Шесть голосов в тишине

«Один камень падает в тишине,
другой — среди криков,
но оба оставляют след».


По пыльной дороге, ведущей в Иерусалим, двигалась шумная процессия из мужчин и женщин. Казалось бы, ничего необычного не было в группке людей, в эти весенние дни идущих для празднования главного Храмового праздника – Пасхи. С разных сторон Палестинских – из Галилеи и Самарии, Вифании и Иудеи, из заиорданских Переи и Идумеи шли сотни тысяч паломников в город, ставший для них Сердцем веры, чтобы на Храмовой горе, в величественном Храме, реконструированном при Ироде Великом, встретить главный иудейский праздник.
Во этой разномастной процессии выделялся высокий молодой человек, светлый лицом, в простом ремесленническом одеянии, с пронзительными зелёными глазами. Лёгкая улыбка не сходила с его лица, когда он смотрел на своих спутников, не вступая в споры, то и дело возникающие между ними. И лишь иногда тихим ласковым голосом прерывал наиболее ретивых спорщиков, рассказывая подходящие моменту притчи. Когда он говорил, шум тут же стихал и сопровождавшие слушали его затаив дыхание. Окружение из тринадцати мужчин разных возрастов, почтительно называли его Учитель. Женщины же входящие в эту процессию называли его просто – Иешуа. Так, как всегда, звала молодого человека его мать, идущая среди сопровождающих Учителя женщин.
Шли они из земель Галилейских, и только один из учеников присоединился к ним совсем недавно – в Иудеи. Товарищи называли его «человек из Кериота», первое время, даже не утруждая себя запоминанием его имени.

***
Был человек этот тёмен лицом, рыжеволос, с тяжелым горящим взглядом, скрывающимся под нависшими веками. Постоянные путешествия под палящим солнцем Палестины сделали его кожу жёсткой и заскорузлой. Поношенная, потрёпанная одежда, местами изветшавшая от времени и дорог, никак не выдавала в нем человека престижной, хоть и ненавистной в народе профессии – он был мытарем. Занимался сбором налогов в пользу Римской казны. Профессия наложила отпечаток на его характер – окружающие считали его человеком чёрствым, бездушным, бесчувственным. Хотя чёрствость была скорее его маской, потому что каждый раз, забирая последний талан у бедняка в пользу ненавистного им Рима, он в душе проклинал аристократов и первосвященников, позволяющих обирать собственный народ. Но он был единственным кормильцем в большой семье, и раз за разом был вынужден выходить из дома, чтобы Римляне утопали в роскоши и богатстве.
В день, когда он узнал об Учителе, силой слова творящим чудеса, исцеляющего немощных и ободряющего грешников, он отрекся от своей профессии, и, дождавшись процессии Иешуа, присоединился к ним. Галилеяне сперва с подозрением и даже с презрением отнеслись к иноземцу, тем более в недавнем прошлом работавшим мытарем. Но хозяйственная хватка чужака, его способность даже в самых непростых условиях добывать для общины еду и питье, его отличное знание дорог и поселений Иудеи, позволили ему в итоге стать одним из них. А Учитель даже называл его по имени – Иуда. Вскоре, вслед за Учителем и другие ученики стали называть его так.
Но не ласковое обращение Учителя и не чудеса, свидетелем которым Иуде не довелось быть, привлекали его в общину, а слухи о том, что Учитель – это тот человек, который сможет наконец-то положить конец тирании Рима и продажных первосвященников. И, теперь в окружении учеников и восторженных почитателей шёл он в направлении Иерусалима, свято веря в то, что уже после праздника Пасхи всё изменится.
Ученики и почитатели Иешуа с восторгом рассказывали о чуде воскрешения Лазаря, который был мёртв целых четыре дня. Весть об этом чуде потрясла людей, и многие увидели в Иисусе долгожданного Мессию. И Иуда ждал чуда – великого чуда победы над могущественным Римом.

