Триединство. часть 1. глава 5. Возвращение

(это пятая глава, советую начать с пролога)

Дожди начали лить чаще, орошая землю влагой, правда, уже не с такой мощной силой разгульной стихии. В калитку громко стучали и кликали хозяйку дома. Бабушки и дедушки в ту пору не было, они сидели в гостях, и, поскольку Глеб не был любителем таких мероприятий, то остался дома. Он со вздохом поднялся с кушетки, на которой расположился для чтения, накинул кофту и вышел. Моросило. Подросток подошёл к калитке и оказался лицом к лицу с Нюрой – местной почтальоншей, разъезжающей на скрипучем велосипеде по округе. Она выглядела моложе своих лет, суставы её не болели, что все дружно списывали на физическую активность, а сама Нюра – на простое и смешливое отношение к жизни.

– О, Глеб, а где бабка твоя? Я ей такого привезла! – сказала она, жестикулируя рукой, держащей скрученную в плотную трубку газету и пару запечатанных писем.

– Сплетен? – со скрытой язвительностью спросил он, заметив её возбуждение, проявлявшееся обычно в моменты разбалтывания чужих секретов.

Нюра замолчала и передала ему почту, надавила на педаль, которая, с надсадным визгом, похожим не предсмертный крик, провернулась вниз. Со скрежетом уехала она, пока капли мороси ударялись о дождевик. Глеб сунул бумаги под кофту, чтобы те не промокли, и вернулся в дом. Он подошёл к столу и положил на него всё принесённое, мысленно отмечая газету, счёт за электроэнергию и письмо; любопытствуя, он глянул на строчку с адресантом и увидел имя своей матери. Она и бабушка уже обменивались подобными письмами, чтобы Виктория могла знать о состоянии своего сына, и Глеб уже хотел отложить листы, несущие обмен любезностями и несущественную информацию, но всё же решил его вскрыть. Иногда на него нападала непроходящая тоска, сосущая в груди, он скучал по маме, периодически вспоминал и Кешу, которому не смог найти в деревне замену.

Слабый клей быстро поддался, охотно отдавая тайну личной переписки не в те руки. Глеб с замиранием сердца глядел на мелкие, тонкие завитушки и палочки, на наклонность их, не понимая смысла написанного и перечитывая раз за разом. Мозг отказался складывать буквы в слова, рассматривая исписанный лист, как картину – так чувствительный человек готов упасть на колени перед произведениями искусства. Но, переборов внезапное умиление и букет сентиментальных настроений, расцвётших в его душе, подросток всё же вдумался в содержание, и в груди у него всё надорвалось. Он кинулся к ящику, выудил толстую синюю тетрадь с надписью «мои дела», сдул с неё пыль, и начал судорожно перечитывать. Шальная слеза упала на линованный лист, размывая буквы. История за историей, Глеб перечитывал свою жизнь, уместившуюся в ворохе датированных записей: слухов, преданий, рассказов перед сном и местных традиций, ситуаций, с непосредственно ним произошедших.

Лес. Ничего не вызвало в его жизни больше противоречий и вопросов, чем он. Ему хотелось жить как обычный человек, имея на то полное право, как и у всех людей, родившихся на Земле. Но, с другой стороны, он бы не стал тем Глебом, каким являлся, и подросток был не готов расстаться с собой настоящим, со своими воспоминаниями. Он бы не дал такого мощного противодействия, не шёл бы с таким рвением ко всему, что считал праведным, если бы не был подвергнут воздействию именно этой среды, этим событиям. Пред ним снова лежали прежние вопросы, резко выдернутые на свет после долгого пребывания на антресолях сознания; они сжались в агонии, обожжённые от внезапного жара внимания. Глеб лёг на один бок, закрыл глаза, перевернулся, лёг на спину, вновь открыл тетрадь, пробежав по паре строчек глазами, а потом снова отбросил её в сторону – не находил себе места, скакали мысли, и он тоже не мог задержаться на месте. Что же вызвало этот шквал? В письме написано, что через неделю он вернётся в ПГТ.

Жить по деревенским принципам не оставалось возможности, безбрежному, тягучему и сладкому спокойствию пришёл конец. К прежним же возвращаться не хотелось, они ему больше не импонировали. Управлять благодаря своему уму и исправлять то общество и принципы подросток больше не хотел – не видел смысла переливать из пустого в порожнее. После нескольких лет жизни здесь, он научился смирению, а также рассмотрел прежнее поведение и нашёл его детским, глупым. От мысли же смешаться с толпой, жить как все и довольствоваться малым, простым счастьем вместе с остальными, его подташнивало. В деревне он мог жить именно так, но в ПГТ сама толпа была ему ненавистна. Быть счастливым под каблуком у деспота? Это его не удовлетворяло. А потому ни один из прежних сценариев ему не подходил, нужно было выдумать новый, проникнуться и жить им.

