это нераскрытое, жестокое убийство обволакивало обоих, а особенно Француза, пеленой загадочности и наводило на мысли о могущественном, тайном покровительстве. Благодаря этому еще не судимый юноша стал лидером всей поселковой шпаны. Теперь его побаивались и уважали даже бывалые блатные, привыкшие подчиняться лагерным законам. Кто сильнее, тот и пахан. Только что освободившегося из лагеря, не взирая на возраст и тюремный стаж, знакомили с Французом. Он вел короткую, но убедительную беседу, потом спрашивал о нуждах и щедро помогал материально.
     Время шло... Зуб постепенно отходил от дела. Он часто стал ездить в Ростов, оставаться в городе на ночь, и иногда привозить с собой новых друзей и городских девочек, любящих веселые компании. Мише тоже наскучило воровать мелочь. К этому времени он уже окончил школу и легко поступил учиться в экономический институт, хотя больше интересовался юриспруденцией. Учиться было легко, поэтому на занятия в Ростов он ездил не более двух-трех дней в неделю. А дома самостоятельно изучал юридические науки. Он никогда не встречался с ростовской шпаной. Ростов его не интересовал. Он мечтал о Москве.
     Грише повезло и с другими свидетелями. Он застал в живых многих учителей, помнивших Мишу, и даже школьного завхоза, который, собирая в лесу грибы, случайно видел обоих друзей во время кражи свеклы. Бывший завхоз признался, что не осмелился, побоялся выдавать их, и постарался быстро забыть увиденное. Потом Грише удалось узнать, что кражи, совершаемые молодыми людьми, для некоторых в поселке не были секретом.
     Идея следующего преступления пришла к Мише неожиданно. Уединившись с Зубом в лесу, он рассказал товарищу обо всех тонкостях нового дела. Это уже был план настоящей, крупной кражи, после которой их жизни выйдут за рамки нормальной, человеческой. Они уже никогда не вернутся в обычную, наполненную своими бедами и радостями жизнь, а проживут рядом с подобными им людьми, такими же преступниками, в замкнутом денежном пространстве по законам разгульного и жестокого бандитского мира.
     – Послушай, Серёга, я тут одно дело замыслил. Не знаю, как тебе, а мне эта мелочевка надоела. Настоящие деньги хочу.
     – А мне, чо думаешь, не надоело детством заниматься? Вот, где сидит. Каждый раз, как на работу.
     – Так вот я и говорю, пора настоящее дело провернуть.
     – Рассказывай.
     – Рассказать-то я расскажу, но дело-то это  сроком подпахивает.
     – По какой статье?
     – Кража, или грабеж...
     – Я не боюсь. Все равно когда-нибудь придется отметиться. К ворам без этого не подступишься. Это тебе не блатные. Воры, Миша, люди серьезные, все в своих руках держат. Ну, что за дело-то?
     – Да я понимаю... Ты-то не боишься. Я тоже не боюсь. Ты меня знаешь. Но тебе это даже и нужно, к ворам на зону-то. А мне не в жилу. Мне в зоне делать нечего. Я здесь должен дела делать. Поэтому хочу спросить тебя.
     – Давай, спрашивай.
     – Если заметут нас, возьмешь все на себя?
     – А почему нет. Чо обоим париться. Да и на зоне авторитету больше будет. Ты ж меня не бросишь? Поддержишь? Я имею в виду..., ну, когда денег дашь, когда харево оплатишь, ну, и все такое...
     – Да за это ты не волнуйся. Деньги должны взять большие. Носом чую!
     – Ну, чо за дело-то? Не тяни.
     – Наша бабка, ну, барыга, уже как лет десять живет одна, ни родственников, ни мужика. Живет  скромно, на пенсию. А на самогоне, Серёга, она сумасшедшие деньги делает. Вопрос. Где эти бабки?
     – А хрен их знает.
     – Деньги, Серёга, складываются. Не в чулок, не в мешок, штабелями складываются. Представляешь, сколько за десять лет она накопила?
     – Похоже, много... А где ж они? Может, отсылает кому?
     - Некому ей отсылать! Я всё проверил. Деньги у нее! Их там больше, чем в банке!
     – А как взять-то? Запугать? Так она скорее умрет, чем отдаст. Налетом тоже не годится. Тут же повяжут. А так она все время дома сидит. Ночью? Так разбудим же...   
     – Она иногда отлучается минут на десять-пятнадцать. Нам этого хватит.
     – Ты чо? Да у нее и за неделю ни хрена не найдешь. Из нее выдавливать надо, сами не найдем! Ты чо, не знаешь ее?
     – Я всё продумал. Все в деталях.
     Изобретательность Миши могла разрушать и не такие преграды. Он рассказал подельщику свой план кражи.
     – Ты, Серёга, изучаешь все замки, все до одного, чтобы открывал их, как свои собственные.
     – Да это ерунда! Я и так уже могу, а какой не откроется – фомкой его!
     – Нет, фомки у нас не будет. Мы работать будем чисто, без следов! Пока ты будешь ключи подбирать, я собачку маленькую натренирую, она нам в один миг деньги разыщет. Понял?
     – Не-а...
     – Слушай! Я покупаю молодую маленькую собачку и тренирую ее на поиск самого легкого - куска жареного мяса. Иногда буду натирать таким мясом пачку денег, как горбушку хлеба чесноком.
     – Зачем? – удивился Зуб, ничего не понимая.
     – Зачем-зачем! За тем! Да, проехали, это не твоя забота. Ты за замки отвечаешь. Когда все будет готово, я натру жареным мясом пачку денег, ну, тысяч пять, предположим...
     – А зачем так много?
     – Да ты не волнуйся, эти деньги никуда не денутся. Ты эту пачку старухе отдашь и попросишь  сохранить её на всякий случай... Скажешь, что скоро арестовать тебя должны и срок впаять большой могут, лет десять. Деньги, скажешь, сохрани до моего возвращения, а если не вернусь, себе, мол, возьми. Старуха не откажется. Деньги возьмет, и куда она их положит?
     – Да кто ее знает... У нее там видел, сколько всякого добра... Не знаю!
     – А положит она их, Серёга, туда, где все свои деньги прячет. Куда же ей еще класть?
     – Ну, положит, допустим, а нам-то от этого, какой навар? Да у нее потом эти деньги ни за что не выпросишь...
     – Опять не понял?
     – Не-а...
     – После того, как ты ей эту пачку отдашь, надо день-два переждать. А потом будем караулить, когда старуха отлучится, и в это время ты делаешь свою работу. Быстро и легко открываешь все замки, подаешь мне сигнал, я с собачкой в дом захожу, отпускаю с поводка ее и командую, ищи! Понял?
     – Не-а...
     – Что ж ты такой тупой! ... твою мать!
     – Какой я тупой? Сам всё запутал. Мясо! Собачка! Зачем старухе деньги давать, да ещё пять кусков, она тебе их и через двадцать лет не вернет! А ты, мясо... При чем здесь мясо?
     – Хорошо! Слушай меня внимательно, объясняю последний раз, иначе один все сделаю, а денег там, между прочим, тьма-тьмущая, на всю жизнь хватит.
     Миша еще раз объяснил все подробности задуманной кражи, и Зуб, наконец, понял, каким путем они завладеют деньгами несчастной старухи, но особого восторга и интереса к делу не проявил.
     – Сложно как-то ты все придумал, да и времени может не хватить.
     – Ничего сложного! Оригинально! И десяти минут на все со всем вполне хватает. Я много раз проверял. Ну, как?
     – Да мне-то чо! Какая мне разница! Если ты во всем уверен, так мне все равно, давай попробуем.
     – Надо не пробовать! Надо сделать! Если завалят, у тебя статья будет приличная... А мне в зоне делать нечего. Потерянное время. Понял?
     – Да мне-то что? Ты, Миш, без балды, умнее меня. Раз ты решил так, я чо? Я с тобой...
      К делу они подготовились очень быстро. Щенок оказался способным учеником и уже скоро вмиг находил пахнущую жареным мясом пачку денег в шкафу, под полом, в матрасе и даже в холодильнике. У Зуба дела обстояли еще проще. В поселковом магазине оказались все необходимые образцы замков, к тому же он так увлекся новым ремеслом, что через пару недель мог открывать все замки, продающиеся не только в сельмаге, но и в городе Ростове. Теперь только оставалось упросить бабку взять на долгое хранение ту самую, натертую мясом пачку достоинством в пять, а то и семь тысяч рублей.
     – Вы, Марь Семёновна, не тревожьтесь! Эти деньги чистые, за ними никакого греха нет... А вы человек надежный, мне больше некому доверить. Со дня на день арестуют, дом обыщут, и пропали мои сбережения! А вы человек честный и надежный. Мне лет десять дадут, а то и больше...  Кроме вас, кому бы я мог доверить все свои деньги, у меня никого, такого человека как вы, нет. Да вы не волнуйтесь, я эти деньги честно заработал.
     – Да будет тебе... Честно заработал... Знаю я, какие они честно заработанные... Сама, тебя непутевого жалея, платила тебе эти честные деньги! А чего ж матери не оставишь?
     – Да ты что? Мать тут же умрет от такой суммы. Она никогда таких денег не видела. Я что ж, враг матери своей, что ли? Возьми, Марь Семённа, а если не вернусь, ну, мало ли что, то поделись с матерью. Половину себе, половину ей отдай.
     – Хорошо, что ж с тобой, нечистой силой, поделаешь... Сколько здесь? – не находя в себе сил отказаться, старуха выхватила у Зуба пачку денег, хотя и чувствовала сомнения, что не все здесь чисто.
     «Ох, не к добру это» – крутилось у нее в голове, но перед деньгами устоять было не так просто.
     – Пять штук!
     – Погоди-погоди! Дай пересчитаю...
     Далее все происходило строго по задуманному плану, легко и быстро. Вся операция по выемке денег заняла не более пяти минут. Выдержав пару дней, грабители дождались, когда бабка, как обычно в полдень, направилась в магазин. Не успела она дойти до магазина, как её состояние в триста тысяч рублей чудесным образом исчезло.
     На следующий день утром скорая помощь отвезла бабку в больницу, где она и умерла от сердечного приступа, а в поселке вскоре разыгрался алкогольный кризис. Особенно пострадал участковый, беднягу тоже отвезли в больницу, но откачали. Говорят, спиртом.
     А друзья...? Они похоронили все случившееся глубоко в душе, залегли на дно и никому не передали свою доходную свекольную жилу.
     Когда  делили деньги, Француз наткнулся на ту  самую  «жареную» пачку денег, повертел ее в руках, поднёс к носу и с удивлением сказал:
     – Ну, надо же... то пахнут, то не пахнут...
     – Деньги никогда не пахнут, – не понял его Зуб.
     С этого дня деньги для них действительно перестали пахнуть, их становилось все больше и больше, и выражение «денег много не бывает»  стало для них реальностью.
     На этом можно было бы и закончить историю одного..., нет, пожалуй, двух убийств и  трех краж,  если бы Григорий не ушел дней на пять в запой, который случался у него так редко, что его трудно было назвать запоем. Один раз в два, три года и всего на три четыре дня, не больше. 
     Гришин запой на этот раз совпал с необычным событием. Из московского изолятора сбежал особо опасный преступник, который убивал только приближенных к власти и криминальных авторитетов, поэтому в народе его все знали, уважали и восхищались каждым его геройским поступком. В течение нескольких дней со страниц газет не исчезали репортажи и статьи о его побеге оттуда, откуда  никто никогда не убегал. Народ ликовал и жадно ловил свежие вести о нем. Новость настолько пришлась по душе простому люду, что тут же поползли самые невероятные слухи и легенды. В пивных заведениях мужики с яростью отстаивали то одну, то другую версию побега.
     На этот раз запой у Григория затягивался. Он закладывал за воротник, начиная с самого утра и до поздней ночи. Ему нравилось это делать в дешевых пивных и ресторанах, где в то время  в табачном дыму кишели слухи и сплетни о побеге. Но все разговоры, так или иначе, заходили в тупик, потому что, как утверждали некоторые газеты,  никакого побега и не было, а произошло загадочное исчезновение человека. Охрана, принимающая смену, просто никого не нашла в камере. Камера оказалась пустой.
     Эта версия заинтересовала Гришу и быстро, за один день, вывела его из запоя. Интуиция подсказывала ему, что именно так всё и было – пустая камера. И ему пришло на ум, что во всем происшедшем можно усмотреть некий хитроумный и смелый замысел. Чувствовалась рука опытного организатора, а по слухам и сплетням,  история с побегом отдаленно напомнила ему давнюю историю с собакой. Гриша опять вспомнил своего «героя», любителя собак, денег и приключений.               
     Он снова поехал к старикам под Ростов и уже через неделю вернулся назад, узнав дополнительные подробности из прошлого московского бизнесмена. 
     По большому счету, для Григория деньги тоже перестали пахнуть. Но это случилось после того, как он узнал, какие несчастья они приносят, и какие добрые дела могут творить.
     Да, на самом деле, деньги не пахнут, особенно такие. У Зуба  деньги от дела со старухой разошлись очень быстро, как пришли, так и ушли. Подружившись с ростовской «малиной» и при таких деньгах он быстро превратился в своего человека и приобрел авторитет «порядочного» картежника. Когда он проигрывал большую сумму денег, никто не удивлялся.  Одни считали,  что все это подстраивается специально, чтобы завлечь игроков и снять более крупные бабки, другие были уверены, что он просто любит бросаться деньгами, но когда нужно, всегда выигрывает.  Однако выигрывал он редко. Как правило, проигрывал, но «толпа» помнила только победы, поэтому он имел авторитет хорошего, честного игрока.  В эти времена у Зуба появились две новые клички: «Вальс», вернее, «Сережа Вальс» и «Валет», происходившие от его любимой поговорки: «Масть трефовая - жизнь вальсовая» или «вальтовая». Поговорка пришлась шпане по душе, и клички прилипли к нему навсегда. 
     В Армию его так и не взяли. Все отзывы и характеристики для  военкомата из школы, подписанные директором и учителями, сводились к тому, что Зубову Сергею, законченному хулигану и алкоголику, доверять защиту Родины рискованно, что он может быть опасным для общества и ни оружия, ни лопаты ему в руки давать нельзя.
     У Француза всё складывалось по-другому. Он овладел  правилами более сложной игры, чем карты. Очень быстро научился давать взятки, причем давал он их так умело, что не взять их мог только больной человек, которых среди российских чиновников, к его счастью, никогда не встречалось. Таким образом, у него появилась кооперативная квартира на главной улице города Москвы, и на вечерние занятия экономического факультета он приезжал на собственной машине.
     Каждый год Миша отдыхал в лучшей гостинице какого-нибудь черноморского города и несколько раз в год приезжал в родные места навестить родителей и бывших дружков, которые по-прежнему его уважали и одновременно побаивались.
     В местной поселковой «малине» было много молодых сорванцов, зараженных лагерной романтикой, и все они по слухам знали, кто такой Сергеев Михаил. В посёлке о нем слагали  легенды, в которых причисляли его к крупным столичным криминальным авторитетам. Его ровесники в основном отсиживались в зонах, а те, кто освобождался, следуя лагерному закону, пресмыкались перед ним. Да и все остальные, даже те, кто не верил в байки о нем, побаивались Мишу, памятуя о загадочном убийстве, связанном с его именем и в народе, и в материалах следствия. О своей же московской жизни он никогда никому не рассказывал.
     Вся шпана, принимая Мишу за московского бандита, избегала любого конфликта с ним. В драке он был жесток и беспощаден, поэтому все знали, что нет ничего опаснее, чем выйти с ним «один на один». Шансов нет, а больница обеспечена. Ходили и другие слухи, что Миша студент, учится в институте в Москве и никак не связан со столичным криминалом. Шпана не очень доверяла такой информации, однако в его отсутствие начала называть Мишу студентом. Так постепенно у него появилась другая  кличка – «Студент». Кто-то из блатных знал, а кто-то догадывался о московских делах Миши, но никто никогда не осмеливался говорить на эту тему.
     На вокзале Мишу всегда встречал Зуб. Они по-настоящему были рады видеть друг друга, часами могли разговаривать, вспоминая школу, игры в карты, пьянки, бордели,  похождения и, конечно же, ту самую безвременно ушедшую бабку, деньги которой изменили их молодую жизнь. В разговоре они всегда называли друг друга по имени, в то время как другие пользовались только кличками. Обращение друг к другу по имени выражало искреннее взаимное уважение, что в блатном мире означало преданность, которая встречается очень редко и только  в высшей касте преступного мира.
     Михаил  понимал, что Зуб уже не может быть его партнером. Несмотря на его дорогие костюмы, приобретенный лоск и деньги, восьмиклассное образование давало о себе знать. Во время последней встречи Зуб рассказал другу, что деньги у него давно кончились, поэтому он несколько раз удачно пробовал открывать замысловатые замки   квартир, в которых проживали  известные люди города Ростова.
     – Миш, добра там... Всего не вынести. К одному чуваку два раза приходил.
     – Ты что?! Сдурел?! Разве можно возвращаться!
     – А у них тоже у всех всё ворованное. Еще ни один в ментовку не заявил. Воруй себе, сколько хочешь. А как в Москве? Вот где квартирки есть. Говорят, сейфы в квартирах ставят? Правда?
     – Правда. Только ты разницу понимать должен между ворами, Москвой и Ростовом. В Москве серьезные люди живут, это тебе не Ростов! Тебя там мигом повяжут. А главное, что ты понимать должен, тот, кто при должности ворует – тот не вор! Он свои обязанности выполняет. Понимаешь? А вот тот, кто у них ворует – тот вор! Это ты, Серж! Так что, вор только ты! Понял?
     Да плевать мне на всех них. Ты мне про Москву расскажи. Вот где деньги лежат. Я, между прочим, знаком с сейфами.
     Миша понял намек друга, но никак не отреагировал. А позже сделал вывод, что Зубу недолго осталось гулять на свободе и что он не только не боится уйти на  зону, а рвется туда с нетерпением. Тогда Миша, предвидя скорую разлуку, предложил другу наколоть что-нибудь на память.  И на плече левой руки, выше следов от прививки против оспы, у обоих друзей появилась татуировка: «ЛУЧШЕ УМЕРЕТЬ  ЧЕМ ПРЕДАТЬ»
     Рука еще побаливала от иголки и краснота  не успела сойти, а до Миши долетела новость об аресте Зуба. Его взяли на квартирной краже «тепленьким», то есть арестовали в момент совершения кражи.   
     На суд Миша ехал расстроенным. Во время следствия он предложил Зубу помощь и имел реальную возможность за небольшие деньги освободить его из-под стражи, а затем заморочить дело так, чтобы тот получил условный срок, но дружок от этого отказался. Это не злило Мишу. Он знал причину отказа. Зуб давно хотел стать настоящим вором, жить по воровским законам. О чем и сообщил другу прямо на суде в оригинальной форме, в своём последнем слове.
     – Граждане судьи, прокуроры и следователи, - играя блатной улыбочкой, начал Зуб, - понять меня могут только французы, знающие, что для бродяги означает попасть в Бастилию. Я же не виноват, а вы губите мою невинную душу. Пьяный я был и ошибся улицей, домом и квартирой, а ключи, они же не пальчики... Что, не  могут быть одинаковыми? Но разве вы поймете! Сажайте меня, что ж поделаешь, был честным человеком, теперь буду вором!
     Миша с наслаждением наблюдал за спектаклем в переполненном шпаной зале суда, где один актер одурачивал всех присутствующих. Играл роль, посвященную одному зрителю – другому преступнику, Михаилу Сергееву по кличкам Француз, Студент. К тому времени Миша был уважаемым работником советского аппарата и талантливым изобретателем, обладавшим профессиональным опытом организации и исполнения оригинальных и сложно раскрываемых  преступлений,  в том числе подкупа, шантажа и убийства.
     Его более чем обеспеченная жизнь, естественно, интересовала милицию, но ничего противозаконного или компрометирующего сыщики собрать на него не могли. Наоборот,  чем глубже они проникали в подробности его жизни, тем более могущественное начальство появлялось на горизонте его обширного круга связей. Раскапывать же природу знакомств с верхушкой московских управлений и министерств было не безопасно для карьеры.
     Михаил Борисович Сергеев, безусловно, был талантливым человеком. Просто по воле судьбы еще в раннем детстве его талант круто развернулся не в ту сторону. Неизвестно, кем он мог бы быть, если бы не стал гениальным проводником преступного мира через минное поле уголовного кодекса. Вскоре его талант начал проявляться на всех уровнях и в самых неожиданных местах.