***
Когда Иешуа с учениками уже был близок к Иерусалиму, неподалёку от Виффагии и Вифании, он попросил Иуду с одним из учеников отправится в ближайшее селение, найти ослицу и молодого осла, на которого ещё никто не садился и привести ему. Пока процессия ждала у Елеонской горы, Иуда и Пётр – так звали второго ученика, как казалось Иуде – любимчика Учителя, нашли животных во дворе зажиточного торговца, который частенько отдавал мытарю положенную немалую дань, и который с ненавистью встретил незваных гостей.
– Что привело тебя в мой двор? Насколько я знаю, я чист перед казной. Заплатил налоги до конца года, — с вызовом спросил торговец, узнав Иуду.
– Я пришел к тебе не затем, чтобы обирать тебя снова. Я уже не собираю налоги. Я сопровождаю Мессию, который по пророчеству должен въехать в Вечный город на ослице и молодом осле, на которого ещё никто не садился. И я хочу попросить их у тебя, – смиренно отвечал Иуда.
– Ха! Почему я должен верить в эти сказки и отдавать свое имущество какому-то самозванцу – рассмеялся торговец.
– Они надобны Господу! – важно возвестил Пётр.
– Мой Господь в Великом храме, и я готов встретится с ним через неделю, во время Пасхи! Неужели вы серьёзно считаете, что я поверю, что бродяга, сопровождаемый такими же оборванцами, как и он сам, теперь мой Господь. Пойдите вон! – рассердился торговец.
– Ты будешь сильно жалеть о своих словах, – Петр не на шутку рассердился, Иуда заметил, как он нащупывает под одеждами рукоятку короткого меча, рыбацкой махайрайи, которая всегда была с ним, – Учитель истинно новый Мессия. Он творит чудеса воскрешения из мёртвых, он ходит по воде и одним своим словом превращает воду в вино! И сейчас он просит тебя, простолюдин о такой малости – одолжить ему на время твоих ослов. Неужели ты думаешь, что мы не сможем забрать их силой?
– Попробуйте, – зло усмехнулся торговец, демонстрируя гладиус, висящий на правом боку. Тут же на пороге дома появились трое рослых сыновей торговца, вооруженные, как и отец, широкими клинками, плавно переходящими в длинное и тонкое остриё.
– Извините моего товарища, – Иуда виновато улыбнулся, отстраняя Петра плечом за спину, – он сильно предан нашему Учителю и не понимает, что ещё не все жители Иудеи наслышаны о его чудесах и верят в него, как в Мессию, так же, как верит он сам. Скажите сколько вы хотите за ослов, и я куплю их за приемлемую цену.
– Сразу бы с этого начали, – заметно подобрел торговец, – Хорошо, с учётом вашей веры, не буду задирать цену, и отдам обеих за тридцать сикелей.
– Это большая цена. Столько примерно стоит четыре месяца работы наёмного рабочего. Но я дам тебе эти деньги, и верю в то, что ты ещё не раз пожалеешь, что был таким скрягой.
Иуда порылся в складках своей одежды, достал искомую сумму – это были последние деньги, которые он смог присвоить, бросив мытарскую службу и предал их торговцу.
– Ступайте уже, пока я не передумал! – усмехнулся тот, – «Пожалею я…». Да ни в жизнь! Я лучше пожертвую часть из них на Храм, чем буду делиться своими доходами с голодранцами, – и отвязав осла и ослицу от массивного бронзового кольца, вмурованного в стену, предал поводья Иуде, всё так же недобро и с опаской, посматривая на Петра.