Подросток перевернулся на живот, ни за что не цепляясь взглядом, лениво и задумчиво созерцал. Мысленно он перечислял вещи, попадавшиеся на глаза, устав думать натужно и по-настоящему, он занял свой мозг жвачкой. В его памяти составлялся каталог вещей, коих он не увидит через какую-то неделю. То, что успело стать привычным, приобрело новую прелесть. Лёгкие, полупрозрачные занавески на окнах, стали воздушны, скромны, красивы, а то, что они не спасали от первых утренних лучей, бьющих в глаза, отходило в сторону. Массивный стол перестал быть неудобным и тяжёлым при его перемещении, а стал залогом устойчивости, как якорь в море мелких безделушек. Статуэтки, фигурки, фарфоровая посуда больше не раздражающие сборщики пыли, которые муторно отчищать, а уютное и привычное заполнение пространства. Горластый петух во дворе – не злящий будильник, который хочется пустить в суп – первое напоминание о своём хозяйстве.

Взгляд упал на учебники, стопкой лежащие и дожидающиеся своего возвращения в сентябре. Он машинально прочитал названия: русский язык, физика, химия, литература, история, алгебра… история! Точно! Он ведь никогда не расспрашивал бабушку о предках. Кем они были? Как попали в ПГТ? Может, их жизни натолкнут его на идею, по каким принципам жить дальше? Глеб где-то и когда-то слышал, что, зная прошлое, можно угадать будущее. Или что-то близкое к этому… а может, он слышал и не то совсем. Главное, что он снова ухватился за возможность, и лицо его сияло. Краткой вспышкой мысли и энтузиазма, он на миг разогнал тучи, собравшиеся от грусти расставания – он прокручивал эту идею, и с каждым разом она зажигалась всё тусклее, правда, не успела совсем перегореть. Дверь открылась.

Глеб подошёл к пришедшим, затем, с участливым видом расспросил, как дела у бабы Нади, каковы известия о её сыне, уехавшем в колледж, и, как бы между делом, с незатейливым видом огорошил их новостью. Он продолжил болтать попусту, отмечая, как на одухотворённых лицах проявляется удивление и озабоченность. Приподнятые брови сдвинулись к переносице, углубляя морщины, зубы, то и дело проглядывающие в улыбчивом разговоре, спрятались за губы, которые немного напряглись.

– Уезжаешь? – переспросил дед, который терпеть не мог переспрашивать.

– Да, письмецо в его руках поди от Вики, да и гляди, у него глаза на мокром месте, – вперёд Глеба ответила бабушка, нехотя подтверждая известие.

Глеб смолчал. Он, с некоторым удивлением и нежеланием, признал, что действительно не выпустил письма из рук. Покрасневшие нижние веки делали его вид болезненным и жалким, воспоминания, жестокие и страшные, тёплые и дружеские, прибили его к земле, как ливень пригибает траву. Только сейчас, анализируя себя через бабушку, отмечая реакцию стариков, Глеб понял, насколько сильно у него щемит в груди. Снова он выброшен на перепутье и чувствует себя как щенок, отвергнутый хозяевами. Подросток ощутил, как к глазам подступали слёзы, но сдержал их – ему вспомнился отец, его замечания на счёт слабости. Он насилу улыбнулся и ответил после долгого молчания: «Да, через неделю поеду». Голос его подрагивал и был неровен, отражая эмоции, подспудная горечь грозилась вырваться. Дед потрепал его по плечу, и, шаркая истасканными тапочками, направил всех к столу.

– Ну, неделя так неделя! Мы уж так вместе насидимся-наобщаемся, что тошно друг от друга станет! Да так, что провожать с облегчением и радостью будем! – храбрясь, в манере, больше подходящей для молодого удальца, ответил он.

Дед не солгал, они втроём жадно проводили время в компании друг друга, вместе прогуливались, работали на огороде, и даже съездили на рыбалку втроём, хотя бабушка и не любила удить рыбу. Так прошло пять дней, но, как говорится, перед смертью не надышишься. Чем ближе был отъезд, тем беспокойнее ёрзал Глеб, стараясь застать бабушку одну, чтобы подробно допросить. Такая возможность появилась на шестой день.

Глеб наблюдал, как пухлые руки месят мягкое, податливое тесто, как оно липнет, а потом тут же оказывается присыпано мукой, как пропадают в нем пальцы, уходя в тёплую массу. От запаха дрожжей раздражается нос, а вид пирога, отправленного в духовку, раздражает желудок. Подросток выждал и заговорил, не дав бабушке оттряхнуть побелевшие от муки руки. Он уже второй раз допрашивал её.

– Бабушка, а расскажи, кто твои родители, кто у нас в роду есть вообще? Как они в ПГТ оказались?.. Я хочу знать всё о родственниках. О прошлом.