     Перелистывая блокноты с записями, сделанными во время бесед с односельчанами Михаила Сергеева, Григорий пытался представить этого человека. Он перебирал в памяти людей, которые могли бы хоть отдаленно напомнить ему жизнь этого страшного человека, и не мог. Перед ним предстал хищник, не знающий ни страха, ни радости, ни печали. Лишенный всего человеческого, он тяжелой поступью уверенно шел по жизни, подминая под себя и уничтожая все, встречающееся на своем пути. Его жестокость, злость и хозяйское отношение к людям напоминали Грише хищного, дикого зверя в человеческом обличии.
     Мысль о дикаре перенесла Гришу к рукописи своего знакомого профессора-психиатра. Ему вспомнилось, что там он встречал подробные записи «разговоров» психически больной пациентки Стелы Ланд с инопланетянами, поведавшими ей об истории появления на Земле человека. Гриша вспомнил, как профессор потешался над этими  рассказами, которые были ничем иным, как плодом больного воображения. Размышляя о населявших когда-то Землю дикарях, которых так боялась Стела, Гриша сравнил с ними Мишу и нашел много общего.
     Чтобы разгадать секрет нашумевшего побега, Гриша изучил до мельчайших подробностей обстоятельства всех загадочных побегов, когда-либо встречавшихся в истории. Ничего похожего он не находил. Разве что вспомнил Дюма и замок Ив. Исчезновение подследственного из московского изолятора действительно напоминало историю графа Монте  Кристо. Учитывая высокий уровень охраны тюремных застенков, полностью исключающий побег заключенного, и личность беглеца, которого никак нельзя было принимать за обычного преступника, а также собаку, замешанную в этом побеге, Гриша невольно подумал о Французе. А может быть, он ему вспомнился потому, что никого, кроме него, в криминальном мире Гриша просто не знал. Он начал наводить справки и собирать информацию.
     Гражданин Сергеев, он же «Француз», «Франс», «Студент», «Святой», «Мина» никогда не был на учете в милиции. И все же, Грише удалось купить более секретную информацию. Совсем недавно Француз числился в списках лиц, склонных к организации преступных формирований. Но странным образом его дело на Петровки 38 исчезло. Его досье хранилось в отдельном шкафу вместе с делами известных аферистов и мошенников, которых так ни разу и не удалось арестовать. И только деньги, немалые деньги, помогли разыскать папку особо опасной личности.
     У Француза всегда находилось неопровержимое алиби, так же как и на этот раз. За три дня до и три дня  после побега его вообще не было Москве. Отдыхал в Греции. Кроме того, трудно себе представить, какое отношение к побегу из тюрьмы мог бы иметь чиновник государственного учреждения. Именно это и насторожило Гришу. Он уже знал, что у Француза все разработано изящно, всегда стопроцентное алиби, «безупречные» отзывы от сослуживцев и даже от односельчан. Он все делает чужими руками.
     Преступлений совершается великое множество, и все они классифицируются, в конечном счете, распознаются по «почерку». Почерк Француза Гриша узнал по неуловимости самого преступного действия. Заключенный из камеры не сбежал, а испарился без каких-либо следов. Именно отсутствие преступного действия или бездействия и мистический оттенок происходящего помогли Грише так определить почерк Француза: «Преступление без преступления».
     Отсутствие судимостей придавало Французу особый авторитет. На самом верху преступного мира его называли «Святым». И только потому, что не отметился у хозяина. Авторитет и уважение. Такому положению среди законников он в значительной степени  обязан был лучшему другу Зубу, успевшему три раза «сходить туда и обратно», обрести авторитет и стать вором в законе. Теперь Зуб не воровал, и милиционеры его по пустякам не беспокоили. Жил под Москвой в просторном особняке, охраняемом преданными людьми, и руководил выделенной ему вотчиной. Получил признание на всенародном уровне. От прежнего Зуба остался лишь азарт игрока. В его особняке имелась специальная комната, в которой пылали страсти известных шулеров. Зуб, наконец, овладел искусством карточных фокусов, ведь там, где он учился, было много хороших учителей и известных картежников.
     Француз и Зуб по-прежнему часто встречались. Оба ни в чем не нуждались, и поэтому их дружба выглядела искренней, независимой от выгоды, можно сказать, была настоящей. Француз при этом продолжал быть лидером, но уже предпочитал держаться в стороне от центра событий. В блатном мире все были уверены, что задеть слегка Француза - это значит серьёзно обидеть Зуба, а за это  могло последовать суровое наказание.
     Однажды Зуб попытался пригласить Француза на сходку воров.
     – Тут такое дело, Миш. Ты знаешь, что арестовали того стрелка? Ну, того, что по заказу работал.
     – Ну, да. Знаю, о ком ты.
     – Так вот. Он охраняется, как никто. Много хороших людей завалил. Он в любом случае не жилец. Но на зоне сотнями убивают, никто его не вспомнит, а в народе он, таким образом, может остаться героем. Мы этого не хотим. А можно устроить ему побег, спрятать на время, и когда о нем все забудут, замочить по-тихому, как будто его и не было. Нам такие народные герои не нужны! Сечешь? Ни одному сумасшедшему больше в голову не придет повторить его подвиг. Просекаешь?
     – Давай, Серёга, сделаем так. Вы на сходку собирайтесь, решайте все, что нужно. Мне там делать нечего. Я же не вор в законе. Тем более, если я что-то и придумаю, зачем мне светиться?
     – Да ты чего? Там все проверенные люди.
     – Серёга, я знаю это. Но смысла нет, мне перед всеми появляться. Да ты сам подумай.
     – Может, ты прав. А как объяснить?
     – Скажи, что я готов придти на сходку, но в интересах дела мне нужно поговорить с кем-нибудь одним, с глазу на глаз.
     – Годится.
     Через пару дней Зуб сообщил Французу, где состоится встреча с одним из самых авторитетных воров в законе.
     – Я о тебе слышал много хорошего, - начал, не поднимая глаз, старый, высушенный сроками законник. - У нас в неволе человек, нужный нам человек, застрял. Надо его вызволить оттуда. Голову мы ломаем, и ничего придумать не можем. А ты, я слышал, мастер на всякие выдумки.  Оттуда никто и никогда даже не пробовал «дёргать» – пустое дело.  Про деньги не говорю, сколько надо – столько и трать. Я знаю, что деньги тебе ни к чему, но если вдруг понадобятся, – отказа не будет, да и не только в деньгах, – все, что только понадобится, – будет. За тебя ведь Зуб жизнью поклялся. А то, что на сходку не пришел, это ты очень правильно сделал. Этой встречи тоже будем считать, что не было.
     – Подумать надо. Недельку-другую.
     – Его за это время в изоляторе в расход пустить могут, а он нам живым нужен.
     – Подумать все равно надо. Люди понадобятся. Ни бойцы и ни бандиты... Интеллигентные, серьезные люди нужны.
     – Понимаю. Все,  что потребуется, - будет.
     – С кем связь держать?
     Сухощавый обернулся и подал головой знак. Из машины вышел паренек лет тридцати.
     – Не смотри, что человек молодой, зато он верный, много раз проверенный и серьезный.
     Вот так Михаил стал автором сценария загадочного побега. А план снова, как всегда, был предельно прост. Как любой профессионал, Француз хорошо понимал, что успех дела заключается в оригинальности и исключительной точности исполнения. Основное время было потрачено на поиск и подкуп нужного охранника. Надо было найти охранника, способного выполнить все задуманное, о его согласии вопрос не стоял. Если не захочет денег, в ход пойдет шантаж с физическим насилием над всеми родными и близкими.
     Охранник, имевший возможность выполнить нужные действия, был найден, но уговорить его не удавалось. Предлагались миллионы, жизнь «за бугром», повышение в должности и все, что только душа пожелает.  Ничего не действовало. Ни близких, ни дальних родственников у него не было. Детдом, армия, сверхсрочная служба, с которой он связал свою жизнь и которой бескорыстно был предан. В награду за такую преданность он оказался, чуть ли не единственным, кто имел доступ на всех этажах во все помещения и боксы. Не последнюю роль в карьере патриота играла и его кличка - «Людоед», которая очень хорошо характеризовала не только его стиль жизни и человеческие качества, но и отношение к нему обитателей изолятора.
     Была у него единственная родная, живая душа – собака. Белую болонку по кличке то ли «Клепка», то ли «Степка» он любил так, что не променял бы ее ни на деньги, ни на красивую жизнь. Стоило ему дать понять, что он может не увидеть больше своего чада, как он готов был отравить всю охрану с заключенными вместе.      
     Уговаривали его так долго, что Француз не выдержал и сам поехал на встречу, заранее решив, что это последний мирный шаг. Когда Француз вошел в квартиру, его люди уже битый час пытались втолковать охраннику все преимущества сытой и безбедной жизни.
     Не мешая сложной психологической работе, Француз расположился на кухне и внимательно прислушивался к разговору. Не произнося ни слова, он жестами, как опытный дирижер, «руководил процессом». Через некоторое время ему стало ясно, что дела плохи. Он задумался, стараясь понять, почему люди бывают такие разные. Министры и генералы, прорабы и деканы  -  все брали, а здесь какой-то прапорщик или, как там его - не берет, ведь предлагают все, что только можно предложить, а он отказывается.
      Француз впервые встретился с таким упрямым и не умным человеком. Он уже готов был сделать вывод, что, наверное, встречаются и честные люди.
     «Пусть выглядит глупо и смешно, но, в отличие от всех, он честный!» – подумал Француз и собрался уже уходить, как  неожиданно замер и поднял указательный палец вверх, жестом приказывая всем замолчать.
     – Там что? Собака? – прислушиваясь, спросил Француз.
     Затем встал, приоткрыл дверь и хищным взглядом осмотрел комнату. В комнате у окна в кресле сидел «испытуемый», на коленях которого приютилась та самая болонка, которая и решила успех всей операции. Француз закрыл дверь, вышел на лестничную клетку и объяснил, что теперь необходимо делать. Улыбаясь, он приказал, чтобы собачку сейчас же  доставили к нему в машину. Уходя, Француз уже слышал писк болонки, сливавшийся с жалостными воплями ее хозяина в единый звук, напомнивший ему стоны при пытке. 
     «Честный человек! Конечно! Откуда они могут взяться, честные?» – подумал он и хлопнул дверью.
     Француз жил такой жизнью, в которой не встречались, да и не могли встретиться порядочные люди. Признавая только силу в любом проявлении, он был убежден, что лишь благодаря этому качеству люди могут выделяться из «толпы». Если в человеке это качество отсутствовало, он причислял его к общему, ни на что не способному стаду. Свою персону он никогда не относил к числу слабых людей. Себя он считал достаточно подходящей кандидатурой к продвижению по службе, перспективным человеком и рассчитывал на самые высокие посты в государственной системе…
     Верзила с собачкой в руках  догнал Француза у машины. Через пять минут к машине спешил другой улыбающийся великан с потрясающей новостью. Прапорщик согласился сделать все, что от него требовалось, лишь бы ему вернули его единственного и преданного друга.
     – Иди и объясни ему, что назад он собачку свою получит только после завершения дела. А пока мы будем устраивать им свидания. Если не согласится... – Француз задумался. – Нет! Надо, чтобы согласился!
     А через десять дней из Москвы в разные страны мира разлетались все коронованные законники Москвы и области. Милиция решила, что «за бугром» состоится или важная «сходка», или всем им понадобилось алиби. Служба безопасности предположила, что в столице может начаться настоящая война между группировками за передел зон влияния. Во время побега ни одного криминального авторитета, ни в Москве, ни в области уже не осталось. Следом за ними улетел и Француз.
     Эта информация развеселила Гришу, он вспомнил, что в целях безопасности во многих странах, когда предвиделся государственный переворот, первых лиц государства тоже старались спрятать, и тоже за границей.
     «Значит, они у власти!» – подумал Гриша.
     Ему захотелось хоть раз взглянуть на «отважного» Зуба  и на легендарного государственного чиновника. И однажды, из соседней комнаты до Гриши донесся голос ведущего какого-то ток-шоу, который под бурные аплодисменты представил гостя программы Михаила Сергеева. Гриша рванулся к телевизору. Ему сразу показалось, что он уже где-то встречал это лицо. Профессиональная зрительная память его не подвела.  Он узнал в Михаиле Сергееве того самого смелого парня, который много лет назад в ресторане на черноморском побережье пригласил на танец Гришину подругу. Пригласил и увлек за собой. Из ресторана Гриша шел домой один. Такое не забывается.
     «Да, это он! Нет никаких сомнений! Боже, как тесен мир!» – и Гриша вспомнил свой почти двадцатилетней давности приступ ревности. Вспомнил, как электронный голос и дикая неведомая сила пытались сорвать его с места, заставляли вырвать свою девушку из объятий этого чудовища.
     «Вот где источник той энергии! – размышлял Гриша – значит, Сергеев уже тогда был опаснее любого хищника».
     Но Грише еще многое предстояло узнать об этом человеке и о том, каким образом он ворвался в его жизнь, когда это произошло: в поселке под Ростовом у стариков, или же тогда, в ресторане на черноморском побережье...

