Грудь 19

Было это в сложные, непростые годы. А, собственно, когда они у нас были простыми? Но это были годы особенной непростоты. Давали в магазине по полкило колбасы и полкило сыра в рыло. И живи как хочешь.

Наше предприятие, было вынесено в самый конец города. Не по злой воле рока, а поскольку мы пожароопасны, даже взрывоопасны и токсичны. Это тебе не горком партии и не горисполком с гранитным Лениным перед фасадом. Ленин, говорят, был взрывного характера, взрывоопасен. Но в наше спокойное мирное время ни горком, ни горисполком не взрывоопасны, хотя немного не токсичны.

А нам, нефтебазе положено находиться, так сказать у самого края, у параши. Там, где кончается асфальт.  Заканчивается разбросанный по холмам частный сектор, и у дороги на выезд располагаемся мы, а дальше дорога петляет среди бугров с колючим кустарником.  А это значит, что нас занесло в самый конец промышленной зоны города, вдаль от цивилизации. Но самое печально что вдаль   от   магазинов.  Замечу попутно, что, чтобы купить, например, туфли, даже самые позорные, нужно было проехать вдоль всей жилой застройки промышленной зоны и доехать аж до центра.  Но туфли нужны не так часто, как еда. Но и продуктовые в районе, где мы работали, были крайне редки. И что-либо купить в них, это уж как повезет. А если ехать за едой после работы в центр, то   вечером там тоже не густо.

Но даже на отшибе города люди жили. И торговля была. Прямо впритык к зданию управления нефтебазой примостился продовольственный магазин.  Этот магазин стоял тут давно. Я еще молодым, начиная работать на нефтебазе, застал этот магазин.  В одном крыле здания – магазин, а в другом крыле - нефтебазовская столовка.  За годы в экстерьере магазина ничего не изменилось, а вот когда продукты в стране стали понемногу пропадать, то магазин превратился в подобие сакрального места, куда люди ходят в надежде на чудо.  Как в какой-нибудь Италии на проповедь в церковь по воскресеньям. Набивалась толпа. Причем в Италии толпа набивалась в церковь, а не в магазины. И только по воскресеньям. А у нас очереди в продмагах были ежедневны. 

Магазин имел достаточно просторный торговый зал. И товарам за стеклом витрины было просторно, потому что их было раз, два, да обчелся. А при скудном ассортименте одного прилавка вполне достаточно. Да и продавщицы достаточно одной в смену, ну разве двух.

А для магазина на отшибе, где работают одни женщины, и не особо молодые, нефтебаза, со своим автопарком, со своими специалистами, как старший брат. А как им крутиться, когда то проводка полетит, то холодильник откажет, то водяная труба прохудится, то товар тяжелый нужно перенести. И продавцы бегут за помощью на нефтебазу. 

Ну и в свою очередь руководство нефтебазы, а скорее всего даже по наводке профсоюза, поставило магазину встречное условие. Торговлю колбасой и сыром начинать после окончания рабочего дня.  Ведь, если колбасой и сыром торговать с утра, то жители из окрестного частного сектора, и те из работников управления, которые могут выкроить в рабочее время промежуток, чтобы прикупиться, все сметут в ущерб тем, кто честно трудится на благо родины и не может оторваться от работы. А это несправедливо. От этого нездоровый климат в рабочем коллективе и низкие производственные показатели. 

 Торговля после пяти вечера?  Такой поворот был ударом ниже пояса для местных жителей. Особенно обиделись те, кто на нефтебазе не работал. И тех местных, которые работали на нефтебазе, это тоже обидело. Теперь им, чтобы скупиться, приходилось ждать до вечера, а за какие грехи? Пострадали от такого распорядка и те наши работники, которые работали в смены. Местные писали жалобы в городскую администрацию. Администрация приезжала разбираться. Но как тут распутаешь не распутываемый узел? Но потихоньку страсти улеглись.

 А тут новый подарок для местных: квартирным очередникам нефтебазы перепал кусок счастья, и побольше чем полкило колбасы: нефтебаза наконец сдала рядом с резервуарным парком два девятиэтажных корпуса малосемеек. И сразу прибавилось больше ста пятидесяти семей покупателей в магазине. И меня малосемейкой осчастливили.

Но покупателей добавилось, а снабжение магазина не добавилось.  Конкуренция обострилась. Местные смотрели на новоселов волком, как на оккупантов. Но привыкли, «обычай деспот средь людей». 

Поскольку продавщицы работали целый день от открытия магазина до закрытия, их график работы был двумя чередующимися парами. Одна пара – женщины уже немолодые, неулыбчивые, с профессионально неприветливым взглядом. За промежуток с утра до пяти вечера – время относительного спокойствия, когда в магазине больше мух, чем покупателей, когда в свободной продаже разве что соль, сахар, сгущенка, сухари, баранки, леденцы и лавровый лист, - эти две неулыбчивые заранее нарезали полукилограммовые порции и колбасы, и сыра. И вечером взвешивали уже нарезанный товар, и потому работали сноровистее, чем вторая пара. Одну женщину из второй пары я не запомнил. А вторую более молодую, ее звали Таней не запомнить было невозможно.


