Нерид

Рассказы из серии «Изнанка морского флота»

Нерид.

Предисловие.

В рассказе про петушиные бои я затронул тему моряков различных этнических групп, с которыми мне довелось встречаться после 2000 года. Моя первая история была о филиппинце Эдвине — очень интересном человеке, одном из многих представителей его национальности, к которым я еще обязательно вернусь.

Однако в этом рассказе я просто обязан рассказать об удивительном человеке из Эдема. Как утверждают некоторые источники, именно там находился тот самый рай, где Господь поселил Адама и Еву. Называется это благословенное место Шри-Ла;нка, причем ударение падает именно на вторую букву «А». Это мне подтвердил мой подчиненный Нерид, заметив, что я один из немногих иностранцев, кто произносит название правильно. Многие знают этот остров, расположенный чуть южнее Индии, как Цейлон. Но это название — чисто британское наследие, которое местные жители категорически не принимают.

«Никакие мы не цейлонцы, мы — ланкийцы», — говорят они, часто опуская первое слово из названия своего острова. Мы привыкли ассоциировать ланкийцев с индийцами, что в корне неверно (как ошибочно думал когда-то и я) — это народы с совершенно разной культурой.

Вы, наверное, много слышали о противостоянии тамилов и сингалов. Эта вражда, затихшая совсем недавно, служит ярким примером затяжного этнического конфликта. Их противостояние длится без малого две тысячи лет, затихая лишь на время, чтобы затем вспыхнуть с новой силой.

Корни этого противостояния уходят глубоко в прошлое: сингалы живут на острове с шестого века до нашей эры, а тамилы обосновались здесь в восьмом веке уже нашей эры. Но настоящая острота в их отношениях появилась гораздо позже. После того как в 1948 году страна обрела независимость от Великобритании, новые власти начали проводить политику, которая лишь усилила внутреннее напряжение. Например, в 1956 году был принят закон, сделавший сингальский язык единственным государственным. Это фактически закрыло для многих тамилов доступ к государственным должностям и хорошему образованию.

За этим решением покатилась волна жестоких антитамильских погромов, вспыхивавших в пятьдесят шестом, пятьдесят восьмом, семьдесят седьмом и восемьдесят первом годах. Одним из главных триггеров народного возмущения стал пожар в библиотеке Джафны в 1981 году, когда в огне погибли древнейшие, бесценные образцы тамильской культуры.

Ответом на дискриминацию стало появление радикальной организации «Тигры освобождения Тамил-Илама», которую возглавил Велупиллаи Прабхакаран. Своей целью повстанцы провозгласили создание независимого тамильского государства на севере и востоке острова.

Переломный момент наступил 23 июля 1983 года. Боевики устроили засаду на патруль правительственных сил, убив тринадцать солдат. В ответ Коломбо и другие города захлебнулись в массовых погромах. Эти страшные события вошли в историю как «Чёрный июль». По разным оценкам, тогда погибли от четырех до пяти с половиной тысяч человек, а около двухсот пятидесяти тысяч стали беженцами. Именно с этого момента локальные трения окончательно переросли в затяжную и кровопролитную гражданскую войну.

Этот изнурительный конфликт длился почти двадцать шесть лет. Время от времени случались и попытки диалога: так, в 2002 году при посредничестве Норвегии стороны даже подписали соглашение о прекращении огня. Но хрупкий мир быстро дал трещину — в 2005 году дерзкое увольнение и убийство министра иностранных дел Шри-Ланки вновь разожгло пламя боевых действий.

В начале 2008 года правительство официально отказалось от перемирия, а уже в следующем году армия провела серию сокрушительных наступательных операций. Девятнадцатого мая было объявлено о полной победе, а днем ранее, при попытке вырваться из окружения, погиб и сам бессменный лидер «Тигров» Велупиллаи Прабхакаран.

Вот такая трагическая история развернулась на острове в последние десятилетия. Но, судя по рассказам моих ланкийских знакомых, корни этой вражды уходят на тысячи лет вглубь веков. Чего стоит одна только легендарная и мрачная история про царя Касапу и его скальную крепость Сигирию… Впрочем, об этом при желании вы можете почитать сами.