– Давно это было. Уж глубже не знаю, да и нет в рассказах, но на столетие назад – да, известно что было. В крестьянской семье родилась девчушка – востроногая, хохотунья, дело в её руках так и спорилось. И шить, и вязать, и вышивать – проще сказать, чего она делать не умела! И всё так просто и естественно, будто и усилий не стоит. Как покос, так голос её соловьём заливается. Однажды, она сильно заболела, и угасла, как свечка. Уж бог знает, как её выходили, главное, что жива осталась, но сама она истончилась. Калекой стала: окривела, хромать начала, на один бок перекосилась вся. А слепым глазом всё равно будто видела, и на кого она им пристально глянет, у того беда в доме будет. Поговаривали, что бабка, девушку выходившая, душу нечистому продала, к больным без надежды ходит и услуги предлагает. Долго бабка с девушкой общалась полумертвой, надрывный шёпот слушала, а вроде о чем-то и сговорились: девушка через пару дней на поправку пошла. Только окосела – видимо, душу-то продать не захотела, на что-то другое жизнь обменяла. «Неспроста это всё» – говорили люди, и стороной обеих обходили. На девушку многие свой глаз положили, а как беда, так все врозь. Осталась она старой девой, «вековухой» называли. Из дому в пристройку родители жить выгнали, самим уж страшно стало, кабы беда не произошла, только зимой, в уголок, пускали её в самые лютые морозы. А она, в своей комнатушке-складике, сидела и по целым дням рукодельничала – приданное всё готовила, да шептала что-то под нос. Смеялись над ней, у родных спрашивали, кого ж она ждёт, но всё не при девушке – боялись её. «Чёрен мой жених, да я в белом и расшитом буду», – приговаривала она, если всё же слышала нападки.

Часто девушка в церковь ходила, но не клала поклоны, не прикладывалась к иконам, от окропления водой укромно пряталась в уголке, и только пристально глядела на попа, сощурив здоровый глаз. Никто не видел, но под повязанным платком в ушах её была набита ткань. Проповедей, молитв не слышала она, лишь шевелила губами, как бы повторяя. Поп чуял неладное, не смотрел в тот угол с убогой, ругал себя за такие мысли в сторону калеки, но отделаться от неприятного чувства не мог, как не мог и прогнать девушку. Чем более искренними и красноречивыми становились его речи, тем глубже становилось пятно чернил, сгущающееся в его груди. Связано ли это со следующими событиями, выяснить не удалось, но знаешь, Глеб, в народе всё решили. Дом вспыхнул, унеся жизнь и попа, и попадьи, и поповских детей.

Девушку тогда окончательно выгнали из дома, а вещи расшитые продать попытались, да не взял никто, так её с сундуком приданного и отправили на улицу. Она и пошла к старухе, которая её излечила, с тех пор их дома ещё сильнее чурались. Говорят, если ведьма не успеет все свои тайны передать, то умрёт в жуткой и долгой агонии. Так бабка девушку в ученицы и взяла, всё рассказала, всему научила, а потом и померла спокойно. Хоть и опасались, но от безысходности звали к больным – в травах она разбиралась, но чуть завидит, что человек при смерти и готов на всё – тут же на ухо что-то шепчет, торгуется. Был даже случай, что одна женщина на что-то сторговалась, чтобы мужа вылечить: единственным кормильцем и мужчиной в семье был, что поделать! Так её и терпели, а перед сном проверяли, надёжно ли заперто, ни на что не откликались и делали вид, что спали, если слышали странные звуки за окном.

Через год приехал новым поп, вдовый, седина тронула его бороду, плешь выбрила не слишком много волос на макушке – он не мог похвастаться молодостью, но и стариком точно не был. Твёрдой рукой согнал разбрёдшуюся паству, наблюдал и проповедовал. Только к девушке подхода найти не мог, всё так же не ходила она на службы и продолжала колдовать. И думал поп, как направить на путь истинный тех, кто вместо последнего причастия выбирал убогую ведьму, которая обещала выздоровление каждому, кто к ней обратиться. Он видел, как вся скосившаяся на один бок, хромает она в сторону леса или поля, для сбора трав, а, может, и для своих обрядов. Пытался приструнить народ, но ничего не вышло, дьявольское выздоровление им казалось лучше, чем праведная смерть.

Бабушка помолчала, её голос немного понизился от долгого, размеренного говорения. Она отпила чаю, который успела заварить, пока рассказывала историю. Объясняя события прошлого, старушка щурила глаза, будто воспоминания яркими картинками вспыхивали в её сознании, и она хотела их рассмотреть. История, которую она услышала ещё маленькой девочкой от мамы, долго занимала детский разум, заполняя пробелы в рассказе – ибо во всех рассказах о прошлом есть пустые места – художественными неточностями, которые фрагментарно наполняли её сны, становись сюжетами для игр. Теперь, когда она воспроизводила её, лёгкая улыбка тронула сухие губы, но не от самой истории, которая была неприятной и трагичной, нет, из глубины всплывали воспоминания, милые сердцу: заботливость матери, вкус блюда вполне обычного, но больше никем неповторимого даже по идентичному рецепту, тот запах, витавший в доме и безвозвратно ушедший – вот сцены, всплывавшие в её голове при рассказе. Пирог поспел, и бабушка вынула его, поставив остывать на подоконник. Он дразнил нос своим аппетитным запахом, как только недавно щекотало обоняние дрожжевое тесто. Бабушка напилась чаю, и, вздохнувши, продолжила говорить.