***
Когда товарищи привели ослов к месту привала, соратники встретили их криками одобрения. Пётр взахлёб хвастался, как он смог убедить жадного торговца одолжить им ослов, когда сказал, что они надобны Господу. Ученики наперебой хвалили ум и находчивость Петра, и только Иуда стоял в сторонке, тихо усмехаясь пустому бахвальству любимчика. Он искал глазами Учителя, желая понять, что тот думает о «подвиге» ученика, и неожиданно наткнулся на пристальный взгляд его зелёных глаз. Иешуа все понял и ласково улыбнулся Иуде. Подошел к нему, положил руку на плечо и тихо произнёс:
– Это невеликая плата за твое решение. Пройдет всего три дня, и ты получишь свои деньги обратно.
– Но я не договаривался о возврате животных, – возразил Иуда.
– Не за них ты и получишь эти деньги обратно, – улыбнулся Учитель, и еще раз поблагодарив за мирное разрешение конфликта, оставил Иуду.
Ученики тем временем в знак великого уважения постелили на животных свои одежды, и усадив Учителя на молодого осла, с ликованием отправились к Львиным воротам, ведущим в Нижний город. Ослица шла рядом, как знак особого почитания даже не за то, что на ней едет Мессия, а за то, что родила удостоенного такой великой чести.
По мере того, как процессия спускалась к городу, навстречу выходили люди. Они встречали Иисуса с ликованием, постилали на дороге свои одежды, срезали пальмовые ветви и бросали их на пути Иешуа, восклицая: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне! Осанна в вышних!».
Чем ближе подходила процессия к Львиным воротам, тем больше встречающих собиралось у них на пути, тем громче и радостней становились крики. Даже один из стражников, охраняющих вход в город, не удержался и провозгласил осанну, едущему на осле.
Зрелище это произвело на Иуду двоякое впечатление. Семь лет назад он был свидетелем вхождения в город отряда нынешнего прокуратора Иудеи – Понтия Пилата. В расшитой золотом одежде, накрытый бархатным плащом с ярко-алым подбоем ехал он на величественном белоснежном ахалтекинце. Сухой, поджарый восточный скакун с длинной шеей, привыкший к долгим переходам, гордо нёс своего всадника. Отряд прокуратора был под стать своему предводителю – высокие, широкоплечие воины в сверкающих доспехах держали в руках боевые штандарты: шесты с орлом — главным символом легиона, и металлическими дисками, на которых были отчеканены портреты императора и полководцев. Для иудеев это было грубым нарушением заповеди, запрещавшей любые изображения людей и животных в Святом городе – штандарты воспринимались как идолы. Надо ли говорить, что вход Пилата в Иерусалим сопровождался зловещим молчанием и недовольными выкриками в спину.
Сейчас же – обычный плотник в скромных одеждах, едущий не на лошади – символе военной мощи, а на осле — символе смирения. И ликующий народ приветствует его как Освободителя!
Когда Иешуа въехал в Иерусалим, город пришёл в движение. Каждый старался быть поближе к Учителю, дотронуться до края его одежды. Несведущие переговаривались: «Кто это?», а в ответ звучало: «Это Иешуа, Пророк из Назарета Галилейского». Шёпотом пересказывали слухи о чудесах, слепые и хромые подходили к Нему за исцелением. К каждому страждущему прикоснулся Учитель, произнося: «По вере вашей, да воздастся!», и многие уходили исцелённые. По крайней мере, так передавали друг другу окружившие их горожане. Сам Иуда, плотно затертый фанатичной толпой, на время потерял Учителя и смог нагнать товарищей только около внешнего двора Храма, называемом «Двором язычников».

***
Двор, и без того многолюдный в канун праздников, тотчас же наполнился шумом и криками сопровождающей процессию толпы. Торговцы, продающие жертвенных животных – волов, овец и голубей, испуганно озирались. Меновщики, обменивающие римские и греческие монеты на сикели, которыми платили храмовый налог, в спешке прикрывали свое богатство рукавами халатов. Продавцы одежды и украшений скидывали свой товар в плетеные корзины. Разносчики еды и напитков спешно покидали двор, в надежде продолжить свою торговлю на входе в помещения Храма.