Нерид

В 2011 году на моё судно пришёл новый третий помощник со Шри-Ланки. Парень был из простой, небогатой семьи — об этом я узнал чуть позже. Его история искренне восхищала: он пробился в профессию, получил отличное морское образование и устроился в хорошую компанию исключительно благодаря собственному упорству и таланту. А ещё у него было типично ланкийское имя — бесконечно длинное, замысловатое и абсолютно непроизносимое с непривычки.

Когда мы оформляли документы, я осторожно поинтересовался, как к нему лучше обращаться. Оказалось, что в паспорте его имя занимало целых три строки. Понятно, что на палубе или мостике в рабочей суматохе так человека не позовёшь. В тот момент мне невольно вспомнился знаменитый блокбастер Люка Бессона «Пятый элемент» — помните, у главной героини, которую великолепно сыграла Милла Йовович, было такое же невероятно длинное и звучное имя?

Ланкийские имена — это вообще отдельная, почти детективная история. Уже потом, из любопытства, я узнал, что такая невероятная длина у сингалов получается не просто так. Оказывается, их полная традиционная форма включает в себя целую родословную. В паспорт вписывается так называемое «имя дома» с суффиксом -ge, которое указывает на родовое поместье или происхождение семьи, затем идет имя предка, отчество, и только в самом конце — несколько личных имен. Неудивительно, что у видных людей Шри-Ланки, вроде бывших президентов Махинды или Готабаи Раджапакса, полные официальные имена в развернутом виде едва умещаются на бумаге.

Но на торговом судне, где от скорости команд зависит безопасность, времени на перечисление всех предков ланкийского «дома» у нас не было.

Сергей Лавров, наш министр иностранных дел, великолепно владеющий сингальским языком и работавший в посольстве на Шри-Ланке еще в начале семидесятых, точно понял бы, о чем идет речь.

У моего нового подчиненного имя состояло более чем из пяти длинных, труднопроизносимых слов. Оно включало в себя даже фамилию португальских предков — Перейра — и занимало в паспорте ровно три строчки.

Разговор с капитаном для парня из его страны — дело всегда нервное, ведь местные культурные особенности и восточный менталитет давали о себе знать. В нашу первую встречу он заметно стушевался, явно не зная, с чего начать, чтобы не выглядеть неловко. Для него это был суровый разговор младшего со старшим — и по возрасту, и по положению.

Я внимательно изучил его паспорт, посмотрел парню в лицо, потом снова в документы. Окончательно запутавшись в том, как же к нему обращаться, я с улыбкой произнес:

— Слушай, когда тебе было двенадцать лет и ты гонял во дворе в крикет, как мама звала тебя домой на обед или ужин? Ведь точно не по паспорту? Наверняка же она не выговаривала всё это трёхстрочное имя, что здесь написано. Как она тебя окликала?

— Нерид! — тут же, с облегчением и лёгкой улыбкой, ответил мой третий помощник.

У него была замечательная, искренняя улыбка, контрастировавшая с красивой шоколадной кожей. Парень отличался высоким ростом и очень крепким, атлетичным телосложением. Как выяснилось позже, во дворе он гонял вовсе не в крикет — главный спортивный фетиш Шри-Ланки. Его страстью было регби, что полностью объясняло его мощную фигуру.

— Отлично, Нерид, так и будем тебя звать, — подытожил я. — Только давай сразу честно: имена я запоминаю из рук вон плохо. Если вдруг запнусь или зависну на полуслове, обращаясь к тебе — не стесняйся, просто напомни: «Капитан, я Нерид». Так ты мне здорово поможешь.

На том и сошлись. Так на борту появился Нерид — парень с трехстрочным паспортом и открытой душой. Кстати, среди имен, прописанных в паспорте имя Нерид отсутствовало, зато Перейра было прописано где-то в конце.

Позже, во время долгих морских переходов, я с удивлением открыл, что у Нерида невероятно широкий кругозор. Его знания о мире, природе, истории, музыке и классической литературе сильно превосходили то, чего я обычно ждал от молодых штурманов с вотока. Я прекрасно знал общий уровень образованности моряков из Индии, Пакистана или Филиппин, причем не только из Азии. Например, на мой вопрос о значимых исторических личностях мои филиппинские матросы обычно вспоминали Мэнни Пакьяо — чемпиона по боксу, и, конечно же, Лапу-Лапу — национального героя, который убил Магеллана. А вот кем был сам Магеллан, знали уже далеко не все. Имена же вроде Архимеда, Шекспира, Джека Лондона или Эйнштейна и вовсе находились далеко за пределами их картины мира.