– Поскольку через народ ему действовать не удалось, он решил пойти в прямое наступление, поговорив лично. Уж сам он до такого додумался или с чьей помощью – неизвестно. Поп пошёл уверенными шагами, а не мягкой поступью священника, ожидая встретить сопротивление, но, к удивлению, наткнулся только на сотрудничество. Она пригасила его в дом и смиренно объяснилась: «Я девушка больная, по лесам да по полям за травами хожу, чтоб только боль усмирить, других послать не могу – перепутают травы. Приглашают в дома меня, потому что бабка, тут жившая далеко до вас, меня лечению обучила, вот и помогаю в меру сил. Люди запомнили тех, кто выжил, а тех, кто и после лечения умер – позабыли, и вас в заблуждение ввели, моё дело попробовать, а дальше – воля божья! Вот лето сухое придёт, дороги образуются, я и в церковь на службу воскресную ходить буду, а то сейчас совсем тяжко, с моими-то ногами». Девушка говорила кротко, на него не глядя, уставившись в пол, стыдясь такого внимания с его стороны, сконфуженная оттого, что отвлекла такого важного и видного человека от дел, принудив прийти к ней в дом. Она пригласила его столу, сказав, что только сготовила кашу. Поп, отмечая бедность жилища, смекнул, что, заглаживая несуществующую вину, девушка отдаёт последнее; тогда он вежливо отказался, готовясь уйти, но не успел перейти через порог, как сунул ей в руку пару монет, хоть и сам был беден.

Как обещала, так и явилась, и каждое воскресенье истово молилась, шевеля губами и пытаясь класть поясные поклоны, насколько позволяло ей немощное тело. Насколько ужасно в полном расцвете лет быть заключённым в старушечьем теле! Когда грудь твою распирает от желаний, кровь кипит от переизбытка сил, а ты волочишь ноги, как собака с перебитым хребтом – это пытка наравне с бессмысленным, каторжным и отупляющим трудом. Поп не мог не испытывать жалости, переходящей в желание заботиться и опекать, к этой девушке, она казалась ему пташкой с перебитыми крыльями, а потому он старался ей помогать. И лучшего решения, чем запереть её в клетку под свой пристальный надзор он найти не смог, а потому женился. Дом вдового мужика снова наполнился уютом.

Бабушка снова сделала перерыв от вдохновлённого говорения, облизнув пересохшие губы. Она готовилась к этому рассказу всю жизнь, и, когда ей было не о чем мыслить, снова и снова взвешивала фразы, играла с интонациями, баловалась с метафорами. Особенно полюбилось ей читать словари, чтобы найти редкое в деревенских кругах, но точное слово, метко вставить его в рассказ и больше никогда в жизни не использовать, даже забыть о нём в отрыве от истории, стараясь не замарать его в грязи повседневной жизни. Бабушка задумчиво отхлебнула остывший чай, невольно поморщившись, поглядела в окно сквозь занавески.

Глеб внимательно слушал историю, постепенно выстраивая картину и пытаясь предсказать дальнейший поворот сюжета. Он лишь раздражался от излишней узорчатости речи, желая быстрого изложения сухих фактов, как в учебниках: просто, понятно и без прикрас. Ещё больше его сознание бередили паузы, перерывы, взятые бабушкой, чтобы прочистить горло – всё это напоминало ему сказки перед сном, несерьёзные и имеющие цель усыпить ребёнка, чтобы наконец заняться своими делами. А тема была серьёзная: на этот рассказ подросток возлагал надежду на разрешение терзавшего его вопроса. Он суетливо налил бабушке новую чашку горячего чая, а затем разбавил его водой до комфортной температуры, лишь бы не ждать лишние минуты. Глеб внимательно наблюдал за её горлом, как оно ходит вверх-вниз в процессе глотания, как еле заметная влага остаётся вокруг губ после питья, как она тихо причмокивала, смакуя вкус чая, и ждал.

– Её жених действительно был чёрен в своей поповской рясе, а она была в бело-красном, расшитом платье. С самой свадьбы девушка сменила прежние грубые наряды на приданое, вышитое ею за долгие годы. Через время девушка забеременела, выносив под сердцем мальчишку. Желая окрестить новорождённого сына, поп понёс его в церковь, но поскользнулся на размытой дороге и упал, подвернув ногу, дитя же слегка стукнулось ему о грудь и заревело навзрыд. Мужики, бывшие неподалёку, помогли ему встать и дойти до дома, и, на некоторое время он успокоился. В это время девушка тихо обратила сына в свою веру, а в сердце попа начала вкладывать еле заметные семена еретичества, удобряя их ласковыми речами и невинным видом.

Долго ли, коротко ли, но спустя время вся семья пропала. Много об этом судачили, одно предположение чуднее другого было, да до правды за домыслами дело и не дошло.

Девушка, принеся душу истово верующего, которая, обращённая против веры, становится куда ценнее любой другой, сбросила с себя увечную личину. Снова смогла она ходить не хромая, смотреть обоими глазами, а улыбка, похожая на оскал, больше не опадала на одну сторону. Через множество событий пришлось пройти той семье, обязанной чёрному «жениху», а ребёнок, между тем, всё рос. Поп, который поздно понял коварство и обман, жертвой которых оказался по собственной милосердной глупости, глубоко раскаялся, но продолжал служить, поскольку иначе не мог. Но в глубине души он вынашивал план, скрывая его ото всех, даже от самого себя, поскольку его помыслы были как на ладони у хозяев и его «жены».