В этот момент снова увидел Иуда Учителя. Его лицо побагровело от гнева, глаза из зелёных стали серыми. Громко закричал он: «Как смеете вы превращать дом Отца Моего в вертеп разбойников?!». Резким движением перевернул он ближайший стол меновщика. Монеты покатились по пыльному полу, суетливый человечек бросился торопливо собирать их. Ещё один стол… Открыл воротца загона, выгоняя испуганных овец. Продавец, размахивая кнутом бросился на Учителя. Кто-то из учеников, кажется это был Симон, перехватил его руку. Еще секунда и уже многие переворачивали прилавки, ломали клетки, выпуская голубей и выгоняя скот из внутреннего двора. «Зачем вы делаете это? – кричали торговцы, – мы здесь для блага паломников, которым не придется гнать жертвенный скот издалека». «Не должно осквернять Дом Божий продажей и алчностью! Это дом для молитв и очищения души», – отвечал Иешуа, продолжая изгонять торговцев из храмового двора. Восторженные вопли толпы, отчаянный вой лишившихся имущества торговцев, испуганные крики животных и треск ломающегося дерева наполнили площадь ….

***
В это время из ворот, ведущих в священнический двор, вышли два саддукея. Старик в хитоне и голубой верхней ризе с густой седой бородой и среднего возраста высокий осанистый мужчина с украшенным золотыми нитями и драгоценными камнями ефодом, надетым поверх оранжево-жёлтой ризы. Длинная черная борода мужчины, с вплетенными в неё золотыми нитями, была обильно умащена благовонными маслами. Были эти двое председательствующим в Синедрионе первосвященником Иосифом «Каиафой» и его тестем Хананом, считающимся самым влиятельным священником Храмового комплекса.
– Кто этот несчастный, нарушающий установленный порядок вещей, и почему он говорит о Храме, как о доме отца своего? – спросил седобородый Ханан своего спутника.
– Иешуа из Назареи. Народ считает его Мессией. Говорят, он творит чудеса и исцеляет немощных.
– Разве не только вера может творить чудеса?
– Есть слух, что он воскресил из мертвых Лазаря, пролежавших без признаков жизни четыре дня….
– Иосиф, разве ты веришь в воскрешение из мертвых. Разве не противоречит это вере нашей.
– Слухи рождают ересь. А ересь опасна. Думаю, стоит арестовать этого «мессию» и публично унизить, предложив доказать свою силу.
– Мессии нам не нужны. И давать ему возможность публично показывать фокусы мы не будем. Сегодня же переговорю с Пилатом. Надо чтоб прокуратор поверил, что он опасный бунтовщик.
– Прокуратор не любит священников Синедриона и охотней общается с ессеями из Кумранской общины, которые объясняют ему принципы нашей веры.
– Это вредная привычка. Ессеи, как и фарисеи, верят в воскрешение из мертвых и скорый приход Мессии. Не приведи Господь, ещё и прокуратор станет сторонником этой идеи.
– В наших силах не допустить этого. Прокуратор ищет деньги на постройку акведука в крепость Антония. Думаю, Синедрион поддержит выделение денег из казны Храма, если прокуратор поддержит Синедрион в борьбе с ересью….
Ханан с гордостью взглянул на своего зятя. Все-таки достойного жениха он нашел для своей дочери. Разумного, расчётливого и уважающего его мнение. Не то что его непутевый сынок, по иронии, как и «мессия», названый Иешуа. Хотя народ называет его чаще Барабба. А это вдвойне неприятно, так как намекает, что он «сын своего отца». Ханан долгое время был примерным отцом веры, и лишь недавно ушел на покой. И одной из причин этому был как раз его непутёвый сынок. Связался с сикариями, и теперь разыскивается за подготовку восстания против Рима.