— Откуда у тебя такой багаж знаний? — не удержался я, высказав свое искреннее изумление.

— У нас была школа, работавшая по российской системе образования. Правда, сам русский язык мы не учили, — просто ответил он и тут же окончательно сразил меня наповал: — Кстати, ваш господин Лавров в свое время много сделал для нашей системы просвещения на Шри-Ланке, и мы до сих пор помним его заслуги!

Его слова меня искренне поразили: за ними сразу угадывался мощный внутренний потенциал. Но уже неделю спустя Нерид удивил меня снова — на этот раз не эрудицией, а своим мужским характером.

Наше судно следовало через Индийский океан порожнем. В те годы эти воды буквально кишели сомалийскими пиратами. У нашей судоходной компании существовало жесткое правило: если высота надводного борта превышает восемь метров, вооруженную охрану мы с собой не берем. Считалось, что наш двенадцатиметровый борт, опутанный двумя рядами колючей проволоки типа «егоза», в сочетании с мощными водометами делает судно неприступной крепостью для бандитов, карабкающихся из хлипких лодок на самой поверхности воды.

При этом действовала строжайшая инструкция: в случае реальной атаки и захвата никакого сопротивления пиратам не оказывать, чтобы лишний раз не злить и не провоцировать преступников.

Нам, профессиональным морякам, эта навязанная позиция жертвы, конечно, категорически не нравилась. Однако международные морские правила не позволяли мне, как капитану сугубо торгового, а не военного корабля, принуждать экипаж к активной обороне. И об этом прекрасно знали все на борту.

Когда подготовка судна к опасному переходу завершилась — колючая проволока была надежно закреплена, а водометы выставлены по бортам, — я собрал экипаж в кают-компании для финального инструктажа. Как и требовало руководство, я официально объявил о правиле «несопротивления». Моряки, люди в этих делах опытные, молча приняли информацию к сведению. Лишних вопросов никто не задавал. Экипаж расходился с хмурыми, унылыми лицами.

Часа через два, когда я в одиночестве работал на ходовом мостике, просчитывая варианты маскировки — от графика затемнения до точек отключения ходовых огней и навигационных транспондеров, — ко мне поднялась неожиданная делегация. Это были три человека: третий помощник Нерид, второй механик — поляк Збышек (его полное имя Збигнев) — и наш филиппинский боцман Марвилл. Старший по званию, Збышек, среди них вежливо, но твердо попросил о конфиденциальном разговоре.

— Капитан, мы тут посовещались и пришли к общему мнению, — глухим голосом начал Збышек. — Понимаете, хоть наше судно и оборудовано на совесть, а высокий борт усложняет задачу, без сопротивления пираты всё равно найдут способ подняться. У них автоматы, у нас же огнестрельного оружия нет, и шансов спастись в плену тоже немного.

Поэтому мы втроем собрали команду добровольцев — абсолютно добровольно, без какого-либо вашего принуждения. Мы готовы дать отпор. Это сведет к нулю вероятность их проникновения на борт. Мы прекрасно понимаем, чем рискуем, и отдаем себе полный отчет в своих действиях. У нас только одна просьба к вам: не приказывайте нам опускать руки. Наше решение — сугубо добровольное.

В глубине души я был полностью с ними согласен. Однако меня терзал один важный вопрос: умеют ли они на самом деле противостоять реальной боевой угрозе? Одного лишь горячего желания и мужества в море недостаточно — нужно хладнокровное умение. И вот в ходе короткой беседы карты были раскрыты.

Збышек, он же Збигнев, — высоченный, могучий поляк лет сорока пяти — вдруг выдал мне секрет, который на родине хранил в строжайшей тайне от всех, кроме самых близких. После срочной службы в польской армии времен Варшавского договора он остался без работы и завербовался во Французский Иностранный легион. За его плечами были годы службы и участие во множестве вооруженных конфликтов в Африке. Заработав там боевые награды и право на пенсию, он решил завязать с войной и стал судовым механиком. Сам факт службы в иностранной армии он тщательно скрывал даже в Польше. Передо мной стоял матерый, обстрелянный профессионал, который точно знал, что делать под огнем.