Окончательно план приобрёл форму совершенно неожиданно, даже спонтанно, до этого будучи лишь простым, неясным, но искренним желанием. Проходя сквозь одну из множества деревень на пути попа, он услышал обрывок разговора, которым очень заинтересовался. В нескольких вёрстах, окружённая деревьями, стояла деревня в десяток домов. Люди там поклонялись Лесу, ни с кем не контактировали, но жить к себе принимали, впрочем, если их божок это разрешит. Отчаявшийся поп, желая спасти не свою прогнившую, а подрастающую и невинную душу, которой уже довелось стать свидетельницей грязи, решился на побег. Если в том месте и вправду есть свой бог, то он защитит их от других сил, а если нет, то поп зарежет ребёнка, а сам падёт от руки Зверя.

В полдневный зной, когда ни люди, ни нечистые силы не решались на активную деятельность, поп посадил мальчонку на руки и опрометью кинулся вглубь леса, не зная дороги. Он долго блуждал без единой тропинки, пусть и звериной, по нехоженому и дикому лесу. Со временем птицы замолкли, и наступила полная тишина, не прерываемая даже шелестом листьев, становилось всё прохладнее и темнее, только хруст веток под ногами, громкое дыханье и хныканье мальчика раздражали слух. Но то был шум, воспроизводимый ими же – вокруг всё замерло. Поп не понимал, старый ли хозяин водит его за нос, пугает и изматывает, чтобы потом мучительно убить, или же новый не мог определиться, пускать его в круг своих последователей или нет. Мальчик хотел есть и пить, а потому канючил, дёргая отца за его бороду, но тот не мог ничего поделать и только шикал в надежде приструнить. Но как можно винить мальчишку, если даже он, взрослый мужчина, сам хотел сесть и разрыдаться о тяжести своей судьбы? Но попу стоило быть сильным, не только ради себя, но и ради будущего своего ребёнка.

Вошёл дед, до этого уходивший в магазин, и, видимо, по пути разговорившийся с кем-то. Он вошёл, не став прервать рассказ, который слышал множество раз, был самым главным советником и слушателем. Именно ему было дозволено менять фразы, критиковать и переделывать. Дед подошёл к подоконнику, учуяв запах пирога, отрезал от него кусок и уселся за стол. Крошки застревали в его седых усах, сочная мясная начинка стекала по его подбородку.

Глеб нахмурился. Это обычное принятие пищи вдруг стало для него омерзительным, потому что мешало бабушкиной речи; более того, ей пришлось на пару минут отвлечься, чтобы поприветствовать деда, а потом расспросить, удался ли пирог в этот раз или нет. Он почувствовал лёгкую тошноту, хоть обычно ел не чище, крошки точно так же оставались бы и на его лице, а сочная еда липкой влагой стекала бы по подбородку, но с каждой секундой промедления Глеб становился всё более нетерпимым, особенно к чужим ошибкам и неаккуратности.

Бабушка замешкалась, собираясь с мыслями, очередное событие сбило её повествование. Она посмотрела в угол на стыке двух стен и потолка, в клубящуюся тень, и перебирала предложение за предложением – так делают некоторые ученики, посредственно выучившие стих, вместо того, чтобы продолжить с места запинки, они начинают заново. Но не слабое знание истории выявила эта заминка, скорее дотошность и скрупулёзность в единственном деле, к которому бабушка отнеслась с полной концентрацией и вниманием к деталям.

– Они блуждали несколько дней, каждый съедобный плод, который удавалось найти, поп отдавал мальчишке. Отчаяние постепенно охватывало его, исключая возможность ясно мыслить. Последние силы, капля за каплей, утекали из его тела, он плёлся без цели, усталость и голод валили с ног, а поп всё шёл, держа мальчика на руках, поскольку тот устал. В нос бросился непривычный запах, истощённый мозг обработал его лишь через некоторое время: дым! Где огонь там и люди! Второе дыхание окрылило его, и он пошёл быстро, но бесцельно. Сквозь листву не было видно неба, а запах вился равномерно, а потому источника дыма было не найти. Поп остановился и прислушался, ведь запах, пусть и сильный, не мог распространиться слишком далеко, а поселения тихо не живут. Ответом ему была лишь оглушающая тишина, которая в этом Лесу была нормой.

Поп выдохся снова, на этот раз окончательно. Бессмысленный и глупый рывок истратил остаток сил, он осел наземь, прислонившись спиной к шершавой коре. Он опустил голову, уткнулся лицом к себе в колени и прикрыл глаза, дыхание было тяжёлым, голова кружилась от усталости и голода. Он дышал, а солёный пот капал на землю, оставляя на пыльном лице грязные разводы. Поп резко откинулся назад, поднял глаза к небу, закрытому листьями, чтобы с сердечным жаром произнести исповедь, но слова застыли на его запёкшихся губах – зарубка. Он отклонился, сощурился, и, чуть дальше, заметил ещё одну. Шатаясь, от ствола к стволу, он слабо перебирал ногами, мальчик трусил рядом, его босые ножки то и дело натыкались на суки и камни, заставляя морщится, своими ясными глазами он внимательно следил за отцом – сам уставший и голодный, с любопытством наблюдал, не в силах ещё оценить тяжесть на плечах мужчины. Для него всё это было затянувшейся игрой. Не понимая всего ужаса, он сам нередко становился свидетелем подобной «охоты», где борзыми псами становились мать и отец, а охотником – тёмная тень, которая его забавляла, потому что не была контуром предмета, а жила самостоятельно. Только теперь они поменялись ролями, и мальчик, всегда бывший сторонним наблюдателем, и отец, помогавший загонять добычу, теперь стали объектами охоты.