***
Двор язычников тем временем опустел. Не осталось на нём ни торговцев, ни меновщиков, ни Иешуа с учениками, ни сопровождающей их толпы. Только несколько осиротевших овец гуляли по пустому двору, да голуби, чудесным образом избавленные от своей жертвенной судьбы кружили над Храмом. Задумчивый рыжеволосый человек в ветхой одежде разыскивал в пыли потерянные монеты. Он не был подвержен общей эйфории, охватившей учеников, и думал лишь о том, чем будет кормить членов общины сегодня вечером.
– Эй, человек, – окликнул Иуду Каиафа, – Ты, кажется, нуждаешься в деньгах?
– Все мы нуждаемся в деньгах, – отвечал тот уклончиво.
– Я видел тебя среди людей сопровождающих человека, называемого Мессией. Меня, как первосвященника Храма интересует этот человек. Я мог бы дать тебе денег за сведения обо всем, что происходит с ним.
– Спасибо, добрый человек, но я не совсем уверен, что смогу помочь Вам….
– Сможешь. Я вижу, что ты человек с благородным сердцем и, как и я, не допустишь, чтобы самозванцы возмущали народ Иерусалима, насылая на него гнев римских легионов. Присмотрись к Назарянину, и, если поймёшь, что он опасен для народа Израиля – сообщи мне. Мы остановим смуту, и обещаю – я не оставлю тебя без награды.
Иуда пристально посмотрел на первосвященника. С одной стороны, деньги были нужны. Проклятые ослы отняли последние сбережения у общины. С другой стороны, он понимал, что священник задумал какую-то тайную игру, которая может навредить Иешуа. А Иуда верил в него и желал свержения ненавистной Римской тирании, которой служил Синедрион. «Но пусть лучше он надеется на меня, и я буду сам решать, что говорить этому хитрому лису, чем он наймёт кого-то ещё, кто точно сможет предать Учителя», – подумал Иуда и … согласился.

***
Перед тем, как отправиться в Вифанию, где решили, во избежание лишней шумихи, провести эту ночь Иешуа с учениками, Иуда отправился на рынок, чтобы на собранные в пыли деньги купить для товарищей еды и вина. Там довелось ему стать свидетелем случайной драки, когда один из торговцев опознал в покупателе у соседнего прилавка разбойника Гестаса, примерно год назад напавшего на него на постоялом дворе в Самарии, лишившего его кошелька и оставившего глубокий шрам на щеке. Крепко сложенный мужчина мог бы с легкостью справиться с несколькими торговцами, пытавшимися задержать его, но на беду на рынок въехала стража прокуратора. В тот самый момент, когда злодей уже вынул из-под полы острый кривой нож, всадник на гнедом коне сбил его с ног. Еще минута и всё закончилось. Проклинающий судьбу Гестас, связанный по рукам и ногам, был перекинут через круп лошади, и увезен с площади
Долго слышал Иуда крики разбойника, пытавшего объяснить стражникам, что не он был виноват в той стычке в постоялом дворе, что он просто защищал своего друга, которого пытался избить торговец… Что не он украл у торговца кошелек, а другой такой же, воспользовавшийся моментом торгаш. «Я не разбойник, я просто не смог пройти мимо», – кричал Гестас, проклиная несправедливость судьбы.
Крики Гестаса неожиданно заставили Иуду задуматься о том, что происходит и в его жизни. Для него крики Гестаса были голосом улицы. Иуда жалел ставшего не по своей воле злодеем мужчину, он сочувствовал ему, но он понимал, что помочь таким же несчастным, он сможет только если произойдет что-то исключительное, что поможет раз и навсегда уничтожить несправедливость, царящую на земле. Он хотел дела. Настоящего. Ему не хотелось просто становиться таким же безымянным бунтовщиком, которого сметёт история. «Я стану одним из великих, кто приведёт мой народ к свободе и процветанию, – думал Иуда, – Сегодня же надо поговорить с Иешуа. Я должен знать его планы. И должен принимать в них непосредственное участие. Инсценировка с ослами, конечно, была впечатляющей, и сцена в храме убедительная. Главное – никто из стражников даже не попытался помешать ему. Но! Почему все дела Учителя крутятся так или иначе вокруг религии. Когда мы сможем пойти и открыто поднять народ против римлян? Когда падёт Рим, тогда и закончится власть первосвященников».