Мой филиппинский боцман Марвилл тоже прошел через армейское горнило и настоящую войну. Ему было за пятьдесят — невысокий, сухой, невероятно жилистый. Своим телом и лицом он чем-то напоминал Василия Шукшина в фильме «Они сражались за Родину». Такого голыми руками не возьмешь. Вы ведь знаете, что на Филиппинах, на южном острове Минданао, до сих пор идет затяжная война? Там Марвилл служил младшим офицером и на своем веку повидал всякого. Как-то в приватном разговоре он признался мне: «Капитан, у нас были автоматы, но не было даже приличных ботинок. Зато за спиной стояли Родина и правда. У наших врагов было всё необходимое для войны, их снабжали мерзавцы из НАТО, но мы все равно победили. Потому что дух всегда сильнее оружия!»

Ну и наконец, Нерид, парень со Шри-Ланки. Ему было всего двадцать пять лет, сам он не воевал, но на фронте побывал его отец. Отец сполна хлебнул лиха в боях против тамилов, а молодому Нериду пришлось рано повзрослеть и взвалить на себя тяжелую мужскую долю, заменяя главу семьи. Его личным девизом была фраза, точь-в-точь повторяющая лозунг наших десантников: «Никто, кроме нас!» На фоне гиганта Збышека он не выглядел огромным, но его рост за сто восемьдесят сантиметров и рельефные, литые бицепсы внушали искреннее уважение. Сказалось увлечение регби — жестким, силовым спортом, в котором он добился немалых успехов.

В конце разговора Нерид твердо посмотрел мне в глаза и произнес:— Капитан, если уж я зажму шею пирату, то точно не выпущу его, пока не задушу.

Решительный вид этих троих достойных мужчин окончательно убедил меня в их правоте. Я твердо посмотрел на них и произнес:

— Ну, бог с вами, я в деле. Делайте что должно. От меня вы не услышите ни слова упрека, а в трусости меня еще никто не обвинял. Мы все прекрасно понимаем, чем рискуем, так что я с вами. Единственная просьба: держите язык за зубами. Не дай бог разбудить на борту «стукача» — сами знаете, такие персонажи иногда водятся в экипажах. Готовьте инвентарь, до мелочей продумывайте план защиты. Как только услышите сигнал общесудовой тревоги — действуйте по обстоятельствам. Саму тревогу я беру на себя.

Инвентарь подготовили на совесть: в ход пошли тяжелые багры, судовая пиротехника, крепкие самодельные биты и всё, что только удалось найти на борту. Главная задача была одна — любой ценой не позволить пиратам зацепиться за борт. К счастью, тот опасный район океана мы миновали относительно спокойно, хотя один раз удирать на полной мощности машины нам всё-таки пришлось.

Я расскажу вам, как этот кошмар выглядит изнутри, с борта корабля. Кто такие пираты? Как правило, это сомалийцы. Молодые парни из беднейшего региона мира, поголовно безграмотные и в большинстве своем плотно сидящие на местном наркотике — кате. Однако дерзости им не занимать, а их способности переносить любые бытовые трудности в открытом море можно только поразиться.

И вот эти неграмотные, но отчаянные люди получают от своих куда более умных и циничных хозяев мощные подвесные моторы. Двигатели ставят на традиционные африканские лодки, выкрашенные в грязно-камуфляжный цвет, чтобы сливаться с волнами. Затем небольшое базовое судно — обычно захваченный ранее рыболовный траулер или каботажный шлюп — берет три-четыре, а то и пять таких лодок на буксир и тащит их вглубь Индийского океана. Без этого «материнского» судна легкие лодки обречены на гибель из-за банальной нехватки топлива, пресной воды и провизии.

В заданной точке лодки отцепляются и рассеиваются в океане вокруг базы, но так, чтобы не терять её из виду. Они замирают и превратятся в слух, ожидая жертву — торговое судно, следующее транзитом через эти опасные воды.

Если вахта на танкере или сухогрузе проглядит опасность и подпустит к себе такую лодку на дистанцию в одну-две мили, судно практически обречено. Пираты заводят свои мощные моторы и на бешеной скорости в двадцать-двадцать два узла за считанные минуты долетают до борта. А дальше в ход идет отработанная годами техника: автоматы, гранатометы, абордажные крючья и длинные легкие лестницы.

Если судно не окажет отпора, его захватят. А дальше экипаж ждет что угодно: от хладнокровных убийств до многомесячного плена, пока судовладелец торгуется с бандитами о многомиллионном выкупе.