Досужий покупатель, зайдя в магазин в полуденной тишине, когда мухи спят по углам, на Таню мог бы и не обратить внимания. Хотя Таня была миловидна, но не более того.   

Мне было к тому времени чуть за сорок. Танина миловидность меня мало трогала. Во-первых, она - другое поколение.  Ей около двадцати пяти.  Во-вторых, у меня дома жена - красавица, и расцветали одна за другой две дочери красавицы. Но не прелестью своей румяной брала Таня. А особым методом продажи сыра и колбасы. Точнее, сыра.  Это был аттракцион, достойный пера поэта. Сразу и не придумаешь, с чем можно сравнить. 

К пяти вчера торговый зал оказывался набит битком. Среди покупателей большинство женщины. Магазины - женская судьбина. Но так как моя жена работала в центре города и ей, чтобы вернуться домой, еще нужно было минут сорок потолкаться в заполненных автобусах, я покупку сыра и колбасы брал на себя. Стоял как миленький сдавленный со всех сторон покупателями, точнее покупательницами.
 И вот, зал полон, начинается представление. Таня приступает к продаже дефицита.  Отрезать кусок варенки – не проблема. Куда труднее с сыром. Для этого сначала нужно разрезать целый круг сыра пополам. А уже потом нарезать не доли.  А сыр – это вам не податливая колбаса.  В сыре ощущается сопротивление материала.  Тут нужно приложить усилие.   С сыром и мужику сладить непросто. Кто изучал сопромат, понимает. 

 Таня выкладывала, круг сыра на разделочную доску, брала специальный нож, длиной больше диаметра сырного круга, на острый конец ножа одевала нечто типа ножен.   Эту приспособу специально для магазина изготовили наши плотники. Так, что у Тани в руках оказывалось нечто, похожее на двуручную пилу, но по назначению двуручный нож. И надавливая двумя руками, Таня рывками вгоняла лезвие в сырный круг. Именно рывками.  Согласно физике, такая вязкая среда, как сыр, уступает лучше под воздействием импульса силы.

 И когда Таня прилагала импульс силы, фонтанирующие импульсы шли от нее самой. И слепой не мог не заметить, что грудь у Тани - просто загляденье.  Слово загляденье от глагола глядеть, глядеть с удовольствием.  Самое большое удовольствие ощущалось, когда Таня разрезала непочатый круг. Там и усилие нужно было приложить больше и толчки телом требовались сильнее. И ее грудь подпрыгивала на большую амплитуду.  Когда же круг был разрезан, и Таня приступала к нарезанию порций, ее усилия становились слабее, но и тут она радовала публику. Ее грудь все равно в меру вздымалась и опускалась, как бы обещая: подождите сейчас эти порции закончатся, и настанет время разрезать новый круг. Вот тогда и налюбуетесь.   А очередь продвигалась к прилавку. И выпадали такие минуты, когда разрезание нового круга приходит почти перед твоим носом.

 Можно вечно любоваться текущим ручьем, мерцающим огнем, набегающими волнами прибоя.  Сравнение с волнами прибоя было ближе к картине разрезания Таней сыра.  Но кто вокруг мог разделить со мной или хотя бы понять это чувство? В очереди были преимущественно женщины, которым Танино тело было до лампочки. Как они смотрели на танец Таниной молодой плоти?  Женщины раздраженно говорили, что товар можно было подготовить порциями заранее. Времени на это было предостаточно. И не нужно тут делать представление.

И как-то раз Валера Егоров, мой коллега, оказавшийся в очереди чуть впереди меня, объяснил:
- Тут мы имеем два удовольствия в одном флаконе: и еду купишь и эстетическое наслаждение получишь.

Окружавшие его нефтебазовские дамы тут же на Егорова вызверились, назвали его бесстыдником, развратником.  А Карташова из бухгалтерии сказала, что лет десять назад, то есть в Танины годы, могла бы показать товар лицом ничуть не хуже. Я молча удивился.  Мне показалось, что Карташова себя переоценивает. Не замечал у Карташовой ничего такого, что могло бы так подпрыгивать. Кроме того, я прикинул, что десять лет назад она не была в Танином возрасте. Двадцать дет назад – это вернее. 


И во время словесного распятия Егорова, с разных сторон слышалось, что не грудь главное в женщине. Я молча удивлялся, не понимая, кому женщины это все говорят. Егорову? Так у Ольги его жены, она тоже работала на нефтебазе, грудь тоже о-го-го. Или они убеждают сами себя?  А Валерка вроде бы подпалил в них что-то горючее, даже взрывоопасное. Женщины высказывались, что выставляться так, как Таня, перед публикой, - сплошное безобразие и бесстыдство. Что у нас даже секретарша директора скромнее.