    …Операция заняла не более получаса. До этого всю неделю прапорщик должен был, приходя на работу, брать на псарне огромную лохматую собаку, ходить с ней повсюду и каждый раз заглядывать с нею на кухню. А во время обеда ему надлежало оставлять добродушного пса на кухне, а самому уходить в дальний угол и хлебать там свою баланду. В изоляторе было много разных служебных собак, натравленных на одежду и запах заключенных, и появившийся недавно старый черный пес, хотя и не различал людей по одежде и запаху, но не вызвал ни у кого подозрений.
     В назначенный день прапорщик должен был, как всегда оставить пса на кухне, доесть свой обед и ждать. По сигналу вольнонаемного тюремного повара ему надлежало вернуться на кухню вместе с таким же вольнонаемным тюремным ветеринаром, который вызовет неотложную городскую ветеринарную помощь. После этого прапорщик вызовет двух солдат с носилками, которые благополучно вынесут за ворота заключенного, зашитого в собачью шкуру и прикрытого вонючим тюремным одеялом, перемазанным кровью и собачьим дерьмом.
     О побеге охране станет известно только к вечеру, когда беглец уже будет подлетать к Афинам. К этому времени свежее собачье мясо с завидным солдатским аппетитом будет съедено тюремной охраной.  Карета скорой помощи вскоре увезет убитого горем прапорщика в сумасшедший дом,  где он в этот же день и повесится при загадочных обстоятельствах. Среди солдат будут даже ходить слухи, что его укусила именно та самая огромная черная бешеная собака. Осиротевшая  болонка познает все ужасы бездомной жизни. Лохматую собачью шкуру за гроши продадут на рынке, а пропавший арестант навсегда покинет криминальный мир и под кличкой какого-то императора превратится в легенду...
     А Григорий, в отличие от милиционеров, не поленится отыскать то место, где, по словам ветеринарных санитаров, бала закопана сдохшая в машине лохматая черная собака. Он заплатил немалые деньги, чтобы санитары раскопали захоронение, совсем не для того, чтобы разоблачить цепочку преступлений. Он и так был совершенно уверен, что там обязательно найдется собака, засыпанная землей. Просто ему захочется собственными глазами увидеть финал всей операции, почувствовать себя свидетелем хотя бы одного факта этого гениального злодеяния.
     «Миром правят деньги!» – подумал Гриша, глядя на мертвого пса на дне ямы.
     Он отдал пачку денег счастливым санитарам и подумал, что вот и он ничем не отличается от Француза. Купил же этих двух. На что бы он был способен, не будь у него денег. Гриша стал противен сам себе.
     «А что поделаешь? – спросил он себя. – Избавиться от денег и уйти в монастырь? Застрелиться? Никто же не поймет. Так же как и любого, не захотевшего стать «Французом» или «Зубом». А зачем нужно, чтобы понимали? Может быть, надо просто все делать правильно? – продолжал размышлять. –  Нет! Выходит дело, чтобы пресечь беззаконие в России, надо тоже переступить через закон!»
     Гришин брат Константин еще воевал в Афганистане, а на Родине его уже ждала должность и генеральские погоны. Ему предложили организовать продажу оружия таким же «дикарям», которых он только вчера убивал. Не найдя для себя достойного занятия, не поняв, не приняв новых ценностей жизни, с опустошенной душой он предпочел уйти из этой жизни.
     «Костя сейчас тоже был бы  богат. Возможно, он даже мог бы иметь какие-то общие дела с Французом. Но не захотел. Предпочел пулю. Он смог. А может быть, ему надо было бороться? Уничтожать «Французов»? Смешно! В стране, поделенной на сильных и слабых, богатых и бедных, умных и неумных...  Бороться? – Гриша продолжал, с присущей ему ребяческой наивностью, искать выход там, где его искали еще сто пятьдесят лет назад. – Страна рабов, страна господ, и ничего не изменилось!» – пришел, наконец, он к печальному выводу.
     С такими тяжёлыми мыслями Гриша поставил точку в своем расследовании. Правда, вскоре он узнает, что это не был конец истории. Газеты сообщат, что в Греции убит тот самый сбежавший из изолятора заключённый. Гриша подумает, какую же страшную смерть принял этот человек, если ему устроили побег только для того, чтобы убить.
     Пока Француз занимался организацией побега, Зуб провернул не менее сложную операцию по освобождению заповедных лесов средней полосы России от цыганского нашествия. После этого он тоже прославился как народный защитник.  Говорят, его даже наградили каким-то орденом. О его подвиге писали во многих газетах, а ведущие телепередач восхищались поступком «бывшего» вора-рецидивиста, а ныне законопослушного бизнесмена, который исполнил давнее народное желание – запретить, цыганам разбивать шатры в заповедной зоне. 
     На самом деле Зуб просто играл в карты с цыганским бароном, который здорово проигрался. Поскольку деньги Зуба давно не интересовали, он, вспомнив заветную народную мечту, предложил барону в последней схватке поставить на кон вместо денег запрет разбивать шатры и селиться в заповедных лесах против всех наличных денег. Соблазн был слишком велик, и барон не смог отказаться. Согласился и проиграл. И хотя в прессе и по телевизору называлась только фамилия криминального авторитета, все знали, о ком шла речь.
    





                19.  Побег




     I. Генерал




     Разрешение посетить тюрьму Юлии Яниной выдавал заместитель министра внутренних дел.
     – Не пойму я вас, журналистов, – не скрывая своего пренебрежения к учреждениям такого рода, заговорил с Яниной чуть ли  ни самый главный тюремщик, – и чем вас всех эти зоны так притягивают? Мода что ли такая?
     Янина пожала плечам, изобразила улыбку, вроде, как понимает, о чем идет речь, но не в силах что-либо изменить. Она умела достойно держаться перед начальством. Проделывала это много раз, и знала, как это ее украшает. И сейчас она была уверена, что ее мимика лучше всяких слов ответит на заданный вопрос. «Даже если это мода, я не отступлюсь!» И генерал, скорее всего, прочитал на ее лице этот ответ.
     – Несправедливо все же устроена наша жизнь по отношению к нам, к родителям... – продолжил замминистра. – Я ведь хорошо твоего отца помню, да и тебя еще вот такой помню! – вытянул руку на уровне стола, показывая рост Юлии в детстве. – А сейчас вон ты, какая стала! Мы с твоим отцом и университет, и академию вместе заканчивали... Сколько он всякой нечисти в эти самые зоны отправил... А теперь, полюбуйтесь! Его родная дочь к этим подонкам за интервью собралась! Он ведь, твой отец, лучшим сыщиком МУРа был, а потом в науке как себя проявил? Вон, посмотри, сколько в шкафу книг с его именем! Янин Леонид Яковлевич. Я ему даже завидовал... Профессором стал... Н-де... А дочь его фамилию носит, и на тебе, пожалуйста! Об уголовниках писать вздумала?! Ты бы лучше об отце написала!
     – Я вас тоже хорошо помню, поэтому и обратилась к вам. Помню, как вы с папой свои звездочки с погон в стакан с водкой бросали, а потом пили. Только обо всем этом и об отце должны другие писать! У меня не получается... Я уже пробовала...
     – Н-де... Было время... оба майорами были... Меня ведь тогда как раз в Карелию в звании майора на должность заместителя министра назначили. Представляешь? Невероятно! Замминистра в звании майора... Махнуть бы туда сейчас... – генерал задумался..., видно, от воспоминания хороших времен на его лице появилась добрая улыбка. Эта улыбка, как бы случайно зацепила Юлию, покорила ее и заставила по-другому взглянуть на  генерала. Она вдруг заметила, хотя и не была уверена, что посматривает на нее генерал не как на дочь своего друга. Он стыдливо отводил взгляд с ее груди, ее ног, заговаривал о чем-то не впопад, но справиться с собой был не в силах, видно, не часто ему приходилось общаться с красивыми женщинами. Нервничал, и Юлия это замечала.
     – Я твоего отца часто вспоминаю, иногда даже чувствую, как мне его не хватает... Так за душу зацепит... Не вовремя, ой как не вовремя ушел...
     Генерал встал из-за стола. Высокий, стройный, выглядящий моложе своих лет вдовец, с проседью на висках, с красивыми натруженными, настоящими мужскими руками – мечта любой женщины. При этой мысли Юлия тоже почувствовала себя неловко, почувствовала, как от стыда краснеет ее лицо...
     «Шалава – подумала она, – и как только мне в голову могло придти такое... он же ровесник моему отцу... двадцать два года разница...?! – ругала и одновременно успокаивала себя Юлия».
     – Да ты пересядь, садись удобнее, расслабься! – генерал жестом руки указал на кресло, сам сел на диван. – Здесь у меня только подчиненные сидят, а ты для меня всегда, как дочь была... Чаю хочешь?
     – Нет, спасибо.
     – Может кофе? У меня из Колумбии, вкусный, с конфетами!
     – Нет, спасибо, ничего не хочу... 
     – Понятно, кроме тюрьмы, ничего не хочешь... А ты хоть знаешь, что такое тюрьма?
     – Ну, в общих чертах... догадываюсь...
     – Догадываешься... Ты, к примеру, могла бы войти в комнату, кишащую ядовитыми змеями?
     У Яниной по коже пробежали мурашки, она невольно передернула плечами, но улыбнулась и даже смогла засмеяться, чтобы скрыть свое отвращение.
     – В тюрьме не все же гады, а если и есть такие, то не все ядовитые... Там и невиновных хватает... – неуверенно, вкрадчиво то ли спросила, то ли попыталась уверить генерала, что она тоже кое-что знает о правосудии. 
     – Ты не знаешь, что такое зона. Это похлестче любого гадюшника. Питомник опасных хищников! Кто побывал там, даже без вины, нормальным уже быть не может! Об этом все знают, и ты тоже знаешь... Я ведь догадываюсь, что тебя в этой колонии интересует? Миллиардер этот? Будь ему неладно... Столько хлопот из-за него! Делом заниматься некогда. Только напрасно ты ради него в такую даль едешь. Не стоит он того! Перешел дорогу! Думал, чего-то из себя представляет. Вот ему и дали понять, кто он есть на самом деле, и чего он стоит, как впрочем, и каждый из нас. Не ошибся?
     – Нет, не ошиблись, только по поводу «каждого из нас» я с вами не соглашусь. Напрасно вы так. Люди все разные, но уважения к себе каждый в равной степени хочет и заслуживает, равно как нищий у входа в церковь, так и тот, кто в палатах заседает... – улыбнулась Янина
     – Не согласишься? По-твоему напрасно? – взорвался генерал. – Кому и что вы доказать пытаетесь? Мой сын тоже подарок мне преподнес! Как током тряхануло. Спрашиваю его: «Что значит не могу?», а он, чуть ни в слезы: «не могу больше в полиции, не могу... Нет меня больше, как личности...». Дурак! Какая личность? Когда она была, эта личность? Ему надо было не в Москве родиться, а как я, в деревне из трех домов и пяти землянок, а в школу – восемь километров туда, восемь обратно пешком! Тогда бы он узнал цену этой личности! Личность... Как будто до вас умных людей земля не видела... 
     – Интересно, а сейчас в вашей деревне люди еще живут? – загоняя замминистра в ловушку, спросила Янина
     – А что с моей деревней сделается? И деревня, и люди – все на месте...
     – И дети там так же, как и вы, за восемь километров в школу ходят?
     – Н-де, ты такая же, как мой сын... Ходят! Представь себе, ходят! – не сдается генерал, хотя все хорошо понимает и даже жалеет этих детей, но признавать права на лучшую жизнь этих маленьких, беззащитных детишек не хочет.
     – И вот из них, из таких детей, – уже не так уверенно продолжает генерал, – и получится та самая личность, которой вам не хватает! А из вас, – махнул рукой, – бумагу я подписал, возьмешь у помощника... Команду тоже дам, чтобы тебя в тюрьме хорошо приняли. Хотя заранее знаю, напишешь ты что-нибудь этакое, и попрут меня на пенсию, но ты не думай, я не к тому... Мне нравится, как ты пишешь! Пусть выгоняют. А ты уж, если писать надумаешь, то пиши правду, а не так, как сейчас – по заказу, да за деньги!
     – А у меня почему-то только правда хорошо получается, но я всегда боюсь, что кто-то за мою правду может пострадать, а тем более вы...
     – Даже не думай об этом, – перебил генерал, – если будет правда, я не пострадаю, потому что хорошей правды об этом прохвосте не существует, а за плохую правду нас с тобой только к наградам представят. Так что, пиши! Все, что накопаешь – пиши! А обо мне даже не думай! Выгонят, так я опять в сыщики пойду. Я не личность, я крепкий орешек, не пропаду! – генерал резко встал, подошел к окну, так же резко раздвинул шторы, взял со столика кувшин и полил цветущую герань.
     Юлия жадно ловила каждое движение генерала, его гордые и твердые шаги, уверенную, стройную походку, военную выправку – все это теперь ей не напоминало отца, как раньше, теперь ей в этом человеке нравилось все, нравилось как женщине. Так нравилось, что она мгновенно забыла и о разногласиях с ним, и о том, что он лучший друг отца, и о предстоящей поездке в тюрьму. Только промелькнувшее сомнение, правильно ли она поступает, что ставит под угрозу карьеру близкого ей человека, его жизнь, и каково ей будет, если он из-за нее пострадает.
     – Вот, кстати, память о своей деревне храню. У мамы в доме точно такие же цветочки на подоконнике стояли... – тоном человека, проигравшим спор, будто оправдываясь, продолжил замминистра и вздохнул. – Не знаю, говорил ли тебе когда отец, что все люди лгут... Все безбожно лгут! Одни – много, другие – мало, одни – всю жизнь, другие – только однажды...
     – Я не лгу... – гордо выпалила Янина, заставила себя
улыбнуться и тотчас же спохватилась, понимая, что сказала неправду, опустила голову вниз, почувствовала себя неуютно, и ей захотелось согласиться с генералом, признаться, что она только что солгала не только ему, но и самой себе.
     – Не лжешь? – удивился генерал.
     – Ну, если в детстве когда-то, да, может быть, поклонникам иногда.
     Это все, в чем Юлия смогла признаться. А о том, какие чувства у нее пробудил генерал, как она представляла себя в его объятиях, она боялась признаться даже самой себе. «В конце концов, – думала она – это не ложь, это моя тайна. Тайна, о которой не узнает ни генерал, ни мать, ни друзья и никто».
     – Вот-вот... И я об этом! Когда-то... Иногда... – с сожалением произнес генерал. – Все врут! Все без исключения! Не зря же говорят, лучше уж умная ложь, чем глупая правда... Вот у нас на этой умной лжи все и основано...
     – А правда глупой быть не может... Так же как цветы на подоконнике глупыми быть не могут. Они или есть, или их нет! – вставила Янина.
     – Н-де, глупой правды быть не может. Ты права, конечно, ты права... Хоть это и не мое дело, но я-то понимаю, что мошенник этот у тебя только предлог, а в зону ты за чем-то другим собралась. Я прав? 
     – Отчасти, да! – подумала, что замалчивание правды не считается ложью, тут же нашла выход и соврала.
     – В той колонии меня многое интересует.
     – Вот как? Это уже интересно! Меня, лично, так там ничего не заинтересовало бы... Ну-ну, и что же тебя там, к примеру, интересует? 
     – Хорошо, я попытаюсь вам объяснить. Меня действительно не очень интересуют миллиардеры, где бы они ни сидели, в тюрьме, в Кремле...
     – Постой-постой! – перебил генерал. – Давай договоримся? Ты уж, будь добра, следи за своим языком, я все же пока еще на ответственном государственном посту...
     – Хорошо, я поняла... Простите, больше не буду. Так вот,  мне уже давно не дает покоя тема декабристов. Давно хотела побывать в местах их ссылки. Да и ряд странных совпадений обнаружила, которые меня тоже заинтересовали.
     – И какие же это совпадения, если не секрет?
     – Какой же здесь может быть секрет? Он ведь, этот нефтебарон, являлся представителем высших слоев общества? Вот меня и удивило, по каким таким причинам он попал именно туда, куда почти двести лет назад были сосланы другие представители российской элиты – декабристы? Одни за благо народа, другие за его грабеж, а в итоге оказываются на одной и той же каторге? Совпадение? Может быть... Но свой репортаж я уже начала, и начала его именно с этого совпадения, а продолжить не могу! Как в пропасть, в тупик попала! Чувствую, что без тюрьмы мне не обойтись, интуиция подсказывает, что продолжение репортажа там, в тюрьме. А тут еще архивы моего отца покоя мне не дают. Пытаюсь что-то из них понять и, разбирая бумаги, чувствую, как меня к тюрьме, точно магнитом, притягивает.
     – С архивами-то ты бы поосторожней... Твой отец был человеком необычным, а с какими необычными людьми ему приходилось встречаться, об этом лучше помалкивать. Прежде чем публиковать что-то, тебе бы лучше со мной посоветоваться. А о совпадениях... Думаю, ты уж слишком глубоко копнула. В истории много всякого подобного, а кое-что, как на карусели, по кругу возвращается. Впрочем, вы, журналисты, по-своему мир воспринимаете. У вас если две капли дождя в одну точку упали – уже событие!
     – Да это так. Я ни в какие совпадения не верю! А вот в то, что все люди лгут, я, пожалуй, теперь готова поверить...
     – Ну, что же, спасибо, что открылась, а то я уже подумал... Только ведь далеко это! Проклятое богом место, а климат там какой? Ужас! Может, куда поближе съездишь? Такой элиты сейчас по всем тюрьмам навалом. Ты знаешь, во все века, кто против власти шел – одной проторенной дорожкой заканчивали. И твоим любимым декабристам, и их палачам, и красным комиссарам, и диссидентам – всем им в одних и тех же лагерях, по одной и той же статье одинаково доставалось. Со времен Петра Первого много властей поменялось, а уголовный закон с тюрьмой и каторгой остались прежними.
     – Вот мне по этой проторенной дорожке и хочется пройти, и никуда мне, похоже, от нее не деться, а может быть, она меня из тупика и выведет?
     – Ты – копия мой сын! Я с ним месяц бился, спорил, убедить пытался! Нет, не смог... Его взяла! Ну, это, может, и хорошо, кто знает?
     – А где он теперь? Я его тоже хорошо помню!
     –  Уехал он...
     – Из Москвы уехал?
     – Если бы из Москвы... Из России уехал... И так далеко уехал...  Н-де...
     Генерал, снова подошел к окну, потрогал цветы герани, и резко, будто опомнившись, поменял тему, поинтересовался личной жизнью, пообещал Яниной всевозможную помощь, посмотрел на часы.
     – А сейчас, Юлия, я должен уходить! Мимо твоего дома поеду, тебя подвести?
     – Нет, спасибо.
     – Тогда давай прощаться.
     Юлия встала и протянула руку генералу, как бы для рукопожатия, а генерал взял руку и поцеловал ее. В этот момент у Юли внутри все всколыхнулось, ей показалось, что рука ее задрожала. Она медленно положила вторую руку на руку генерала. Потом она повернулась и захотела уйти, но генерал не выпускал ее руку. Она положила свободную руку на плечо генерала, закрыла глаза и прошептала:
     – Не хочу прощаться. Когда будешь проезжать мимо моего дома, позвони... я буду тебя ждать. Она обратилась к генералу на ты, чего раньше никогда не делала.
     – Позвоню... обязательно позвоню.   
     Возвращаясь домой, она всю дорогу думала о генерале, и ей не было стыдно или страшно, она понимала, что произошло. Понимала, что теперь ничего остановить,  изменить невозможно.