Некоторые компании нанимают профессиональное сопровождение — как правило, это бывшие военные из частных охранных агентств, вооруженные автоматическими карабинами. И вот тогда на тонкой линии борта сталкиваются две силы: решимость защитить судно и отчаянное желание его захватить. Этот невидимый поединок в океане идет со смешанным успехом, и исход его далеко не всегда предрешен в пользу моряков или нападающих.

Однако наемники — удовольствие дорогое, и на борту они есть далеко не всегда. Судовладельцы часто экономят. Особенно если судно идет в балласте, а высота надводного борта, как у нас, превышает критические восемь метров. В таких рейсах охрану не берут, и каждый спасается как может. Арсенал пассивной защиты довольно широк: от двойного контура колючей проволоки и пожарных лафетных стволов, бьющих под огромным давлением, до плавающих за кормой капроновых тросов, призванных намертво заклинить винт пиратской лодки.

Но самым надежным способом спасения остается раннее обнаружение угрозы. Если заметить пиратов на дистанции в семь-восемь миль и вовремя начать уходить, их шансы догнать нас сводятся к нулю. И вот как это работает на практике.

Визуально разглядеть замершую на поверхности океана лодку практически невозможно. Пираты стоят без движения и просто ждут жертву, которую сами они, благодаря огромным размерам судна, видят миль за двенадцать-пятнадцать. Атаку начинают только в самый последний момент.

Однако есть один важный нюанс: грамотно настроенный судовой радиолокатор. Если перевести его в режим относительного движения и включить функцию послесвечения целей — так называемые «хвосты» — прибор позволяет разглядеть едва заметную прямую линию. Это ультраслабый эхо-сигнал от пластиковой лодки на дистанции тех самых семи-восьми миль.

И вот здесь, едва на экране прочерчивается эта призрачная полоса, уходить нужно немедленно. Нет времени выяснять, пираты это или простое плавающее бревно. Судно мгновенно ложится на курс отрыва, разворачиваясь так, чтобы потенциальный объект остался на кормовых курсовых углах, а машина немедленно выводится на максимальные обороты.

Обычно скорость торгового судна в балласте составляет не менее пятнадцати-семнадцати узлов, а у контейнеровозов она и того выше. Да, пиратская лодка идет быстрее, но если начать маневр издалека, эта разница становится не столь критичной. Чтобы нагнать нас, бандитам потребуется не меньше полутора-двух часов. Для них это означает огромный расход дефицитного топлива. Но главное — лодка отойдет от своего базового судна на критические двадцать пять-тридцать миль. А это для нее губительно: вернуться обратно на остатках горючего они уже не смогут. И пираты это прекрасно понимают.

Что происходит в такой ситуации? Как только судно совершает маневр отворота и пираты это замечают, они понимают, что их раскрыли. Бандиты тут же бросаются в погоню, взрезая носовой оконечностью волны и поднимая хорошо видимый пенный бурун. Их лодки бешено прыгают по воде, ведь в открытом океане штиля практически не бывает.

Потратив на погоню минут пятнадцать-двадцать и изрядно измотавшись на безумных ухабах, пираты осознают, что дистанция между нами не меняется. В бескрайнем океане, где нет никаких ориентиров, визуально оценить расстояние невероятно трудно. Рано или поздно до них доходит, что они отошли от своего базового судна на критическое расстояние и продолжать преследование бессмысленно.

В бессильной ярости они открывают огонь нам вслед из автоматов и гранатометов. Но дистанция еще слишком велика, и попасть в цель невозможно. Погоня прекращается, а мы, едва переводя дух от пережитого ужаса, уходим за горизонт.

Думаете, это не страшно? Еще как страшно! В тот раз, успешно сбежав от пиратов, мы дождались темноты и полностью погасили ходовые огни, растворившись в ночи. Наше судно словно переродилось, превратившись в невидимый призрак. Мы благополучно легли на прежний курс. Когда обстановка на мостике наконец нормализовалась, я решил выпить своего традиционного чаю, чтобы согреться и успокоить нервы.

И тут — сюрприз. Ваш покорный слуга, капитан корабля, всё это время демонстрировавший экипажу абсолютное, железобетонное спокойствие, внезапно понял, что не могу насыпать сахар в чашку. Руки ходили ходуном, тремор просто не позволял удержать ложку. Кое-как рассыпав половину сахара мимо, я всё же поднес фарфор к губам... и в звенящей тишине мостика все отчетливо услышали дробный, предательский стук моих зубов о край чашки. Такова реальность, и стыдиться здесь абсолютно нечего.