Поп шёл, почти не видя куда, падал в объятия к каждому дереву на пути, ища опоры, пот попадал в глаза и сильно щипал. Новая надежда, страстное желание жить бурлили, силой воли двигая обессилевшее тело. Лучи света, не сверху, а спереди. Ускориться он не смог, но упорно шёл к просвету, превратившись в сплошное желание, мозг уже не помнил, зачем он это делает – так моль летит на источник света, не понимая зачем, движимая бессознательным порывом всего живого: тянуться к солнцу. Последние шаги, и, сквозь прищур и щёточку ресниц, он увидел мутные пятна – смазавшиеся очертания домов. Всё существо его обратилось в восприятие, щекотка дыма в носу, чей-то громкий и неразборчивый говор, карикатуры домов за доли секунды дали ему понять, что поп попал куда и хотел. Понял и упал навзничь.

Именно с этого начался наш род, до этого момента сведений никаких нет, да и не важны они. Маленький мальчик стал родоначальником, патриархом нашего древа. Местный волхв, чей род должен был оборваться на нём же, взял его в ученики. Сызмальства понимал он Лес лучше других, передавал его волю, руководил ритуалами и стал самым ярым служителем среди людей. Умирать он тоже пошёл в чащу, где, как говорят, либо стал ещё одним деревом, присоединившись к пантеону, либо продолжил своё священное дело в виде Посланника.

Бабушка замолчала, и напрасно ждал Глеб, что возобновит она свой рассказ, подросток определённо не был удовлетворён, ему не хватило информации, а любопытство продолжало донимать, но она молчала.

– А дальше? – с нетерпением, вызываемым любопытством, спросил он, слегка растягивая слово, как бы предложив с него и продолжить.

– А дальше, – обрубая фразу, заявила она, – дальше и не было ничего особенного. Служили мы Лесу и всё тут, о чём рассказывать не знаю, сам часть ритуалов знаешь, видел. Могу только про своего отца рассказать, твоего прадеда получается.

Обычно у неё шаги лёгкие, только половицы тихо поскрипывают, но история утомила её, иссушила, только морщины проступили ещё явственнее, и сейчас она ощутимо шагала по полу к шкафу. Привстав на цыпочки, бабушка провела рукой, нашаривая на самом верху нечто, абсолютно ей сейчас необходимое, но на её пальцах осталась одна пыль – не дотянулась. Со вздохом, ибо каждое движение к старости сопровождается звуком, дед встал, приставил табурет и залез на него; учитывая лёгкую дрожь в его ногах, Глеб мог бы обеспокоится за его безопасность, но он чувствовал, что тот точно не упадёт, а потому его подначивала только неуёмная жажда знать больше. На столе оказался толстый фотоальбом, некогда синий, но выцветший до грязно-серого цвета. При перелистывании бумага хрустела, как жухлые осенние листья, да и выглядела почти так же: неровная, желтоватая поверхность, была явно испытана временем, как и хозяева дома, она каждое лето страдала от влаги и жары, а зимой от лютых трескучих холодов перемежающихся с духотой натопленной комнаты. Глеб заметил, что большая часть фотографий была со времён молодости двух старичков, сидящих перед ним; деревня предстала свежей, как и юные лица, не видавшей тягот жизни и не истаскавшейся от быта. «Впрочем, деревня та же, я просто воспринимаю её по-другому, потому что тут ещё никто не постарел», – задумчиво и беззвучно, одними губами, пробормотал Глеб. Наконец, пошли листы более нарядные, украшенные лентами, рисунками, в красивой рамочке была фотография, а рядом небольшой текст – то были страницы посвящённые предкам. На одной из них бабушка остановилась и приблизила альбом к Глебу.

С черно-белой фотографии на него глядели цепкие, сощуренные глазки, будто рассматривающие его, пока подросток разглядывал блёклую картинку. Нос мощный, с горбинкой, а кончик слегка закруглён вовнутрь, как то бывает у хищных птиц, с одной из которых поспешил сравнить его Глеб: «Ну и коршун!» – мысленно воскликнул он. Но как-либо усмехнуться или иначе показать своё краткое увеселение у него не получилось, пристальный взгляд холодил ему душу и остановил насмешливую улыбку, готовую было сорваться с губ. Маленький и острый подбородок впивался в шею, а волосы клочками обрамляли возрастную проплешину. Мужчине было лет сорок по внешнему виду, но в глазах у него бушевал такой ураган и непокорность, что казалось, будто ему двадцать, когда молодость бурно схлёстывается с окружающим миром. Проиграл бы он в этой схватке? Глеб не мог дать точного ответа. Во внешности этого человека смешивались как непоколебимая воля, стойкая натура, так и самое коварное малодушие, в нём виднелись не только лидерские наклонности, но и чувствовался запашок падали, разящий из глотки коршуна. Отстоял бы своё мнение или же прогнулся бы и действовал исподволь – этот человек всегда оставался на плаву, но вот как триумфальный победитель или лицемер – это вопрос другой. Эта порода людей имеет две крайности: быть почитаемой или быть ненавистной – всё разнообразие природы человеческих чувств в таких людях может стать лишь оттенками этих двух полюсов. Глеб отодвинул от себя альбом, внутренне передёрнувшись от взгляда, пронзающего насквозь.