     II. Завхоз



 
     Колония, в которую собралась ехать Янина, находилась где-то под Читой. Она ее выбирала не по географическому признаку, а по фамилии заключенного, кличка которого ей постоянно встречалась в архивах отца. Последнее не объясненное упоминание об этом преступнике Юлии показалось странным, содержащим тайну. На полях копии какой-то докладной записки, извещающей о гибели в результате побега заключенного по кличке Левый, красными чернилами рукой отца стояла заметка: «Левый не из тех, кто погибает!» С этой последней заметки все и началось. 
     Казалось бы, ничего необычного. Как миллионы других, попав когда-то за решетку, человек решил навсегда остаться в преступном мире. Но почему биография этого Левого, начиная чуть ли ни с самого детства, на протяжении всей жизни так интересовала отца? Что его заставляло, начиная от инспектора МУРа, и вплоть до профессора Академии МВД, вести летопись какого-то уголовника? Все это Юлию теперь интересовало больше, чем отношения опального олигарха с властью, а отсутствие в архивах какого-либо объяснения разжигало ее профессиональное любопытство. Да еще эта ее интуиция... Всегда настырная и вездесущая интуиция подсказывала: «Не трогать! Тайна!» – как же журналист может устоять перед этим?
     В докладной записке сообщалось, что приговоренный к восьми годам вор рецидивист зимой в лютый мороз совершил побег и, вероятно, его, замерзшего в лесу, загрызли волки, о чем свидетельствует найденная его окровавленная одежда, но труп пока не найден. Необычный побег. «Разве так бывает, что бы беглеца никто не искал?» – спросила себя однажды Янина, и заразилась этой историей, решила сама все проверить. 
     На вокзале Янину встретил прапорщик. Высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти. Чистая, хорошо сидящая военная форма была ему очень к лицу и, если не обращать внимания на погоны, делала его солидным, представительным. Встречающих на перроне не было, поэтому Янина сразу заметила его высматривающий взгляд и осмелилась поднять руку вверх.
     – Юлия Леонидовна? – удивленно, с нескрываемой радостью осведомился прапорщик и, не дожидаясь ответа, ловко выхватил из ее рук чемодан.
     – Да! – ответила она и покорно, еле поспевая, зашагала за прапорщиком.
     – Я, Анатолий Степанович Приходько, – на ходу, не обращая внимания на Янину, бодро, по-военному отрекомендовался прапорщик, – начальник хозяйственной части. Меня все Степанычем зовут, если хотите, вы тоже меня так называйте.
     Янина молчала, слушала и улыбалась, соглашалась со всем, а сама пыталась понять: «Чем же таким в тюрьме может заниматься начальник хозяйственной части? Должно быть, завхоз? Ну, конечно! Кем же он еще может быть? – осенило Янину. – Завхоз везде человек нужный, без него нигде не обходятся. Интересно, чем он в тюрьме заведует?» – очень ей спросить хотелось, но она не решилась. Раньше она в тюрьме ни разу не была, и само это слово для нее звучало необычно, настораживало, заставляло подумать, выбрать подходящие слова прежде, чем что-либо спрашивать. Поэтому она молчала, а спросить ей хотелось, вопросов было много, которые, так или иначе, ей придется задавать.
     Тюрьма для Яниной всегда представлялась отдельным государством. Государством в государстве. Многим интереснее, чем резервации американских индейцев, цыганский табор или кибуцы евреев в Израиле. Ей всегда казалось, что тюрьма – это своего рода теплица, для селекции и выращивания сорняков редких сортов, которые потом, выйдя на свободу, окрепнут, дадут всходы, расцветут и засеют своими семенами все, что можно. Но, вместе с этим, Янина была уверена, что есть в этих теплицах и другие растения, что в заточении скрыты от всех необычные и, может быть, интересные человеческие судьбы, хранятся тайны, к которым никто никогда не прикасался.
     Теперь Янина уже созрела задать какой-нибудь вопрос прапорщику, но у него рот не закрывался, и она не находила никакой возможности его прервать. Пока они шли до машины, он успел рассказать всю историю Читинской области, начиная с декабристов. Уже начал рассказывать, как его занесло в такую глушь, да еще в тюрьму, но сам себя перебил, укладывая чемодан на заднем сидении.
     – Я сегодня вас только до гостиницы довезу, а завтра с утра за вами опять приеду. Сегодня уже поздно, не поспеем. Пока до гостиницы доберемся, уже стемнеет. А вы надолго к нам приехали?
     – Трудно сказать... а как далеко от гостиницы находится колония? – не уступая своей очереди говорить, спросила Янина.
     – Зона что ль? Да не так далёко! – наконец, вырвалось у прапорщика родное слова. 
     «Прапорщик, похоже, не из этих мест, местные жители так не говорят, – подумала Янина, – интересно, откуда он родом?» Есть в русском лексиконе такие слова, которые сразу определяют географическое место, где человек вырос, раскрывают его маленькие секреты.   
     – А вы откуда родом, Анатолий Степанович? – стараясь как можно мягче, чтобы ничем не задеть, спросила Янина, смотрит на прапорщика, и по выражению его лица понимает, что ни задеть у нее не получилось.
     – Из деревни я, с Белгородской области... – потухшим голосом, будто в чем-то постыдном признался. – Раньше мою деревню Трудом называли... Не понятное название, конечно... Потом – Парижской коммуной... По нынешним временам тоже звучит непригодно... Поэтому сейчас никак не называют... – задумался, тоскливо уставился в одну точку, а Янина поняла, что он молчать тоже умеет.
     Так молча проехали через весь город. Янина почувствовала себя виновной за то, что обратила внимание на его «далёко», что своим вопросом заставила его вспомнить, может быть, самые неприятные моменты из его, похоже, не такой уж и насыщенной жизни. Ей уже захотелось, чтобы он снова заговорил, о чем угодно, только бы не молчал. Янина  ненавидела такое молчание. Оно всегда ее убивало, может быть, иногда справедливо, но всегда так больно цепляло за сердце. И теперь ей не по себе, как будто она одна, и никто больше, ни виноват в том, что он не родился в Москве, что там, в столице нет ни одной доброй души, кто бы распорядился дать какое-нибудь название его деревне. Ей  становилось его жалко, и она уже подумывала, как самой возобновить разговор, но с чего начать, понятия не имела, не находила подходящего вопроса. Машина свернула на разбитое, как после бомбежки, шоссе, и прапорщик, слава богу, сам заговорил.
     – У меня в деревне никого не осталось. Родители еще до Армии помёрли, дом развалился. Вот я после службы и решил остаться на сверхсрочную... Я здесь уже десять лет и ничуть не жалею! Где же еще такую работу найдешь? А тут тебе все: и обмундирование казенное, бесплатное, и питание, и жилье, и деньги, пусть небольшие деньги, но верные, гарантированные. Да мне много и не надо. На машину бы вот накопить, и это пока все.
     – Вы так уверенно говорите о гарантированном заработке... интересно, а какая же гарантия в том, что вы будете обеспечены, ну, хотя бы до пенсии?
     – Хе-хе-хе... Кто же тюрьму-то закроет? Тюрьма будет вечно! 
     У прапорщика снова рот перестал закрываться. Он, не подозревая, что у его гостьи не журналистское, а юридическое образование, как человек искушенный в тюремном деле, объяснил ей, для чего нужны тюрьмы, и почему без них ни в какие века не обходились и не обойдутся в будущие века. Янина уже не слушала его, смотрела в окно, и почему-то ей стало так грустно. Этот прапорщик, со своей безумно счастливой жизнью, с вечными тюрьмами, которые гарантируют ему и заработок, и машину, и бесплатную одежду с харчами, заставил ее вспомнить Москву. Как этот довольный тюремщик не похож на спешащих, толкающихся в метро, застрявших в пробке и не понимающих своего счастья, москвичей. Только три дня назад было первое мая. Какой великолепной, весенней выдалась погода, какой красивой, праздничной была Москва, в Александровском саду высадили тюльпаны, на деревьях начали распускаться листочки. Казалось, у самой природы начался большой, долгожданный праздник. Всего лишь три дня назад! И вдруг, этот прапорщик, холод, серость, унынье и такая убогость, что хочется расплакаться. Вдоль дороги мрачный, голый лес, на одной обочине еще лежит снег, и не думает таять, на другой – грязная бурого цвета земля и горы строительных отходов, пластиковые бутылки, пакеты с мусором. А небо, зловещее и беспощадное, с низкими темно-серыми, почти черными огромными облаками, угрожая заслуженной жестокой и, казалось, справедливой расправой, нависло за одно только то, что в Москве весна, праздник. Нависло над лесом, над дорогой и над их машиной, над их крохотной, как точка, машиной. Такое ощущение, что вот и настал Ссудный день, еще мгновение и все кончится, начнется загробная жизнь. Янина даже поежилась от неприятного ощущения и страха.
     «Уж лучше пусть будет вечная тюрьма, чем вот такой страшный конец...» –  подумала Янина.
     Но вот первые капли дождя ударили в стекло. Они, как капли надежды, барабаня по крыше, известили, что еще ни конец света, что жизнь продолжается, что еще что-то в ней должно произойти. И холодный, мелкий, отвратительный дождь Яниной показался неожиданным спасением от верной гибели.
     Объезжая ухабы, машина раскачивалась из стороны в сторону, проваливалась в ямы, и казалось, что вот-вот у нее что-то отвалится, скорее всего, колесо. А прапорщик не умолкал, кого-то с кем-то сравнивал, что-то доказывал, старался убедить Янину, что работа в тюрьме – самый лучший выход из того положения, в котором он оказался. Неожиданно машину подбросило вверх так, что Юлина голова коснулась крыши.
     – Вам лучше пристегнуться, – чувствуя себя виноватым, сочувственно посоветовал прапорщик и, похоже, опять захотел поменять тему, – нам так часов пять ехать. Ни шоссе, а одно название! Такой дороги во всем белом свете не сыскать! Машину жалко! По таким дорогам только на вездеходе ездить!
     – Да, – согласилась Янина, пристегиваясь, – дорогу, действительно, только по ошибке дорогой назвать можно. Я такой раньше не видела... Проехать по ней, наверное, непросто? А машина у вас хорошая, иностранная, и вправду, жалко было бы ее разбить.
     – У нас эта машина только для высокого начальства, и почетных гостей, а остальные – наши, отечественные, их не жалко. 
     И прапорщик начал рассказывать о достоинствах иномарок и недостатках отечественного машиностроения, но неожиданно снова поменял тему.
     – А вы, значит, из самой Москвы?
     – Да, из Москвы... – ответила Янина, не слыша себя и в ожидании чего-то страшного, непоправимого, не в силах оторвать взгляда от ям, ухабов и кювета. Как в компьютерной игре, с замиранием сердца, она следила за дорогой, вздрагивала, задерживала дыхание, вздыхала с удовольствием, когда понимала, что пронесло.
     – В Москве только проездом бывал. Да и из Москвы к нам только после этого миллионера приезжать стали. Интересно было, жизнь какая-то появилась, а как перевели его, все в миг закончилось. Москвичи интересные люди... По всему миру разъезжают. А у нас, если кто из наших, когда в Иркутск или в Новосибирск съедет, так это уже целое событие, рассказов на целый год хватает. А однажды наш старый начальник в Крыму побывал. Вот интересно рассказывал... А я нигде не бывал. Один раз, после Армии, в Белгороде был, в гостинице три дня жил, в ресторан два раз ходил... Хорошо в городе жить, интересно... – и замолчал, а Яниной показалось, что он ей вопрос задал и, вспомнив поговорку, на всякий случай опрометчиво выпалила:
     – Говорят, везде хорошо, где нас нет...
     Прапорщик посмотрел на нее с недоверием, подумал и сказал:
     – Это вы верно заметили! Только это для нас, кто здесь живет, везде хорошо будет. Вряд ли кому из москвичей может хорошо житься у нас, да и не только у нас, а везде, где Москвы нету, москвичу хорошо не будет.
     Обалдевшая Янина, охваченная природным чувством самосохранения, не способная о чем-либо мыслить, его не слышала. На дороге появилась встречная машина, но пока не было понятно, движется она или стоит. Стоит. Прапорщик тоже остановил машину. Говорит, что надо спросить, может, помощь какая нужна. Янина начинает гордится, что сидит в машине, хозяин которой отзывчив к чужим бедам, в Москве такого не встретишь, но вот до нее доносится искусно срифмованный мат, который сыпался легко, свободно на все окружающее вокруг. Она с удивлением начинает узнавать, что у машины и отвалившегося от нее колеса, у дорожных знаков и у самой дороги, даже у каждой ямы и колдобины есть мать. Грубый мужской голос в сердцах убедительно сообщал безжизненному, безразличному лесу о сексуальной нетрадиционной ориентации всех местных чиновников, причастных к ремонту дорог, потом с некоторой снисходительностью недобрым словом задел погоду и, опять же, смачно упомянул ее мать. Яниной становилось смешно и грустно. Много раз она слышала мат, да еще какой, но никогда не задумывалась, что во всех бедах у наших людей есть общая, стыдно даже подумать, какая мать.               
     Прапорщик не ошибся, ровно пять часов болтанки, в которой предчувствие неминуемой гибели превратилось в незаменимую защиту от морской болезни. Ни каждый такого испытания может выдержать.
     Уже стемнело. Города, как Янина ни пыталась, разглядеть не смогла. Кругом непроглядная темнота, никакого освещения, на улицах, ни людей, ни машин, только какая-нибудь бездомная собака, поджав хвост, перебежит дорогу и откуда-то из темноты покажется одинокий желтый свет окон.
     Гостиница оказалась на замке, над входной дверью под навесом раскачивался тяжелый допотопный фонарь с закованной в него лампочкой  тускло-желтоватого цвета.
     – Вот тварь, – выругался прапорщик, – ведь предупредил, чтобы была на месте.
     – Кто? – поинтересовалась Янина.   
     – Да эта, – и, не договорив, с улыбкой продолжил, –  да вы не волнуйтесь, – успокоил прапорщик, – сейчас весь город на ноги подниму.
     Юлия улыбнулась, ей было приятно это слышать, редко встретишь такую заботу, тем более на краю света, но постепенно она начинала соображать, что в самом лучшем случае ночевать в гостинице ей придется одной, а где-то, «недалёко», находится лагерь с сидельцами, из которого нет-нет, да убегают заключенные. Слово «заключенный» на нее тоже действовало недвусмысленно. Ей казалось, что встреча с медведем в тайге менее опасна, чем с заключенным, сбежавшим из лагеря. Она много читала о каторге, ссылках и беглых арестантах, но все это было в далеком прошлом, в другой жизни. Декабристы открыли новую страницу в жизни каторги и поселений вокруг их мест заключения. Раньше арестанты несли с собой в места лишения свободы просвещение, культуру, цивилизацию, сейчас – ужас. Впрочем, об ужасе Янина могла только догадываться. Рядом с тюрьмой она никогда не жила. 
     – А вы не могли бы тоже заночевать в гостинице? – еще не соображая, какой смысл можно отыскать в таком предложении, спросила она Анатолия Степановича.
     – Да я бы с удовольствием, но... – замялся прапорщик, опустил голову вниз. – Начальник вас завтра увидит и,   представляете, что подумать может? Я не за себя... Я за вас боюсь, понимаете?
     Не успевая представить, что может подумать начальник, совершенно ничего не понимая, Янина задала другой, естественный, но глупый вопрос: 
     – А что он может подумать?
     – Нет, я не могу... – краснея, отпирался прапорщик, и тут Янина начала понимать, чего он так напугался и о чем может подумать его начальник. Она  хочет громко засмеяться, но ей не до смеха при мысли, что всю ночь кроме нее, в трехэтажной гостинице не будет ни одной живой души.
     С наступлением темноты похолодало так, что дождь теперь, падая на землю, тут же замерзал, деревья обледенели и стали поблескивать в лучах неизвестно откуда-то взявшегося света. Янина с прапорщиком стояли под навесом у входа в гостиницу. Над ними на ржавой проволоке с монотонным скрипом болтался тяжеленный фонарь, грозящий в любую минуту рухнуть им на головы. Прапорщик не умолкал, беспрерывно говорил то об одном, то о другом. Так бывает у людей, живущих в одиночестве. Им всегда, встретив человека, хочется рассказать сразу обо всей своей героической жизнь, полагая, что все события в ней исключительные, которыми ни каждый может похвастаться. Но Яниной нравилось, что он не уставал и ни на минуту не замолкал. Он, как настоящий герой, безумно и самоотверженно, заполнял собой отвратительное жуткое, пустое пространство, в котором ей самой бы, в одиночку, ни за что не выжить бы. Иногда прапорщик, прерывая свой бесконечный рассказ, подбегал к машине и несколько раз нажимал на сигнал. Янина каждый раз улыбалась и думала, что, на самом деле, он побаивается поднять весь город на ноги. А когда он возвращался и начинал свою новую историю, Янина думала, что таких внимательных слушателей, как она, у него, скорее всего, никогда не было. И тогда ей начинало казаться, что Анатолий Степанович, не сможет отказаться заночевать вместе с ней в гостинице, несмотря на то, о чем подумает его начальник. Чувствуя себя рядом с прапорщиком в полной безопасности, у нее снова появилось желание попросить его об этом.
     «Все-таки, человек он военный, к дисциплине привыкший...» – Янина уже начинала размышлять, подбирать нужные слова, прежде чем попросить, но вдруг неожиданный и, в общем-то, простой вопрос прапорщика прервал ее тщательную репетицию и рушил все ее планы.
     – А вы замужем?
     – Нет! – быстро, не задумываясь, ответила Янина и, не давая ему опомниться, как бы в отместку за такой уничтожающий вопрос, тоже спросила: 
     – А вы женаты? – а сама уже поняла, что, наверное, не стоит его втягивать в эту авантюру, она ведь уедет, а ему здесь жить и жить, карьеру делать, а начальник, и на самом деле, невообразимо, что может подумать...
     – Нет... – ответил с сожалением прапорщик и начал рассказывать новую историю.
     – Есть у меня одна женщина... По всем статьям мне подходит, только один недостаток... Пьет она! Я и сам выпиваю, но женщин пьющих не признаю. Я мужик! Я когда поддатый, вести себя умею, а она, как все бабы... напьется, и давай отношения выяснять... У меня родители пили. И мать, и отец так напивались, что разнимать их соседи приходили. От пьянства оба и помёрли, а я для себя еще тогда твердо решил: «у меня так не будет!» – замолчал, а Яниной показалось, что он от нее ждет похвалы или какой-нибудь другой реакции.
     – Думаю, что вы правильно для себя решили... – на всякий случай замечает она. 
     – Вот вы человек образованный, городской, не то, что мы тут все, в своей каше варимся... Вот можете мне сказать, отчего так бывает? Как будто Бог меня наказывает? Я ведь твердо решил, и на тебе!
     – Трудно сказать – отвечает Янина, стараясь не умничать, – но бог, думаю, здесь не при чем. Так, наверное, бывает... Совпадение...
     – Хорошенькое совпадение! Я себе машину хочу купить, не новую, конечно, а если жена пьянствовать будет, о какой же мне машине мечтать? В моей деревне и невесты, и вдовы есть, но мне городскую хочется, совсем другая культура. Нет, я уж сначала машину куплю, а потом только женюсь... и при одном условии: что бы она больше ни грамма в рот спиртного!