Тот день многое расставил по своим местам. Я наконец до конца понял, что за люди мои подчиненные. Но если второй механик и боцман изначально были стреляными воробьями, прошедшими через огонь и воду, то молодой волонтер Нерид привел меня в настоящее изумление. Ему было страшно, но он делал то, что должно. Он отчаянно волновался, но стоял скалой, прекрасно понимая, какая участь ждет всю команду в случае позорной сдачи в плен.

Спустя несколько недель в Персидском заливе мы взяли груз нафты — сырья, из которого делают пластик для современных смартфонов, — и взяли курс на Южную Корею. Наш маршрут пролегал аккурат мимо Шри-Ланки, родины Нерида. У нас как раз появились технические причины для небольшой остановки у острова: требовалось пополнить судовые запасы, частично сменить экипаж и пройти освидетельствование инспектором Регистра.

Поскольку я был плотно занят проверкой и бумажной волокитой с Регистром, то решил делегировать часть обязанностей. Я полностью доверил Нериду руководство всеми палубными операциями: прием снабжения, координацию работы катера и судового крана, а также контроль за высадкой и посадкой людей. Управление самим судном в дрейфе я оставил на старшего помощника.

Перед тем как передать Нериду эти серьезные задачи, я подозвал его к себе и спросил:

— Не хочешь пригласить отца на борт?

Зачем я это предложил? Сам до сих пор не знаю. Это было похоже на какое-то мгновенное наваждение или тихий сигнал свыше — мне вдруг до глубины души захотелось познакомиться с его родителями. Нерид ведь рассказывал мне, как во время того страшного цунами, унесшего тысячи жизней, его отец ехал в электричке, шедшей вдоль самого побережья. Когда состав на полной скорости смыло гигантской волной, этот мужчина чудом остался жив.

Мой третий помощник был искренне потрясен этим предложением, но согласился без секундных колебаний. Встретить отца на борту своего серьезного судна, уже в офицерской должности — для него это было невероятно знаменательным, веховым событием. По его посветлевшему лицу и по тому, как по-военному подобрался парень, стало ясно: чувство ответственности за предстоящие палубные операции в нем окрепло мгновенно. Перед лицом своего главного жизненного ориентира и самого строгого, но справедливого судьи — отца — в Нериде будто пробудилась новая, зрелая сила и отчаянное желание доказать, что он достоин этого доверия.

Здесь нужно пояснить одно важное обстоятельство. На борту нашего судна находились трое ланкийских военных, которые обеспечивали нашу безопасность в пиратских районах. В нашем состоянии в Индийском океане это было более чем актуально. Теперь мы должны были высадить их на катер вместе со всем оружием и амуницией. Причем сделать это предстояло в открытом океане, где всегда гуляет довольно крупная волна, даже если напрочь отсутствует ветер. Океан никогда не бывает абсолютно спокойным — он непрерывно дышит тем, что мы, моряки, называем мертвой зыбью. И если вы видите в кино благостную картинку с зеркально-гладкой океанской гладью, как в знаменитом «Титанике», знайте: это чистой воды вымысел, который снимался в гигантском павильоне киностудии.

Для меня как для капитана это был серьезный вызов. Требовалось провести всю операцию максимально эффективно и безопасно, что в условиях открытого океана далеко не просто. Я рассудил, что правильнее всего будет полностью делегировать Нериду управление забортным трапом и судовым краном, с помощью которого мы выгружали оружие и принимали снабжение.

Ему предстояло обеспечить безопасность людей как при спуске на катер, так и при подъеме на борт. Я принимал во внимание и тот факт, что экипаж пришедшего катера вряд ли хорошо владеет английским. Родной сингальский язык моего помощника здесь был как нельзя кстати — он позволял координировать действия ланкийцев без суеты и недопониманий.

Разумеется, я не забыл спросить Нерида, достаточно ли крепок его отец физически для столь рискованной морской операции, и получил утвердительный ответ. И всё же, действуя строго по инструкции, я взял с помощника официальную расписку о принятии на себя всей ответственности на случай непредвиденных обстоятельств. А заодно попросил привезти с берега настоящего, самого вкусного шри-ланкийского чая, до которого ваш покорный слуга большой любитель.