– Он отказался служить, за что я ему благодарна. Он уехал и обеспечил будущее для своих детей. Но дочери моей… пришлось вернуться. И ты вот-вот уехал из ПГТ, но тоже возвращаешься. Не представляю, насколько ты, должно быть, в отчаянии.

Только вот бабушка ошиблась, Глеб, ухватившись за совершенно новую нить, вполне естественно вплёл её в гобелен своей жизни, предоставив обширное место и видную позицию. Значит, они всё время были волхвами Леса? Как можно отказаться от такого благословения, и, главное, ради чего? Чтобы прятаться за шторами и стенами, всё равно чувствуя взгляд со стороны деревьев, или бояться произнести лишнее слово? Нет, его прадед Герасим злодей, он смалодушничал – что бы не послужило тому причиной – и обрёк своих потомков ползать на брюхе и лобзать землю, в надежде на объедки того, что было им положено до этого. Значит, всё, что происходило с Глебом, было бессмысленным наказанием за события, на которые он бы никак не смог повлиять, какая глупость – заставлять потомков отвечать за проступки предков. Нужно понять, чего Лес хочет, и попытаться вернуть его милость. Почему бабушка говорит об отчаянии от возвращения? Разве плохо вздохнуть свежего воздуха после нескольких лет затхлой темницы? Чем её не устраивает возвращение Глеба на его же место? Отчаяния нет, но мысли перетекали из одной в другую так быстро, ассоциируясь друг с другом абстрактно, рвано прыгали одна из другой, как бред больного, мечущегося по постели и страдающего от жара. Нужно вновь переделать, переосмыслить, а для этого необходимо сломать старое. Теперь все его отношения с людьми должны строиться в зависимости от желаний Леса и нужд Глеба, если те не противоречат правилам и законам. Нужно подавить бунтарское желание вырваться из-под гнёта, перенаправить энергию в служение, вновь вернуть благосклонность. «Блудный сын возвращается домой», – подумал подросток, но его поток мыслей прервали.

– Кстати, насчёт Вики нашей… скажи честно, – тут дед прервался, видно было, как он вымучивает из себя эти слова, выпуская неприятные мысли наружу, – она ведь плохо живёт, да?..

Бабушка недовольно посмотрела на него, не успев шикнуть и упросить молчать, своим материнским сердцем она всегда чуяла, что дочери её плохо, но вслух говорить не осмеливалась, особенно она не хотела спрашивать у Глеба и подтверждать свои догадки. Если раньше ей приходилось полагаться на смутные движения в своей душе, то теперь, после ответа внука, всё решится окончательно, и то, что она могла загнать в самую глубь, а потом постараться отвлечься, скоро станет неоспоримым фактом. И неизвестно, чего бы она хотела больше: лжи или правды. Её искренняя натура, которая имела счастье находиться рядом с человеком, всегда готовым поддержать её, выбирала правду, но старческая усталость, желавшая только покоя, с каждым годом всё громче уповала на успокоительную ложь. И именно сейчас, бабушка была на грани, уже почти поддавшись желанию отринуть боль и принять лекарство не потому, что оно помогает и излечивает, а потому, что оно вкусное.

– Да, – сухо ответил Глеб на вопрос деда, лицо его ожесточилось.

Бабушка отвела взгляд, ей было грустно и тяжело, знать, как страдает собственная плоть и кровь, но не мочь ничего изменить – страшная пытка для материнского сердца. Дед тоже поджал губы, напрягся своим жилистым телом, напружинился, как хищник, готовящийся к прыжку, и ударил по столу кулаком так, что всё на нём звякнуло, а из одной чашки выплеснулся чай.

– Ну, знаете, если бы ты сделала то же, что и она, я, может быть, тоже бы оскотинился! – обратился он отчасти к старушке, но в большей степени в никуда, придавая всему восклицанию риторичность.

А потому ответом было молчание. Глеб не понял, что дед имел в виду, и только открыл рот, чтобы спросить, как тот встал и со злобой вышел на улицу прогуляться, а бабушка отвернулась с неясной, но отрицательной эмоцией на лице. Видимо, последний день его пребывания в деревне не задался.

Машина, подъезжающая к калитке, поднимала за собой пылевой столб. Глеб стоял с вещами, мысленно перечисляя те, что точно положил, ему не хотелось ничего забыть, ибо эти предметы останутся здесь навсегда, как якорь, не дающий старым граням личности исчезнуть до конца. Призраком прошлого будет любая мелочь, вновь раздражающая нарывы на сердцах стариков, а для него оставленное станет лишним предлогом вспомнить о еретическом прошлом, в котором он отверг Лес. Загрузив набитую сумку в багажник, Глеб обернулся, чтобы распрощаться.