     III. Гостиница




     Наконец в темноте появилась человеческая фигура. Она
 приближалась к навесу медленно, останавливаясь, осторожно ступая на землю, покрытую скользкой ледяной коркой. Старушка, закутанная в толстый шерстяной  платок, еще издали извинялась за опоздание, но не торопилась. Устроившись под навесом, она отдышалась, и дверь в гостиницу открывать тоже не спешила. Осмотрела Янину внимательно, пожурила для порядка погоду, хотя по всему было видно, что ко всякой погоде она давно привыкшая, спросила прапорщика, почему так поздно и снова осмотрела Янину с ног до головы.
     – Меня Марией Марковной величают... – изменила тон и хитро улыбнулась старушка.
     – А я Юлия!
     – Из Москвы, значит? – как будто не доверяя тому, что уже успел рассказать прапорщик.
     – Из Москвы... – послушно, и почему-то с сожалением согласилась Янина. Топчась на месте от холода, она тихо спросила о самом главном, что ее в этот момент больше всего волновало.
     – А в гостинице я одна ночевать буду?
     – Почему одна? – удивилась старушка. – Кто ж тебя тут одну оставит? Это ж учреждение, имущество казенное, телевизоры, телефонные аппараты... Одному здесь никому нельзя...
     У Яниной отлегло от сердца, сразу же представила кровать, почувствовала под головой подушку.
     – Из Москвы значит... – проворчала себе под нос старушка, как бы удивляясь, и, наконец, открыла дверь.
     – Из Москвы у нас уже давно никого не было. Из областей были, с Украины, с Грузии были, даже из Вильнюса были, когда этот миллионер у нас сидел. Из Москвы у нас тут семья его все лето жила. Друзей его много из Москвы приезжало, не жаловались, подолгу не жили, но приезжали часто, с компаниями. А у вас там, наверное, вокруг Москвы-то, своих тюрем не хватает? Мы телевизор-то смотрим, знаем, сколько в Москве бандитов-то. У нас тоже хватает, но не так... А когда он сидел здесь, у нас тишина была, милиция всех прижала. Да вообще хорошо было, спокойно... Хорошее время было... Каждый день в гостинице кто-то проживал, но надо же такому случиться, взяли и перевели дурочка, и жильцов, как ветром сдуло!
     – Вы только не обижайтесь, можно я вам нескромный вопрос задам? – стараясь, как можно ласковее, сама вся съежилась от холода, поинтересовалась Янина, когда осмотрела комнату.
     – Задавай! Отчего нельзя?
     – У вас клопы есть? – по опыту зная, что в гостиницах такого уровня ни только такая гадость водится, потому и решилась на такой обидный вопрос.
     – Откуда? – рассмеялась и по-доброму улыбнулась  старушка. – Откуда им взяться тут? В прошлую зиму ни одного жильца не было. Да чего уж там скрывать... Как только этому дурочку сидеть у нас не понравилось, так и жильцов не стало, и ни разу печку не топили! Сын мой, вот ведь тоже не сидится ему, приватизировал эту халупу, говорил: «На восемь лет, мама, жильцами обеспечены, – говорил, мол, – вора такого масштаба не освободят досрочно!» – и, правда, первое время много народу здесь жило. Правда, хоть и богатые все эти люди, друзья его, а нехорошие, мелочные. Платили исправно и на чай хорошо давали, только у нас таких людей не любят. Если кого из таких на охоту возьмут, то из тайги он уже не возвращался. Господи, пресвятая богородица. Терялся в лесу. А потом, похоже, дружки этого уголовника перевод ему в другую колонию устроили. Сейчас он, наверное, как на курорте, будь ему неладно! А нам каково? Я ведь все деньги сыну отдала, сестра моя корову продала, младший мой даже мотоцикл свой продал, все деньги до единой копеечки на ремонт этих развалин ушли, а он взял, антихрист, и переехал! Климат ему, видите ли, не подошел! А климат у нас здоровый! Кто у нас пожил, везде жить сможет.   
     В комнате было прохладнее, чем на улице, и, пожалуй, никакая живая тварь в таком холоде выжить не смогла бы. Это радовало, но Янина решилась задать еще один, уже не такой обидный вопрос.
     – А сегодня вы затопите?
     – А как же, милая! Я тебе в комнату электрическую батарею принесу, она нагреет быстрее, чем котельная. Горячей воды тебе нагрею и чай поставлю.      
     Старушка оказалась добрее, чем выглядела и больше наговаривала на себя. Чай пить пригласила в свою коморку на первом этаже, где, похоже, она нередко ночевала. На стол варенье брусничное поставила, масло сливочное, печенье и шоколадные конфеты.
     – Ты, милая, ешь, не стесняйся! У вас там, в Москве, все искусственное, наверное? Оно, конечно, может, и вкуснее, но вредно, а у нас все натуральное, из леса, для здоровья ничего полезнее не сыскать! Ешь, милая, ешь, чем богаты – тем и рады! Слава богу, хоть так-то. У людей здесь и этого нет. Кто работает, те еще ничего, а если работы нет – беда. Хоть с сумой по миру иди. Сын мой в колонии тоже работает. Он там у них вольнонаемным сантехником числится. Вот гостиницу купил, надеялись, помощь хоть какая-нибудь будет, а вон как оно вышло. А тут еще пожар этот... Если бы дурачок этот потерпел бы наш климат, ну, хотя бы полгодика, мы бы денежки все свои вернули. Ведь из-за него только и купили эти руины, будь ему неладно!
     – А я слышала, у вас тут еще сбежал кто-то? – сделала Янина свой первый профессиональный ход.
     – Был такой! Но тоже дураком полным оказался, хоть и известный бандит какой-то!
     – Что же их так плохо охраняют?
     – Охраняют их там хорошо, но зимой из зоны легко можно выйти. Кто ж в такой мороз в лес пойдет? Только дурак! По весне, как все, бежать надо было! А он, бандит этот, видно, и жить больше не хотел. В самые морозы бежать надумал. «Пришел марток, надевай семь порток», а он, дурак, как раз в метель с морозом в тайгу пошел, бежать ему вздумалось, потерпеть не мог.
     Старушка замолчала, а Янина непринужденно, осторожно старалась  ее подзадорить.
     – Ну, и что? Удачно сбежал? – спросила.
     – Какой там?! Замерз! А тут волки! Ну, и съели его. Царствие ему небесное... – старушка перекрестилась.
     – А кто же это видел, как его волки съели?
     – Так чего же тут видеть? Одежду его в снегу всю окровавленную подобрали, на телогрейке личный номерок его, а потом по весне, в десяти верстах от колонии и косточки этого дурачка нашли. О, господи, надо же, какую страшную смерть принял? Господи, спаси его душу грешную... Уж потерпел бы до весны, так нет, тоже не сиделось ему...
     – А дальше что? Похоронили его косточки?
     – Похоронили. На машинах заграничных дружки его на похороны приехали. Обычно в таких случаях не хоронят, некого же хоронить, две косточки какие-то, кого же там хоронить? А его похоронили... Какой-то известный вор у них был. Похоронили и, говорят, даже поминки были. Ну, дружки его прям в зоне пьянку организовали. Сын мой потом два дня болел, водкой отравился. У нас ведь все самогон пьют, а тут водка. Известный, видно, вор был, этот беглец. Царствие ему небесное.
     – Где же его похоронили?
     – На кладбище! У них раньше свое кладбище было, еще с царских времен, но за последнее время так разрослось, что вплотную к нашему, приткнулось. Теперь, выходит, у нас общее кладбище. Это не грех, конечно, все мы рабы божьи. Кладбище у нас большое, только теперь на нем для своих похорон места не осталось.
     – Интересно, а могилы декабристов остались?
     – Так, кто же теперь это знает? Раньше старики знали. Жил такой у нас дед Макар, я еще девочкой была, вот он знал эти могилки, а сейчас может только внучка его, Тайка знает, но что-то давно ее не видно... Не померла ли?
     – А далеко она живет, эта Тайка?
     – Не далеко. А зачем она тебе?
     – Я о декабристах написать хочу.
     – Это тебе тогда к нашему начальнику почты надо. Он все знает! Он чокнутый у нас! Говорит, каждый порядочный человек должен через тюрьму пройти, и коллекционирует всех известных личностей, кто у нас здесь сидел.







      
     IV. Колония




     На утро к девяти часам прапорщик появился в гостинице. Колония, действительно, оказалась близко к городку. У ворот машину остановил часовой, и строго, по-военному приказал Яниной следовать за ним. В комнате досмотра  ее встретила толстенькая, маленькая, похожая на колобок, женщина с погонами прапорщика, что-то долго писала, задавая вопросы, расспросила о Москве, удивилась, что журналисты в такую глушь, да еще в одиночку, к ним приезжают.
     – Меня бы после такой поездки муж на порог не пустил бы! – звучно, гордо, с уважительным ударением на слово «муж», сообщила женщина-прапорщик. – Вам бы лучше что-то на себя накинуть. Уж очень брюки вас всю обтягивают, и курточка коротенькая. У нас так не ходят. Таким своим видом вы у нас тут не только зэков с ума сведете. У меня здесь как раз что-то чистое есть... Главное, вам надо волосы ваши спрятать, вот вам платок и этот плащик набросьте.   
     Переодев Янину, военная женщина приставила к ней солдата с карабином на плече и приказала ему отвести журналиста к начальнику.
     Войдя на территорию колонии, Янина удивилась, как будто в другой мир попала. После мрачного, грязного, почти разрушенного городка, она попала в ухоженный, блестящий чистотой лагерь. Когда-то ей довелось побывать на военных учениях, видеть, как живут солдаты, офицеры, поэтому сравнение появилось произвольно, как бы само собой. Колония общего режима напоминала ей как раз одну из воинских частей с вычищенным до блеска бетонным плацем, лозунгами, не хватало только звезд. Нет, было еще какое-то отличие, но Янина пока не могла его обнаружить. Ни забор с колючей проволокой, ни сторожевые вышки и даже ни собаки, нет, что-то другое, невидимое.    
     – Значит, Юлия Леонидовна, хотите статью о нас написать? – поменял тон после знакомства начальник колонии. – И хотите сказать, никакой другой цели вы не преследуете?
     – Нет... Не преследую... – удивилась Янина.
     – И вы думаете, в это можно поверить?
     – Конечно! А что в этом необычного?
     – Вам все же придется рассказать подробнее о цели вашего приезда к нам. Уверяю вас, я не боюсь никаких проверок. За последний год я здесь третий начальник. С нами не цацкаются, переводят так же легко, как стрелки на циферблате. Поэтому, что бы вы там не написали, мне все равно. Выбраться отсюда для меня – большое счастье. Но знать, зачем вы здесь, я должен! Такая служба! В ваше появление здесь с целью написания статьи о колонии поверить я не могу. И даже не пытайтесь убедить меня! Я ведь о вас все знаю. Под Тверью, под Горьким, да и ближе к Москве таких колоний – пруд пруди! А вам, значит, друг вашего отца в министерства не объяснил, что все они одинаковы, как близнецы? Ну, что же вы молчите?
     – А что я могу сказать, если вы все знаете?
     – Нет, не все! Не знаю, с какой целью вы здесь?
     – И это вы знаете, но не верите, перестраховываетесь. Колоний действительно много, и они, может быть, как близнецы, но только вашей посчастливилось опекать миллиардера. Я, как будто, ничего не путаю?
     – Не путаете! Только об этом уже столько написано! Ничего нового вы не откопаете!         
     – О Емельяне Пугачеве, которого в клетке, как зверя, мирному населению показывали, тоже много написано, и все пишут и пишут.
     – Доходчиво объясняете, значит, друг друга мы не понимаем! – начальник подошел к окну. – Полюбуйтесь! Эта очередь вас дожидается. Только не думайте, что они вам какие-то секреты будут выкладывать. Чисто мужское желание на женщину посмотреть. Рассказывать они вам будут долго и так интересно, что заслушаетесь, только не забывайте, все они – отбросы общества и рецидивисты. Ваша профессия – писать, а их – лапшу на уши вешать, да так, чтобы все поверили.
     – А почему они в очереди? Вы предварительную запись устроили?
     – Такой порядок! Кроме того, наедине вы ни с кем  разговаривать не будете. Это не свидание! Всегда будет кто-то присутствовать, или мои заместители, или я сам.
     – Строго! Но, меня это только радует. Я ведь скрывать ничего не собираюсь. Да и беседовать я не со всеми буду
     Юлия отошла от окна, задумалась, разговаривать со всеми желающими она не собиралась, да и не смогла бы, на это, судя по очереди, понадобились бы недели.
     – А можно мне самой выбрать тех, с кем бы я поговорила?
     – Можно и так, только другие обидятся.
     – Тогда можно всех желающих собрать где-нибудь, устроить что-то вроде пресс-конференции, а там я уже сама и выберу?
     – Можно... Для вас, как вы понимаете, все можно! – не скрывая своего недовольства и служебного бессилия, согласился начальник.
     Юлия не из тех людей, чтобы брать силой, заставлять, использовать, выпрашивать. Ее всегда интересует только добровольное волеизъявление собеседника, и она не стесняется свободно говорить об этом, считает пустой тратой времени беседу хоть с самим господом богом, построенную на другой основе. Поэтому она открыто заявила, что готова, никому не жалуясь, без обид уехать обратно, если ее пребывание в колонии нежелательно, наносит кому-то вред. 
     – Да вы не обижайтесь! Просто у нас здесь уже столько журналистов побывало... И в то время они, действительно, были незваными гостями, из-за них и бунт поднялся, и колонию сожгли... Поэтому я, можно сказать, по инерции опасаюсь чего-то, а чего, не знаю. Мне действительно не верится, что вы здесь только ради статьи, а вреда своим присутствием вы, конечно, никому не причините.
     – Вот и хорошо! Тогда еще одна просьба... Можно ли перед тем, как начать беседу, показать собравшимся вот эту кассету? – Юлия передала начальнику видеокассету. – Здесь ничего запрещенного нет. Старенький фильм советских времен, называется «Белое солнце пустыни».
     – Конечно можно! Предварительно я с удовольствием и сам посмотрю! Хороший фильм! А зачем вам это? Вообще-то, они здесь каждую неделю фильмы смотрят.
     – На этот вопрос я вам отвечу сразу же, как начнется фильм. Это мой маленький сюрприз. Можно?      