Когда все палубные операции были успешно и безопасно завершены, я пригласил Нерида и его отца на ходовой мостик, чтобы лично познакомиться и разделить с ними этот праздничный момент. Можно было только гадать, какая гордость и какой свет загорелись в глазах старого фронтовика, когда он своими глазами увидел, как уверенно, четко и слаженно его сын руководит сложнейшей работой на огромном корабле! Ступив на мостик, отец, конечно же, не удержался и поинтересовался у меня качеством службы Нерида и его дальнейшими перспективами.

— У вас прекрасный сын, спасибо вам за его воспитание, — искренне ответил я. — У парня большое будущее, хотя впереди у него еще очень много учебы и тяжелой морской работы.

А затем я с улыбкой добавил: — И знаете, когда ваш сын в будущем станет премьер-министром Шри-Ланки, а я это чувствую, я буду искренне рад, если он пригласит своего старого капитана в гости.

Отец Нерида тогда очень удивил меня своими словами. Он повернулся ко мне и твердо сказал:

— Капитан, у меня к вам просьба. Будьте с Неридом построже. Не хочу, чтобы он был любимчиком и у него всё было «в шоколаде». Я даю вам полное отцовское право врезать ему как следует, если он это заслужит. Слышал, Нерид? — обратился он к сыну.

Я опущу множество других событий той долгой истории — они, пожалуй, достойны отдельной книги. Но если резюмировать главное, то картина вырисовывается удивительная. За всё время нашей совместной работы Нерид ни разу меня не разочаровал. Он проявлял не просто исполнительность, а глубокую, искреннюю вовлеченность и максимальную инициативу. Он стал тем самым человеком, на которого я мог безоговорочно положиться в любом вопросе.

Прошли годы, наши морские пути разошлись. Но с тех пор другие помощники капитана, прилетающие со Шри-Ланки, неизменно передавали мне от него теплые приветы. Прошло много лет, а эта невидимая нить между капитаном и его верным учеником не рвется до сих пор. Хотелось бы верить, что мое имя осталось таким же заметным, как и Сергея Лаврова.

Через два года я вернулся на Шри-Ланку уже как турист, забронировав тур в хороший отель. Узнав об этом, Нерид сразу пригласил нас в гости. Он и его отец, который сам сел за руль, устроили для меня, моей жены и наших друзей потрясающий трехдневный тур по самым культовым местам острова. Они окружили нас той искренней теплотой и вниманием, которые особенно сильно ценятся вдали от дома.

Мы прикоснулись к культуре этой удивительной страны с тысячелетней историей. Существует красивая легенда, будто Шри-Ланка — это и есть тот самый первозданный Эдем, куда впервые ступила нога изгнанного Адама. На острове возвышается величественная гора — Пик Адама. Говорят, на её вершине, прямо в граните, сохранился отчетливый отпечаток человеческой ступни. Правда это или нет — я не знаю, но к этой святыне ежегодно поднимаются тысячи паломников со всего мира.

На сам Пик Адама мне подняться не удалось, но благодаря Нериду, его жене Джессике и его отцу, имя которого я не помню, который стал нашим бессменным водителем, мы увидели множество других потрясающих мест. Мы посетили знаменитую скальную крепость Сигирию, заповедник слонов и древнюю Полоннаруву, увидели самую большую в мире статую лежащего Будды и побывали в саду, где выращивают практически все известные миру специи.

Благодаря протекции моего коллеги нам с женой и семейной паре наших друзей разрешили совершить священный обряд — возложить цветы лотоса к подножию ступы. Перед входом в храм нас, как и положено по местным традициям, вежливо попросили разуться и пройти босиком. Это прикосновение к золотой ступе в которой хранится зуб Будды, древней вере оставило неизгладимое впечатление и наполнило меня глубоким уважением к Шри-Ланке, её уникальной культуре и её жителям.

Мы поддерживаем отношения с Неридом уже 15 лет. Сегодня он сам стал капитаном и одновременно преподает в Морском университете в Коломбо. И я всё ещё искренне надеюсь, что когда-нибудь моя давняя шутка сбудется: я прилечу в гости к «премьер-министру» Шри-Ланки, чтобы с улыбкой вспомнить тот далекий день, когда всё только начиналось.