Бабушка, до того державшая себя в руках, не выдержала и заплакала, она причитала дрожащим голосом, смешивая свою грусть расставания со страхом за будущность Глеба, просила его вернуться, чтобы жить с ними, как только тот станет совершеннолетним. Она обняла подростка, на что тот лишь сухо приобнял её в ответ, оторвал от себя и сделал шаг назад. Глеб сдержанно кивнул деду, развернулся, но одёрнул руку, почти дотронувшись до ручки дверцы, обернулся, и ещё раз поглядел на них. Подросток глубоко вздохнул, удовлетворяя себя последней возможностью прочувствовать полевой воздух, где раздольный ветер гуляет свободно и вальяжно, не создавая шума в ветвях и не принося хвойный лесной дух. Его взгляд был недвижимым, замершим в камне и не отражавшим более чувств – он крепился, понимая, что уже не сможет проявить тех эмоций, которые заслуживали бабушка с дедушкой. Лишь при повороте головы промелькнула снисходительность. Глеб сел в машину, захлопнув дверь, ставя точку в этом периоде своей жизни.

Что сделалось далее с бабушкой описывать неприятно, к тому же, выставлять такого человека, как она, в дурном свете – сущий моветон. Так что ограничимся кратким: в тот день в ней что-то надломилось, и, если потерю Глеба она смогла бы пережить, то его равнодушие переполнило чашу горя, из которой в то сложное и неспокойное время напились все. Беспокойство разлилось в мирно стареющем теле, в котором мудрость забывала все обиды, а к невзгодам относилась по-житейски, но два новых горя захлестнули её. С тех пор, она ходила согбенной старушкой, опираясь на клюку, прежняя энергичная старость исчезла без следа. Дед внутренне радовался, что с ней не сделался удар, и у них до сих пор есть шанс умереть в один день. Он желал, чтобы этот день был поздней весной, когда листья ещё молоды и ярко-зелены, когда ещё пахнет цветением и нет летней удушливости, чтобы, смотря на зарождение новой жизни, отдать свою.

Но бабушка ошибалась, в то мгновение Глеб не был равнодушен. Во все время пути от деревни до ПГТ, он думал. Вытащил свои чувства, направил на них свет, и разглядывал под микроскопом, разрезая, разделяя, препарируя, вертя в разные стороны, чтобы понять их правильность. Имеет ли он право любить этих вероотступников и предателей? Как он должен к ним относится?

«С одной стороны они слишком много для меня сделали, не было ни единого дня там, когда я не был счастлив, но с другой они отворотили меня от самого главного: Леса. Их заблуждения в итоге привели к тому, что я мог стать еретиком тоже. Они принудили меня деградировать до их уровня, наслаждаться простым и тихим счастьем, как свинья, жрущая жёлуди с дуба, но никогда не поднимающая взгляд на его ствол, листву, а, главное, солнце и небо. У меня отняли возможность выбора, потому что знали, что я выберу стать кем-то большим, чем я сам, слиться с божеством и познать истинное счастье абсолютного знания и силы. Как они могли решить за меня!? Там я был счастлив низменно, а там – буду за гранью познаний и чувств, но, верно, тоже счастлив, если это можно так назвать.

Впрочем, я не могу их за это винить. Мой прадед начал это, отказавшись служить. Бабушка воспитывалась в среде, далёкой от абсолютного преклонения перед Лесом, а дедушка знал еготолько по её рассказам. Но я всё же обвиню их в том, что они, зная об этой истории, не прониклись праведным гневом, как я, не вернулись к истокам и единственно правильному порядку, а продолжили жить в невежестве. Вот что мне отвратительно! Самовольное отречение от истины, регресс, встречаемый с радостью и распростёртыми объятиями!

Имею ли я право их любить и тосковать по тем дням? Думаю, что всё же нет. Но тогда почему я так горюю? Потому что человек. Человек, как и другие, а потому и поступаю, и чувствую, как человек. И моя цель теперь состоит в том, чтобы всё это преодолеть. Продраться сквозь ошибки и свою сущность, возвыситься над остальными, и вернуть благосклонность Леса. Не променял бы я своего родства ни на князей, ни на царей, ни на каких других сильных мира сего, нет, у тех есть власть, деньги чуть не с рождения, но у меня кое-что важнее и ценнее – истина, вот моё богатство!»

В таком духе, несколько максималистки рассуждал подросток, взвешивая каждую мысль, убеждение и чувство с новым мерилом, Лесом, пытаясь убить в себе грусть и тоску, обуревавшие его. По приезде, первым делом он решил нанести несколько визитов и увидеться со всеми старыми знакомыми и друзьями, чтобы восстановить связи и увидеть, насколько те изменились за несколько лет. Лето ещё длилось, а две недели перед вынужденным сосуществованием в школе были весьма долгим временем, чтобы снова показать себя.



Запись 5. Как иронично и забавно. Мой род идёт от волхвов Леса. Я заблудился, как ягнёнок. От своего стада ушёл в другое, стал членом иной паствы, но гены, род всегда будут со мной. А потому мне надо вернуться, я рад, что возвращаюсь. Снова под тень той же листвы, тех же деревьев, подпирающих чёрный небосвод. Бабушка с дедом заблудились, сбежали, но я не такой. Я не слаб, я не побегу, я не прогнусь. Я заслужу своё место среди деревьев!