     V. Арестанты




     Заключенных, желающих встретиться с московским журналистом, собрали в недавно выстроенном длинном приземистом бараке, который все называли клубом. Внутри еще пахло еловыми струганными досками, дерматином новых стульев и невысохшей масляной краской. Зал заполнялся небольшими группами, но так быстро, организованно, как будто каждый входящий знал свое место.
     Юлия стояла на сцене, спрятавшись за спины офицеров, и наблюдала, как от темных одежд зэков светлое, просторное помещение теряет свою свежесть, цвет, как над залом повисает угрюмый мрак, как все вокруг начинает дышать другой жизнью, наполняться несносным отвратительным запахом, специфическим запахом тюрьмы. Неожиданно Юлия удивилась себе, ей показалось странным, диким, что  она  приехала сюда по своей воле. На какое-то мгновение ей думалось, что все это только плод ее воображения, она успокоили, уговорила себя, что это всего лишь первое впечатление. Но вот что-то очень острое, колючее окутало все ее тело, больно зацепило за сердце, и она почувствовала такую отдаленность от своей прежней жизни, от Москвы, от матери, что ей стало страшно. Как ребенок, потерявшийся в лесу и напуганный, она, еще не понимая своего страха, начинала сожалеть, что не послушала совета генерала. Юлия вдруг поняла, как она незаслуженно недооценивала свои самые скучные, неинтересно прожитые дни в Москве. Только сейчас она поняла, какими счастливыми, радостными и полноценными были те дни. Ей захотелось, чтобы кто-то помог ей вернуть уверенность в себе, вернуть те самые дни, в которых ей было так хорошо. Отчаявшись, она постепенно впала в то изматывающее душу состояние, когда человек начинает завидовать самому себе, своему прошлому.
     Начальник колонии открыл это необычное собрание, что-то говорил о фильмах, газетах, о Москве, а до Юлии доносились только обрывки фраз, непонятных, ненужных ей фраз. Потом перед ней расступились офицеры, пропуская ее вперед, и все захлопали в ладоши. Волнения она не испытывала, не было и страха, было состояние одиночества, внезапного одиночества.
     – Здравствуйте... – сказала она неуверенно.
     – Привет, крошка! – выкрикнул кто-то, и зал разразился смехом.
     Начальник выдвинулся вперед на защиту «крошки», но Юлия взглядом остановила его. Для нее этот выкрик ничем не отличался от тех уличных попыток снять телку, которые преследовали ее в автобусе и в метро еще со школьной скамьи. Ей не признавала такого к себе отношения, но привыкла и не возмущалась.
     – Мне понятен ваш восторг, только не забывайте, что я ваш гость! – добро пожурила и улыбнулась, как сестра милосердия. – Я приехала сюда, чтобы увидеть, как живут заключенные.
     – Как у Христа за пазухой... – снова из зала кто-то попытался выкрикнуть, но его осекли.
     Когда начался фильм, Юлия в окружении офицеров вышла из зала.
     – Ну, теперь можете сказать, что же за сюрприз вы мне приготовили?               
     – Да! – озорно выкрикнула Юлия. – Маленький сюрприз мой заключается снова в просьбе. Только не подумайте, что я хотела обмануть кого-то, просто я не люблю, когда заранее что-то подготавливают, и ненавижу мероприятия любого сорта. Помните, вы сказали о лапше на ушах?
     – Помню...
     – А отсюда следует, что тот, кто не собирался мне лапшу на уши вешать, в клуб не пришли! Вот с ними-то я и хочу встретиться, если разрешите, конечно.
     Начальник вытянулся в лице, но тут же взорвался смехом.
     – Вот это трюк! У нас тут много чего вытворяют, но чтобы так... – снова захохотал. – Чтобы всю колонию так надуть... Да мне и самому интересно, кого мы с вами в бараках встретим? А вдруг никого?
     – Ну и что? Это тоже интересно! – довольная собой, улыбаясь, ответила Янина.
     – Тогда вы будете правы, что все они одним миром мазаны!
     К счастью начальник был не прав, не все оказались отбросами общества. В каждом бараке оставалось по несколько человек. Кто лежал на нарах, кто писал письмо, кто сидел у окна, читая книгу, кто разговаривал друг с другом. Всех их начальник знал поименно. При появлении начальника в бараке, откуда-то раздавался громкий командный голос, и все нехотя вставали. В одном из бараков оказалось достаточно многолюдно. Человек десять что-то с интересом обсуждали, спорили, в другом углу тоже человек десять собрались вокруг гитариста. У самого входа стоял мужчина высокого роста, лет сорока, кавказского типа, но не оттуда, это почему-то сразу бросалось в глаза. Янина случайно встретилась с ним взглядом, таким взглядом, встретившись с которым человеку трудно выдержать, чтобы ничего не сказать.
     – Здравствуйте... – не выдержав этого взгляда, тихо вырвалось у Яниной.
     – Добрый день... – так же тихо ответил мужчина и, как ей показалось, даже чуть-чуть поклонился.
     – Этот отбыл свой срок! – объяснил начальник, когда уже вышли из барака. – От звонка до звонка. Через два дня домой. Москвич, между прочим!
     – А за что посадили?
     – Убил кого-то. Очень хорошо себя вел весь свой срок. И у блатных на побегушках не был, и дисциплину не нарушал. За него дважды о досрочном освобождении ходатайствовали, но статья серьезная, отклоняли. А отсидел он, уверен, за какого-то подонка.
     – Это как бы за кого-то?
     – Ну да! Так часто бывает: кто-то убьет, а вину на себя берет и отсиживается другой!
     – Вы так уверенно говорите? Вам кто-то рассказал?
     – О таких вещах не рассказывают, но и скрыть их невозможно. Если бы вы его наблюдали, ну хотя бы месяца три, вы бы тоже так думали. Человека ведь узнать не так уж и сложно. Просто практика исходит из того, что убить каждый может, а это не так. Не каждый! Не в каждом живет это звериное чувство.
     – Как хочется вам верить...
     – Его блатные оберегают, с самого первого дня! Спрашивается, с какой стати? А с такой, что его «охранная грамота» сюда раньше него пришла, кто его тронет, тому не жить! Такие решения принимают на воле, у вас в Москве, между прочим!
     – Вы кого имеете в виду? Бандитов?
     – Они уже давно не бандиты... Да вы, как с неба свалились! Что же вы, едите сюда и ничего не знаете?
     – За этим и приехала, чтобы узнать...
     – Мне тоже хочется вам верить, только вы из такой семьи, и ничего не знаете? Странно это...
     – Конечно, я знаю что-то, но так уверенно, как вы... Не знаю...
     – Об этом все знают! У меня даже подозрение, что отсидел он за некого Романовского, которого все считают погибшим, а я не считаю. Сидел он у меня в Магадане этот Романовский по кличке Левый. Это не просто преступник, это гениальный подонок. Маленький, тихий, на вид – паинька мальчик. Это фигура. Эйнштейн в преступном мире. Сюда он прибыл, как на побывку, дождался морозов и в тайгу ушел. Одежду его нашли, анализ крови показал, что это он, только не тот он человек, чтобы вот так, хищникам на съедение себя отдать. Но в Москве решили, что его волки съели. Ну, съели, так съели, если так всем хотелось. А на самом деле, он сам любого волка съест. Сбежал, подлец! А вот как ему это удалось, ума не приложу. Все версии из-за нашего лютого мороза рассыпаются.
     – Ну вот, а говорили не о чем писать! Вот об этом Романовском и буду писать! – наконец, добилась своего Янина.
      – Вы мне о нем расскажите?
     – Расскажу, а почему ни рассказать, я его по Магадану хорошо знаю. Только сейчас вам пора возвращаться в клуб, кино скоро закончится.               
     В колонии Юлия больше не появилась. А в гостиницу к ней приезжали и начальник колонии, и завхоз и сантехник, сын Марии Марковны. Разговоров было много, и со всеми из них она заговаривала о побеге Романовского. В официальную версию, что его съели волки, никто не верил, поэтому побег этот всем представлялся тайной. Владелец гостиницы, сантехник колонии, показался Юлии самым интересным собеседником и наиболее приближенным к тайне побега. Ей даже показалось, что он знает, как был совершен побег, поэтому, используя его плохое материальное положение, она решила подкупить его.
     – Я готова заплатить. Готова покрыть все ваши расходы, связанные с ремонтом гостиницы, если вы расскажите, как был совершен побег.
     – Интересное предложение. На самом деле здесь только я знаю, как сбежал этот заключенный. Но вы не представляете, как я рискую.   
     – Сколько?
     – Лимон! И одно условие. Все, что я расскажу вам, останется между нами, останется тайной. Дело в том, если беглец узнает, что я проговорился, мне не жить. О том, как он сбежал, знаю только я и он, и живу я только потому, что храню его тайну. Если тайна его побега откроется сегодня, завтра меня не будет в живых, и моя смерть будет на вашей совести. Согласны?
     – Согласна. 
     И сантехник рассказал Юлии все. На самом деле, тайна открывалась просто, как все гениальное выглядит просто. Заключенный для всех ушел в тайгу, а на самом деле, он два месяца, до весны, просидел в канализационном люке, где на него случайно наткнулся сантехник. И только с наступлением теплой погоды, заключенный совершил побег. К тому времени всем было выгодно признать беглеца мертвым. Так и сделали. Согласовали версию с министерством, и делу конец.



     VI. Эпилог




     В приемной генерала никого не было.
     – Какой приятный сюрприз! – радостно выпалил генерал, улыбнулся и встал из-за стола, – с приездом, дорогая. Как хорошо, что все позади, и ты вернулась.
     – Да, я вернулась, вернулась навсегда и почти как из заключения... – пошутила Юлия.    
     – Ну, рассказывай, проходи, садись поудобнее.
     – Особенно нечего рассказывать, – улыбнулась Юлия, – во многом вы оказались правы.
     – Ну, я ничего другого и не ожидал, – произнес генерал как-то с сожалением, подумал, что она опять на вы перешла, – ты же умная девочка.
     – Не совсем так, – перебила генерала, – я сказала во многом, но не во всем. Но это все не важно. Важно то, что я узнала, что заключенный Романовский, по кличке Левый, не был съеден волками в тайге. Где-то он живет и здравствует, и никто его не разыскивает.
     – Я помню этот побег. Его расследованием занимались специалисты высшего класса. Личность преступника и особенности побега требовали этого.   
     – Да, я это знаю. Я прочитала все материалы по этому делу, но ни мой отец, и никто в колонии не верят в официальную версию его смерти.   
     – Вот это ты напрасно затеваешь. Дело закрыто. А потом, ты же многого не знаешь. Да и не надо тебе знать.
     – А вы можете мне сказать, чего я не должна знать? – не просто спросила, а, скорее, потребовала Юлия.
     – Не обижайся, но в этом здании много секретов хранится. Так сказать, для служебного пользования. Я не все тебе могу сказать, и по этому делу тоже. Да и отец твой многое мог знать такого, что огласки не подлежит. Помнишь, я просил тебя советоваться со мной обо всем, что найдешь в архивах отца.   
     – Да, я помню. Но это отца не касается, хотя он занимался этим делом. Там, в колонии, я смогла купить информацию. Заплатила большие деньги, чтобы узнать, как был совершен побег. Теперь осталось узнать, сколько надо заплатить, чтобы возобновить розыск беглеца.
     – Что ты имеешь в виду? – возмутился генерал, хотя хорошо понял Юлию.
     – Я хотела бы возобновить розыск преступника.
     – Но преступник мертв.
     – Нет, он жив.
     – И ты это можешь доказать?
     – А я не должна это доказывать. То, что он мертв, доказать должны ваши подчиненные.
     – Ну, знаешь, – рассердился генерал, – специалисты моего ведомства уже доказали, что он мертв, и дело закрыто. Ты хоть понимаешь, куда ты пытаешься сунуть свой нос? Ты понимаешь, какие могут быть последствия?
     – Но он жив, – еле слышно произнесла Юлия, – и будет жить, безнаказанно, а ведь он убил человека.
     Генерал посмотрел на Юлию, как на школьницу, не выучившую урок и теперь он, словно ее учитель,  обязан поставить ей двойку.
     – Мой отец умер, – продолжала Юлия, не сводя глаз с генерала, – умер он в больнице в результате обширного инфаркта. По крайней мере, так написано в заключении о смерти. Я не поленилась восстановить все события, связанные с расследованием этого побега. И вот удивительную вещь смогла обнаружить. Все, кто не верил в смерть беглеца, мертвы. В том числе и мой отец.
     – Выкинь это дело из головы, – тихо, как бы невзначай, не глядя на Юлию, выговорил генерал, – это тебе мой совет. А сейчас я должен уходить, можешь взять мою машину.    
     Из министерства Юлия ехала в такси, машина долго стояла в пробке. Проехала машина сопровождения, с мигалкой, и Юлия подумала, она могла бы тоже ехать в машине с мигалкой. А дома она уже не думала об этом, она пыталась уговорить себя, забыть свою поездку в колонию, все, что смогла узнать там, свои попусту потраченные деньги и генерала.             