 Я никакого бесстыдства в том, как одевается Таня, не находил. Но молчал, не ввязывался в полемику. Я думал, чтобы было, если бы Таня работала секретаршей директора, и сидела со всем этим роскошеством в приемной.  А женщины, осуждая Таню сравнивали ее с моделями из «Плейбоя». 
 
Народ нас приучен жить фантомами, тем, что теоретически возможно, а на самом деле    нет.  Вот, мы на пути к коммунизму, идем от одной трудовой победы к другой. А где они эти победы, в чем выражаются, если в результате пропадает с полок даже еда?  И «Плейбой» был точно фантом, нигде, ни на руках, ни в продаже, этих журналов не было. Но все знали, какие фотографии там выставляются. И мне случалось видеть эти журналы. У знакомых. А я, знавший английский, способный прочитать статью в их журнале, подчас удивлялся тому, что за ересь там пишут. Вот наснимали девушку, и так, и сяк, а потом пишут, что учится она в таком-то университете, что любит математику и увлекается теннисом. Могло ли такое быть у нас? Чтобы наша девушка наснималась в чем мать родила, и чтобы все окружающие знали, где она учится, какой предмет любит, и каким видом спорта увлекается.  Уж не знаю, как бы на нее потом смотрели те, кто с ней учится, и те, кто ее учат. Но уж точно на следующий день ее бы выгнали из комсомола. 

Не знаю, была ли Таня комсомолкой. По возрасту еще могла быть.  Продавщице это не обязательно. Хотя значок на ней бы смотрелся прекрасно. Но к «Плейбою» Таня не имела никакого отношения. Девушки в «Плейбое» имели красивую большую грудь и тонкую талию, а у Тани талия тонкой не была. Но за прилавком талии и не видно. А когда она режет сыр, тут уж вовсе не до талии.

За Егорова я тогда не заступился, понимая, что каждая моя реплика, а особенно по поводу Тани, женской груди, может мне вернуться бумерангом. Я знал правила поведения в трудовом коллективе. Коллектив как разогнавшийся носорог, когда он кого-то осудил, не стоит становиться у него на пути. Но одно я понял: не все согласны с коллективом, Таня оказывает завораживающее воздействие не на меня одного.

На Танину замечательную грудь не влияли времена года. Она умела подобрать одежду.  На все времена года. Зимой, когда в торговом зале было прохладно, она выбирала такие кофточки что это не мешало представлению. Зимой ее белоснежная грудь контрастировала на фоне темно-синей или темно-красной кофточки. Ну а летом картина менялась. Летом блузка была открыта еще сильнее. И тогда грудь исполняла свой магический танец, с каждым Таниным движением то исчезала, то появлялась граница   между темной загоревшей частью тела и белой не загоревшей.

Мы с женой жили в нефтебазовской малосемейке. И она знала немало соседок. В том числе и Ольгу Егорову, Валеркину жену. Вскоре жена сказала мне, что Ольга Егорова высказала Валерке свое фу.  О его гнилой натуре. Мало того, что он там в очереди тихо Танькой любуется, так еще позволяет себе высказываться на этот счет, как будто у его жены что-то хуже.  Нужно сказать, что у Ольги грудь, может быть и была впечатляющей, но Ольга была нормальной советской женщиной.  На работе так вызывающе, как Таня, не одевалась. И потом она тихо спокойно работала в отделе главного метролога, и прилюдно сыр никогда не резала. И главное, она была как минимум на десять лет старше Тани. А годы – вот что на форме груди очень серьезно сказывается.   

 У Ольги Егоровой были основания волноваться. Танька, опасная штучка, не замужем. Ребеночка нагуляла на стороне. И всей округе известно, что она не особая недотрога.   Короче, у Егоровых из-за Валеркиной глупой шутки, случились разборки, ревность и серьезные разногласия в личной жизни, включая интимную. Я, услышав о Егоровых, подумал, что верно тогда промолчал, что не вмешался. Не поддержал Валерку, хотя был с ним согласен. Даже чисто теоретически.

И передо мной стал пример: Егоровы - оба с высшим образованием, любовь еще с института. Еще нет сорока, а получили у малосемейку, пусть однокомнатную. Казалось бы, живи и радуйся. Крепкая советская семья.  Они могут, на выходные детей сплавить Валеркиным предкам. И занимайся сексом до опупения. Но Таня, продавщица из местного гастронома, как к злая волшебница могла и на расстоянии, без прямого контакта, нарушить согласие в семьях советской интеллигенции.

 На некоторое время в очередях Валерку сменила Ольга. Не знаю, что подумали нефтебазовские дамы. Но для меня это было потерей. Словно Валерка пал смертью храбрых от языка своей супруги.  Но егоровская рокировка продолжалось недолго. Спустя пару недель в рядах покупателей вновь появился Валерка. И я понял, что Ольга перекипела, Валерка ее убедил, что с Таней у него ничего нет, кроме как посмотреть. А это хоть и  преступление. Но простительное.  И на этом Егоровы пришли к согласию.