              20. Как медленно и красиво падал снег




     Ему многие советовали, чтобы он начал писать историю своей жизни. А он считал, что в его жизни ничего такого интересного не было. Чем таким его жизнь отличается от других, чтобы о ней писать, чтобы о его жизни знали все? Подумаешь, переезжал с места на место, из страны в страну. Много стран повидал, велика заслуга. Полжизни в России, среди родных, друзей, а полжизни среди «врагов» – в Америке, в Европе. Да мало ли таких, как он? Может, это просто цыганские корни. Его мать была дочерью цыгана. Так что, писать о своей жизни он не хотел, рука не поднималась.
     Вот, скажем, жизнь его друзей и одноклассников, намного интересней. Они никуда не уезжали. Прожили всю свою жизнь в одном месте. Учились в Воронеже, потом там же работали, на пенсию их с почестями там же, в Воронеже, провожали и хоронили тоже в Воронеже. К примеру, жизнь его лучшего друга Лёньки Щеглеватых, который от простого охранника тюрьмы дослужился до генеральских погон, наверняка, была намного интересней, чем несуразная, разделенной на части жизнь в чужих городах, чужих странах. Да, Лёнька всю свою жизнь пил родную воду, из колодца, из под крана, но свою. Он отвык от вкуса воды. В Канаде у нее один вкус, а на Филиппинах другой. Где-то вкусная, где-то нет, но все равно не своя, чужая.
     Правда, так сложилось, что у него одноклассников было во много раз больше, чем у Лёньки. Ну и что из того? Это никак не повлияло на качество его жизни. Просто он менял школы, менял классы, его постоянно исключали из школы, а Лёньку ни разу. У него даже два аттестата было. Первый – об окончании десяти классов средней школы в Воронеже, где одни тройки, а второй – об окончании одиннадцати классов вечерней школы в Москве с одними пятерками. С аттестатом, в котором одни тройки, как выяснилось, в МГУ поступить было невозможно. Пришлось взять справку об окончании десяти классов, пойти в одиннадцатый класс. Причем, учиться пришлось как следует, на одни пятерки.
     Или вот еще, история с пионерией. Всех принимали с почестями, кого у памятника Ленину, кого у могилы неизвестного солдата, а ему отец просто купил галстук. Его отец был учителем. Купил отец галстук, принес домой, показал, как правильно завязывать его и сказал, что он теперь пионер и что позорить отца он больше не имеет права. Но через неделю на сборке металлолома он спел песню про Максима с матерным словом, мол, умер Максим, ну и х.. с ним, и за это слово, всего-то из трех букв, его исключили из пионеров. Отец перевел его в другую школу, купил другой галстук и ничего не сказал. Так он снова стал пионером. И с комсомолом не все гладко получилось. Из комсомола его тоже пытались исключить, два раза. Потом, правда, за активную работу в комсомоле ему учетную карточку и комсомольский билет отдали на память. А у Лёньки ничего подобного не было. Лёнька и учился хорошо, и не разу не был исключен. И учился Лёнька в одной школе. Женился на однокласснице, и никуда не уезжал. А у него много школ было, с работы его выгоняли. Карьера у него складывалась, но каждый раз, когда ему предстояло повышение, он уходил сам, по собственному желанию. И с женами у него не так, как у всех вышло. Штук пять было, а может, и больше. Это как посмотреть, и как считать.
     Не зря говорят, где родился – там и пригодился. Вот  Лёнька пригодился. Он был начальником ФСИН всей Воронежской области, начальником всех тюрем, всех мест лишения свободы. А он не пригодился. Так что, в его жизни интересного было мало. А если что и было, так об этом знали только он сам и близкие ему люди. Но, тем не менее, в его жизни тоже происходили какие-то события.
     Он стал юристом, так сам захотел. Говорят, что был неплохим юристом. Но неожиданно грянула перестройка, новые порядки и законы. Пришла мысль, уехать в Америку. Там он снова стал студентом, и получил юридическое образование. А теперь вот, когда уже семьдесят исполнилось, пришла идея вернуться в Россию. И какой теперь он юрист? Никакой. Можно сказать, советское образование профукал, а американское никому не нужно. Хороший его друг, профессор, доктор медицинских наук так и сказал ему: «ну, какой ты теперь юрист». И друг его был прав, некому теперь его знания и опыт не нужны.
     Долго не думая, он с супругой начали готовиться к возвращению в Россию. Жена внимательно собирает свои вещи, аккуратно их укладывает в чемодан. А он, пакую свой багаж, думает не о том, что взять, а, скорее, о том, чтобы не положить что-нибудь лишнее, бесполезное. Главное для него не привезти в Москву что-то ненужное. Чтобы потом не смотреть на эту вещь и не вспоминать, как она была нужна в Америке.
     Так много у него в жизни было лишнего, и все это его расстраивало. А у Лёньки, наверное, в жизни все пригождалось, все шло в дело, ничего лишнего не было. Скорее всего, поэтому и дослужился до генерала.
     Вот он укладывает в чемодан коньки. Фигурные, старые, сделанные в Канаде, когда-то очень дорогие, но дороги они ему были не потому, что дорого стоили. Хорошие воспоминания связаны с этими коньками. Укладывает он коньки, а воспоминания у него сами собой всплывают, захлестывают друг друга.
     – А это еще зачем? – возмутилась жена, – ты с ума сошел?
     – Нет, – отвечает он, – не сошел... я в Москве в Парк Горького на каток ходить буду...
     – Ты что? Совсем?! Там, на катке на этом, все со смеху попадают! – и смеется радостно, с удовольствием. Она так часто делает – сама себя веселит.
     Обидно слышать ее смех, но он молчит, ничего не отвечает. Думает, пусть смеется, а ему надо получше уложить коньки. Поднимает один ботинок, пробует конек на ноготь... Острый, очень острый и много места занимает.
     – Одумайся! А если упадешь? Ведь костей не соберешь!
     – Чего это я упаду-то? – возмущается почти с насмешкой, – я, как-никак, профессионал.
     – Профессионал? Это когда было? Семьдесят лет назад?
     – Не семьдесят, а пятьдесят, – покрякивает, пытается застегнуть чемодан, а сам вдруг сомневаться начинает: «и вправду, какой мне каток? Кости, суставы – все уже не то, да и ноги все позабыли, а вот боль падений, переломов этих самых костей помнится, если представит, всего передергивает».
     Но так просто согласиться он не может, не в его правилах.
     – Чемодан порвешь, – подозрительно спокойно говорит жена, – оставь их здесь. Мы тебе в Москве новые купим, а эти старые, ржавые оставь здесь. А ботинки? Они же вонючие,  тридцать лет в подвале пролежали.
     – Правда? – спрашивает радостно, как ребенок, а сам понимает, что притворяется, будто решение такое ему по душе.
     – Вынимает из чемодана побитые, потертые  ботинки, и понимает, что никто ему никогда коньки уже не купит, да и сам он никогда уже на каток не пойдет. Застегивает молнию на чемодане, встает с корточек и, задумавшись, садится в кресло.
     Думает и сам себя спрашивает: «а было ли у Лёньки что-то подобное? и тут же сам себе отвечает:  наверное, нет. Он рано умер, в пятьдесят. В пятьдесят и уже генерал. Но он любил выпить, да и закусить любил. А главное, я его ни разу на катке не видел, и фигурным катанием он не интересовался. Хотя каток в нашем поселке был знатный. Музыка была, и много народу было».
     Но профессиональным фигуристом он стал после службы в Армии. Лед стал для него увлечением, как бег по утрам или как шахматы на Гоголевском бульваре. И в результате,  именно за это увлечение на всю зиму его в качестве пионервожатого отправляли в спортивный детский лагерь. Там он и стал профессионалом. Присматривал за будущими чемпионами, смотрел, как они катаются, а ночью на катке пробовал повторить сложные трюки. Так и научился прыгать, крутиться и не падать. 
     Потом, в Америке, ему это очень пригодилось. Какое-то время он работал детским тренером. Приходили к нему на лед малыши до шести лет. У малюток ноги разъезжались, падали, а сколько было пролито слез. Детских слез. Теперь он думал, что бессердечным он человеком был по отношению к этим детям. Они так старались, у них не получалось, особенно первые недели, а он, не обращая внимания на страдания, заставлял их повторять движения снова и снова. Потом, когда они уже умели на коньках стоять, увлекались и пытались сделать что-то сложное, а он их ругал, не позволял самовольничать.
     Но снова, вспоминая друга Лёньку, он начинал сомневаться: а может, и не такой уж и жестокий он был, может, так и надо было. Через год эти малютки, не все, конечно, уходили от него к другому тренеру, но это уже были спортсмены. Уходили уверенными в себе спортсменами, и каждый давал ему обещание стать чемпионом.
     А теперь вот пришел конец его увлечению. Да и всему конец. У Лёньки тоже был конец. Его хоронили, как положено, с почетным караулом, награды у него государственные были. Порой, он даже испытывал гордость, что Лёнька был его другом.
     – Ужин на столе, – кричит ему жена.
     – Хорошо, – отвечает нехотя, – иду.   
     Они усаживаются за стол каждый на свое место. По телевизору новости NBC. Рассказывают, что ожидает Америку при новом президенте, а в конце, как и у нас в России, передают новости о спорте. И показывают каток, а там, на этом катке, чемпионка Америки Эшли Вагнер. Он не сразу узнаю ее. Да! Конечно это та самая Эшли, пятилетняя девочка, которую ему в группу привела ее мама.
     – Боже мой, – кричит он, – это же Эшли! Смотри, быстрее смотри, – кричит он жене, – смотри, как танцует! О боже, как красиво. Она у меня начинала, я ее на лед ставил, я тогда еще понял, из нее будет толк. Смотри, какая красивая! А музыка, та самая музыка! Ее первая в жизни танцевальная музыка на льду. Сальвадоре Адамо Падает снег. Это же я ей выбрал эту музыку. Господи, как красиво танцует.
     – Не кричи – перебивает его жена – вижу, красиво танцует, и сама красивая. Наверняка, дочь каких-нибудь эмигрантов из России, американцы так не умеют, они все тупые, а на льду, как коровы. 
     И снова смеется, веселится.
     Он хотел было возразить, мол, никакая она не русская, а американка, и родители у нее были американцы, но сдержался. После ужина он подошел к окну и долго-долго смотрел, как медленно и красиво падал снег, а внутри у него звучал голос Сальвадора Адамо - "tombe la neige"




                21. Огурцы




     Роман Борисович родился в небольшой деревне Липецкой области, и каким-то необъяснимым образом он смог быстро разбогатеть, да так, что стал не только единственным богатым человеком в своей деревне, но одним из самых знаменитых людей в области. Не просто богатым, а очень богатым. Путей к богатству не так уж и много, и всем они известны, но никто никогда не признается, не объяснит, каким образом он разбогател. Роман Борисович легко мог купить себе дом в самых престижны районах любой страны, например замок, где-нибудь под Парижем. Мог купить дорогую яхту или самолет. Но он ничего этого не покупал, не швырялся деньгами, жил скромно, но и ни в чем себе не отказывал.
     Роман Борисович строил высотные дома в столице, в Сочи, во Владивостоке и даже принимал участие в решении жилищных проблем в Китая. Строил, а потом продавал всем желающим. Можно сказать, делал людей счастливыми. Делал он это не бесплатно, конечно, но, как бы там ни было, все же он исполнял заветные желания людей. А это, согласитесь, всегда благородно. Поэтому его заслуженно награждали орденами и медалями. Да и сам себя Роман Борисович считал человеком достойным  и весьма полезным для общества. Нередко он сам себя называл благотворителем или творцом благ для человечества. На самом деле, он никогда не думал о людях, для которых творил эти блага. Его никогда не интересовало мнение тех, которые въезжали в новые квартиры. Его никогда не интересовало, что о нем думали  те, которые брали ипотеку в банке. Он хорошо знал, что отдельное жилье – это благо для любого, и он это благо создавал. И попробуйте возразить, у людей это действительно была радость, еще какая радость - своё отдельное жильё.
     А ведь когда-то Роман Борисович был простым человеком, таким же, как и все, с простыми, легко исполнимыми желаниями. Учился в школе, как все служил в Армии, а потом работал, и зарплата у него была такая же, как у всех. И, как и все, мечтал он о семейном счастье, счастливых детях и, конечно, о собственном отдельном от родителей жилье. Правда, в отличие от всех, он не знал, что такое ипотека. Что такое взять кредит на двадцать лет, и все эти двадцать лет жить в квартире, принадлежащей банку. Всего этого Роман Борисович не испытал на себе. И чем богаче становился Роман Борисович, тем заметнее отличался от всех других, а потом, вообще, убедил себя, что он не такой, как все. Это легко сделать. А вот найти человека, который считал бы себя таким, как все, почти невозможно.
     Кстати, об Армии.  Роман Борисович никогда не забывал годы своей службы. С каждым годом какие-то силы все сильнее и сильнее тянули его в места, где он провел армейские годы, где возмужал, что называется, понюхал пороху, где оставил своих верных друзей. Произошло это спонтанно. Будучи уже богатым человеком, решил Роман Борисович наведаться в места своей армейской службы, тем более что места эти были не так далеко от столицы, каких-то двести с лишним километров.
     Леса под городом Тейково Ивановской области густые, дремучие, в них когда-то и базировалась воинская часть, в которой служил Роман Борисович. Теперь там уже никакой части не было. Остались заброшенные казармы и заросшая травой бетонная дорога к ним. 
     – Завтра с утра едем в Тейково... – сообщил Роман Борисович своему водителю.       
     Была суббота, выехали рано утром. Дорога отвратительная: две узкие полосы навстречу друг другу почти впритык. Машину то трясло, то подбрасывало. Одно время у Романа Борисовича даже возникло желание вернуться. После ста пятидесяти километров от Москвы, машин стало меньше, дорога ухудшилась, но меж полей хорошо просматривалась. Картина жизни менялась на глазах, поездка становилась интересней, необычной, напоминающей экскурсию в прошлое.
     Дорогу в воинскую часть найти так и не удалось, и местные жители ничем помочь не смогли. Более тридцати лет прошло, в памяти многое стерлось. Города Роман Борисович помнить не мог, в увольнение его отпускали редко, но он помнил, что воинская часть должна была быть к северу от города. Когда все дороги к северу были обследованы, и никаких признаков воинской службы обнаружены не были, ничего не оставалось, как вернуться обратно в Москву. Так Роман Борисович и решил. Но по дороге попался городской рынок, и тогда Роман Борисович решил пройтись по торговым рядам, посмотреть.
     – У тебя мелочь есть? – спросил Роман Борисович своего водителя.
     – Нет, только карточки, – водитель открыл крышку подлокотника, – хотя, подождите, здесь должна быть какая-то мелочь.
     – Как же ты без наличных ездишь? А если ГАИ остановит? – спросил Роман Борисович.
     – С ними мы полюбовному расходимся, я им говорю, что вожу помощника президента, и они верят, – засмеялся водитель и выкрикнул, – нашел мелочь, но всего семнадцать рублей.
     Роман Борисович вышел из машины и направился к торговым рядам. Он не знал, зачем ему понадобились наличные деньги, что он собирался купить, и чем его заинтересовали эти убогие палатки богом забытого провинциального городка. Что ему здесь понадобилось?  Человеку, который не помнил, когда он был в магазинах, давным-давно ничего не покупал и, пожалуй, не представлял, что такое дорого, и что такое дешево.
     Пройдя несколько палаток, Роман Борисович словно опомнился, резко развернулся, и пошел назад. Сделал несколько шагов и остановился у головных уборов.
     – А сколько это стоит? – спросил, и покрутил в руках белую кепку с кнопкой на макушке. Кепка действительно ему понравилась.
     – Триста пятьдесят рублей, – ответила молоденькая девушка с сигаретой в руке, –  недорого, сейчас таких цен нету, прикинь, если хочешь.
     – Да нет...
     – Не хочешь? Ну, бывает, когда денег нет, ничего не хочется... – продолжила девушка, – приходи, когда деньги будут, – и отвернулась к другому покупателю с теми же завлекающими словами.
     А Роман Борисович не обиделся, даже улыбнулся. На самом деле он не выглядел человеком, у которого водятся деньги. Уставший, небритый, коротко постриженный, с обширной залысиной, а на руках даже обручального кольца не было. К тому же, простая белая футболка, джинсы и кеды. Джинсы хоть и дорогие, но с протертыми дырками, как и положено по требованию последней моды. Словом, все это делало Романа Борисовича не покупателем, а простым  прохожим без денег. Но его все это не расстраивало. Его уже давно не интересовали ни цены, ни продавцы, ни покупатели, поэтому он улыбнулся сам себе и направился к машине.
     Последней в торговых рядах была старушка. Она сидела на низеньком стульчике и торговала свежими огурцами, петрушкой, укропом, зеленым луком. Роман Борисович остановился, обратил внимание на огурцы. Когда-то, в увольнении, вот такая же старушка угостила его со словами: «бери, милок, свежие, только что с грядки, горьких нет». О-о... какие это были огурцы. В пупырышках, с белым бочком и желтым хвостиком. Точно такие же лежали у старушки, а под огурцами висел ценник –  40 руб. Пройти мимо Роман Борисович не мог.
     – Почем огурчики? – вырвалось у Романа Борисовича.
     – Сорок рублей за кило, бери, милок, свежие. Только что с грядки, горьких нет.
     И эти слова старушки заставили улыбнутся Романа Борисовича. Он достал из кармана семнадцать рублей, пересчитал их на ладони и неуверенным, как бы стесняясь своей бедности, спросил:
     – А у меня только семнадцать, сколько огурцов вы мне можете дать на семнадцать рублей?
     Старушка подняла голову, взгляд ее был спокойным, добрым, морщинистые губы вздрогнули:
     – Возьми, милок, сколько хочешь.
     Роман Борисович взял один и посмотрел на старушку.
     – Бери-бери – добрым голосом предложила старушка.
     Роман Борисович взял второй огурец и протянул ладонь с мелочью. Но старушка остановила его.
    – Не надо денег, Бери-бери еще, не стесняйся.
     Роман Борисович взял третий, потом четвертый и очнулся, когда у старушки не осталось ни одного.
     – Я же у вас все огурцы забрал.
     – Ничего-ничего, милок, бери, ешь на здоровье.
     В машине Роман Борисович дал огурец водителю, с удовольствием сам хрустел одним за другим. А к вечеру, уже дома, за ужином ему захотелось рассказать о доброй старушке, и он уже начал свой рассказ, но неожиданно для всех замолчал. И, ни к кому не обращаясь, спросил:
     – А почем сейчас огурцы на рынке?
     Ему никто не ответил, но вопрос все слышали. Только переглянулись в недоумении.
     А Роман Борисович и не ожидал ответа, его не интересовала цена огурцов, он и сам не знал, зачем и кому он задал этот вопрос. Просто какое-то странное, ранее незнакомое чувство охватило его, чувство сильное, не исчезающее. Не закончив ужин, Роман Борисович уединился у себя в кабинете, долго не мог заснуть. А  утром совершенно разбитый уже в машине он спросил водителя:
     – Тебе понравились вчерашние огурцы?
     – Да, – растерялся водитель, – вкусные были   
     – А как ты себя чувствуешь после огурцов?
     – Нормально... – уже испуганно ответил водитель и задумался, пытаясь понять, что ему так сдались эти огурцы?
     После этой поездки Романа Борисовича словно подменили. Что-то случилось в его жизни, странное и необъяснимое, а близкие ему люди заметили эти перемены и не могли понять, что с ним произошло. Он стал беспричинно отказываться от приглашений на званые банкеты, превратился в нелюдимого, раздражительного человека, потерял интерес к своему бизнесу, перестал отвечать на телефонные звонки, напоминал старика-домоседа. Можно было бы предположить, что Роман Борисович устал или постарел, если бы он ни отказывался бы от государственных наград. Ведь всем известно, что с возрастом всякая жизнь чуть ли ни героической представляется его обладателю, поэтому в старости все любят награды и признание значимости своей жизни, тем более на государственном уровне. А тут всё наоборот.  И он, всем на удивление, продолжал так жить.
     Со временем его дети, сын и дочь, продали катящийся к банкротству бизнес, а деньги поделили. Но и после этого жизнь Романа Борисовича не изменилась. Он всех удивил, когда отказался праздновать свое семидесятилетие.
     После смерти наследства у Романа Борисовича не оказалось. Его дети еще при жизни отца смогли сами распорядиться его имуществом. Похоронили Романа Борисовича без особых почестей, а на надгробном камне была высечена его фамилия и две даты.
     Причины необъяснимых перемен в последние годы жизни Романа Борисовича для всех так и остались тайной. Пожалуй, только его водитель, вспоминая своего боса, говорил, что все эти необъяснимые перемены по времени совпали с тем днем, когда Роман Борисович покушал огурцы.

    
    

                22. Шторм




     Один из самых успешных и богатых людей Америки, мистер Блейк, однажды задал странный вопрос своему водителю.
     – А знаешь, почему я ношу клетчатые рубашки стоимостью в двенадцать долларов? – спросил он, когда его лимузин подъехал к причалу небольшого городка Форт-Лодердейл во Флориде, где океанская яхта Лаура, высотой в пятиэтажный дом и длиной более ста метров, ожидала своего хозяина.
     – Ну, наверное, чтобы не отличаться от других.
     Это был правильный ответ, но только с точки зрения водителя, потому что мистеру Блейку было наплевать на других. Он даже не знал, кто они такие, эти другие.
     – Нет, – с усмешкой произнес мистер Блейк, – ответ неправильный. Зачем мне этот маскарад, когда я могу купить фабрику, которая производит эти рубашки. Нет, не поэтому. А потом, все же знают, что я даже без всякой одежды буду отличаться от других. Главное, что чувствую я. В клетчатой рубашке я чувствую себя неопознанным объектом для других, загадкой для всех. Под этой рубашкой таится секрет, о котором знаю только я, и мне приятно это осознавать.
     – А я? – растерянно спросил водитель, – я ведь тоже знаю, кто вы?
     Мистер Блейк ничего не ответил. С неприязнью посмотрел в затылок водителя, перевел взгляд в окно, вздохнул и вышел из машины. Он всегда так делал, когда презирал кого-то, не соглашался с кем-то. Он просто замолкал, полагая, что нет никакого смысла доказывать свое превосходство перед другими. К тому же он не любил проигрывать, а если такое случалось, он никогда не соглашался с проигрышем, считал, что его обманули, а выигравшего называл мошенником.
     – Да, – снисходительным тоном, с улыбкой на лице уже выйдя из машины, ответил мистер Блейк, – это верно, ты знаешь, кто я такой, но я даю тебе деньги. Плачу за то, что ты знаешь то, чего знать не должен. Кроме того, я даю тебе возможность иметь достойную жизнь, ты свой, почти, как член семьи, а им, другим, я этого не даю, и они для меня чужие – вот в чем дело. 
     Мистер Блейк был очень богат. Он владел несколькими небоскребами в самом центре города Нью Йорка. Каждый месяц арендаторы этих зданий платили мистеру Блейку сумасшедшие деньги, которые шли на пополнение его банковских счетов. Таким образом, его состояние каждый месяц росло, увеличивалось. Он покупал новые доходные здания и увеличивал свое состояние. Так что, все арендаторы считали, что именно они делают мистера Блейка богачом. Мало кто знал, что этот миллиардер когда-то, давным-давно, вложил большие деньги в производство оружия, и вот уже много лет эти вложения увеличивались, давая владельцу акций невероятные барыши. 
     Жил он в особняке, расположенном на пятистах акрах леса, примыкающего к берегу Гудзону с собственным причалом, у которого покачивались на волнах несколько парусников, яхт, а порой и огромная океанская яхта Лаура. Любил он охоту, поэтому имел свою конюшню и псарню, а в хорошую погоду любил поездить по собственному полю для игры в гольф. Был у него и свой театр с танцевальным и банкетным залами, баром и рестораном. Ему нравилась его жизнь.
     За всем этим присматривали люди – большая команда слуг и лакеев, которые жили тут же в домах, построенных на его земле специально для обслуживающего персонала. Это было закрытое поселение со своей охраной, детским садом, стадионом, магазинами, бассейном и даже медпунктом. Красивые кованые ворота на въезде в поселение открывались пластиковой карточкой, любые нарушения фиксировались камерами наблюдения. Попасть на работу в угодья мистера Блейка было сложно. Жили здесь и семьями, и одинокие, зарплаты были хорошие, увольняться никто не хотел, все дорожили своим местом.
     Мистер Блейк не любил путешествия, но каждый год, в конце лета, устраивал морской круиз, пересекал Атлантику и входил в Средиземное море на своей яхте под американским флагом. Он любил бывать в морских странах с надежными причалами и частными клубами для морских волков, любил побывать в экзотических странах и на необитаемых островах. И везде, где бы он ни был, мистер Блейк чувствовал себя хозяином положения. Никто не знал, почему он назвал так свою яхту, но в портах крупных приморских городов место стоянки для Лауры заказывалось заранее, и никому не продавалось, даже если прибытие этой яхты задерживалось. Его ждали в лучших отелях города, для него всегда бронировался столик в закрытых клубах и на частных вечеринках, и за все это он платил, на все это у него хватало денег. Он привык так жить, и полагал, что имеет право на жизнь, не похожую на миллионы других жизней. Когда-то, в самом начале своего финансового взлета, он легко убедил себя, что его богатство – это результат его непосильного труда на протяжении долгих лет. Именно поэтому он гордился своим состоянием, собой, и был твердо уверен в своей исключительности.
     Его супруга, миссис Блейк, по-другому оценивала материальный успех мужа, но никогда не вмешивалась в его дела, была ему предана  и всегда знала свое место. У них было трое детей, мальчик и две девочки, которые выросли и предпочли жить отдельно от родителей. От скуки миссис Блейк полюбила путешествия и книги. Она месяцами могла проживать где-нибудь в Ницце, в Монте-Карло, зачитываясь детективами Мари Хиганс Кларк или любовными приключениями современной популярной литературы. А еще она любила телевизор с его бесконечными сериалами. Классику она не любила, считала ее скучной и вышедшей из моды. Все прочитанное она быстро забывала, поэтому нередко делала свой выбор на уже прочитанном и с не меньшим интересом повторно читала какие-нибудь истории любви или убийств. Иногда муж заставал ее на месте такого деяния.
     – Дорогая, – с удивлением спрашивал мистер Блейк свою супругу, – ты же уже это читала.
     – Нет, я эту книгу вижу впервые! – возмущалась миссис Блейк, и с обидой отворачивалась.
     И тогда мистер Блейк, не желая спорить, улыбаясь и покачивая головой, удалялся. Так незаметно, медленно разрушались их отношения, и теперь у них осталось, пожалуй, только терпение друг друга. Да, терпение. Он научился не обращать внимания на стареющую жену, а она перестала замечать его отсутствие, впрочем, как и присутствие тоже.   
     Миссис Блейк любила и морские путешествия, но никогда не напрашивалась в круиз с мужем, а он никогда не предлагал ей плыть вместе с ним. Поэтому свои прогулки по морю она устраивала сама, и мистер Блейк не обращал внимания на ее развлечения. Все денежные затраты супругов входили в общую статью расходов, и интереса ни у кого не вызывали.
     – Только не об этом, – говорил он своему главному финансисту, когда тот пытался напомнить хозяину о его расходах, – я тебя сам спрошу, когда мне это будет интересно.   
     Хотя статья его расходов была внушительной, потому что в нее входили и счета детей. Но общая сумма всех платежей по сравнению с прибылью была настолько незначительной, что никогда не обсуждалась.
     Каждый раз, когда мистер Блейк отправлялся в морское путешествие, он нанимал капитана Сальвадора Чито, доверял ему формирование всей команды и разрешал брать с собой его вертлявую, татуированную с ног до головы  любовницу по имени Софи. Капитан Чито знал толк в мореплавании, знал, кто ему необходим на борту в той или иной ситуации. Кроме профессиональных моряков, капитан Чито должен был подобрать красивых молоденьких девушек, которые поддерживали бы порядок на яхте, а также горели бы желанием выполнить любую прихоть мистера Блейка и его гостей. Одно такое морское путешествие каждому члену команды давало неплохой годовой доход. Поэтому команда набиралась на конкурсной основе. Конкурс проводил капитан Чито, и после отбора он показывал мистеру Блейку фотографии горничных и официантов.
     Ничего не изменилось и в этот раз. Может только, капитан Чито попросил Мистера Блейка разрешить ему взять с собой не Софи, а другую женщину.
     – А что случилось с Софи? – спросил любопытства ради мистер Блейк.
     – Мы расстались, – с гордостью произнес капитан Чито, – она сделала тату на лице, да так, что остался один нос. Меня это окончательно убило. Мистер Блейк рассмеялся и спросил:
     – И кто же твоя новая избранница?
     – О, сер, она вам понравится, ее зовут Мери, она англичанка, молоденькая, хорошенькая.
     – Хорошо,– согласился мистер Блейк,– я тебе доверяю.
     Гости собирались в течение нескольких часов. Все знали, что Лаура отплывает в шесть вечера, и она никого ждать не будет, если только кто-то из близких друзей застревал в пробке и лично просил мистера Блейка задержаться. Вся команда яхты имела одинаковую форму с вышитым на груди именем и внутренним телефоном. Многие леди и джентльмены поднимались по трапу уже в вечерних нарядах. Каждого гостя или пару встречала девушка, чем-то напоминающая стюардессу. Она провожала пассажиров до каюты, а по пути успевала рассказать о вечерней программе. Рассчитанная на шестьдесят пасажиров и сто двадцать членов команды яхта, каждый раз принимала на борт не более пятидесяти гостей. Ответственность за порядок на яхте лежала на капитане и его помощниках.
     Итак, ровно в шесть вечера Лаура издала свой печальный, похожий на тяжелый вздох, гудок, известив причал и его окрестности о своем отплытии. На всех палубах, в барах, в ожидании общей встречи в ресторане, толпился народ. А ровно в семь, когда берег скрылся за горизонтом, а солнце поменяло свой яркий наряд на теплый багрянец, что на не него можно было смотреть не щурясь, в репродукторах раздался голос капитана. Завораживающий голос звучал ровно, создавая атмосферу полной свободы, уединенности и вседозволенности, будто за бортом не существовало  непредсказуемой бездны моря. Все приглашались в ресторан на нижнюю палубу. Номера столов соответствовали номерам кают. Столы уже были накрыты, официанты при полном параде с подносами бутылок разных напитков улыбаясь, стояли по струночке в ожидании команды. Гости были разных возрастов. Были здесь и молодые представители высшей аристократии, в жилах которых текла кровь президентов и магнатов, именами которых назывались холлы и улицы городов, и состарившиеся звезды Голливуда. Все они были людьми первого сорта, знали себе цену, наслаждались собой и друг другом. Когда бокалы были наполнены, в ресторане появлялся мистер Блейк. Зал ожил и заполнился бравыми возгласами, одинокими аплодисментами и свистом. Все это продолжалось до той поры, пока хозяин яхты не уселся за свой стол. Началась самая ответственная работа официантов. А через час зал ресторана гудел, как потревоженный улей, и номера столов перестали соответствовать номерам кают. Многие уже не нуждались в услугах официантов, и обслуживали сами себя. Это была долгая и шумная ночь. Но этот пир нужен был мистеру Блейку, и тратился он совсем не из любви к своим гостям. Они ему были нужны в решении важных финансовых вопросов. Эти три-четыре недели, проведенные на Лауре, можно сказать, кормили Мистера Блейка весь год. Так что, его траты были больше, чем оправданы.
     Так, каждый вечер, веселясь на нижней палубе, обитатели Лауры уже хорошо знали своих горничных и официантов, которые могли заменять друг друга по первому желанию гостя яхты.
     В конце третьей недели, утром рано, около восьми, яхту качнуло из стороны в сторону так, что не проснулся только мертвецки пьяный ее обитатель. Потом яхту подбросило вверх и резко опустило вниз. И здесь уже проснулись все. Дамы визжали, как на американских горках, а мужчины в растерянности хватались руками за все, что попадалось на их пути. Мистер Блейк поспешил к капитану в рубку.
     – Что происходит? – спросил он капитана и, не дождавшись ответа, с изуродованным испугом лицом впился в лобовое стекло яхты. Перед ним возникла высокая стена воды. Такой волны он никогда в жизни не видел.
     – Это обычный шторм, – ответил хладнокровно капитан, – только с сильным ветром.
     Как ни старался капитан скрыть свое состояние, мистер Блейк заметил испуг и бессилие в его лице.
     – Что же теперь будет? –  еле удерживаясь на ногах, спросил мистер Блейк.
     – Ничего, – удивился капитан, – мы пройдем сквозь шторм, и все будет хорошо. 
     – А может, лучше вернуться? – неуверенно спросил мистер Блейк.
     – Этого нельзя делать.
     – Почему нельзя? Кто это определил?
     – Нельзя потому, что мы должны идти навстречу шторму, не бояться его, а принимать его вызов. Мы должны быть всегда строго перпендикулярны волне – это закон. Стоит нам сделать малейший поворот, и море  перевернет нас, как щепку.
     – Мы успеем развернуться и уйти от шторма.
     – Это большой риск, – отвечал капитан, – но даже если мы успеем, волна будет подбрасывать яхту вверх, а потом с силой бросать нас вниз, в пучину. Никто не выдержит такого испытания.
     – Надо рискнуть! У нас нет выбора! – уже паниковал мистер Блейк, – мы погибнем.
     – Не погибнем.
     – Я приказываю повернуть назад! – кричал мистер Блейк.
     Здесь не выдержал и капитан. Он на повышенных тонах объяснил своему хозяину, что любые его приказы в такой ситуации могут только навредить, что ответственность за жизнь людей несет капитан, и что все присутствующие на яхте теперь подчиняются его приказам. И как подтверждение своих слов, капитан взял в руки микрофон и спокойным голосом попросил всех присутствующих на судне перейти на нижнюю палубу, держаться всем вместе и постараться занять место как можно ближе к носовой части яхты               
     Пока яхта преодолевала шторм, ее пассажиры переживали самые страшные минуты своей жизни. Каждый раз, когда волна накрывала судно, и вода появлялась на лестницах и в каютах, пассажиры яхты переживали последние минуты своей жизни. Уже никто не визжал, казалось, все смирились с судьбой и готовы были пойти на дно. Тем не менее, просьбу капитана все восприняли, как спасение. Все устремились вниз, в зал, где совсем недавно звучала музыка, сама собой текла благополучная и беззаботная жизнь. Теперь все гости сгрудились в одном месте, и напоминали беспомощную, потрепанную толпу людей. Людей обреченных на верную гибель, единственной надеждой для которых были слова капитана. И так, в ожидании своего бесславного конца, прошел день. К вечеру море успокоилось. 
     После шторма, мистер Блейк извинился перед гостями, поздравил их с началом второй жизни и выразил надежду, снова встретить своих друзей на этой легендарной яхте и вернуться на ней в Америку, как это было запланировано. Гости действительно чувствовали себя спасенными от неминуемой смерти, они с удовольствием принимали поздравление мистера Блейка и откровенно аплодировали ему. Но в Барселоне, когда Лаура вошла в порт, они сходили на берег и прощались с хозяином яхты без всяких слов благодарности. Никто из них не обещал вернуться, чтобы плыть обратно. Пассажиры сходили на берег, а мистер Блейк чувствовал, как он прощается с миром, который выстраивался годами и порой с большим трудом. 




Верхнеякорная Щель
Август 2025 год