***
Иуда догнал своих товарищей уже на подходе к Вифании. Члены общины радостно приветствовали корзину с едой, которую он тащил на спине. Ее тут же водрузили на спину ослицы, ведомой за поводья Петром. Молодой осел радостно бежал рядом с Иешуа. События дня вымотали всех, но никто не решался сесть верхом, потому что Учитель продолжал идти пешком. Он, как и прежде улыбался, с удовольствием общаясь с каждым встреченным им по пути. Из-за этих задержек и получилось Иуде догнать процессию.
При входе в Вифанию члены общины стали свидетелями ареста еще одного разбойника. Его давно искали, и наконец нашли в доме крестьянина на окраине города. Он не сопротивлялся, спокойно выходя из своего укрытия, он громко провозгласил:
– Пришло время отвечать. Мой арест был неизбежен. Слишком много зла я сделал этому миру. Меня выдал кто-то из своих. Я думаю, это был Гестас. Но он сделал это не из злобы, скорее он просто спасал себя. Запомните меня – меня зовут Дисмас Рах. И я с достоинством приму свою смерть!
Иуду, который только что был свидетелем другого ареста смутило поведение разбойника. Поравнявшись с Иешуа, он поделился своими наблюдениями.
– Что смущает тебя, друг мой? – отвечал Учитель, – То, что он принимает свою судьбу, а не пытается, как ты… как вы все… её переиграть? Ты удивлен, что он не проклинает своих пленителей, не сыпет проклятьями в адрес товарища, предавшего его… – Иешуа внимательно посмотрел в глаза Иуды. Казалось он до самого дна, до самых сокровенных уголков сознания в этот миг прочитал ученика, – В его поведении редкая зрелость. Он завершил свой путь, он принимает неизбежное и просто идёт к его окончанию.
В этот момент уже все ученики собрались вокруг Учителя, и он продолжил:
– Во времена моих странствий на Восток, в Индию, услышал я от одного суфийского мудреца притчу, которую хочу рассказать вам…. Жил-был старец, который славился своей мудростью и внутренней гармонией. Однажды до него дошли слухи, что в соседнем селении в людей вселяется злой дух, который заставляет их перед лицом смерти метаться, кричать, молить о пощаде. Терять своё человеческое достоинство. Старец решил отправится в то селение, нашёл человека, на которого напал дух, и увидел, что тот действительно бьётся в ужасе. Тогда старец подошёл, положил руку на плечо человека и тихо сказал: «Не бойся. Смерть — это просто конец пути. Ты прожил жизнь, и теперь завершаешь дело. В этом нет позора». Человек успокоился. Он перестал метаться, посмотрел на старца спокойно и спросил: «А как же страх?» Старец ответил: «Страх — это иллюзия. Ты боялся не самой смерти, а того, что, уходя, оставишь что-то в этом мире недоделанным. Но ты жил честно, помогал другим, старался быть добрым. Тебе нечего стыдиться. Ты достойно прошел свой путь». Человек ушёл из жизни спокойно, с миром в сердце…. Смысл этой притчи не в том, чтобы избежать страха, а в том, чтобы, встретив его лицом к лицу, не сдаться, не потерять себя и принять финал с благодарностью за прожитое.
В этот момент Иуда почувствовал, что его собственная тактика — это попытка избежать такого же спокойного финала, желание все доделать в этом мире, и уйти в полной уверенности, что он прожил жизнь не зря! И в этом его главное отличие от Учителя.
Иешуа, тем временем, продолжил:
– Я знаю, что, когда отец мой Иосиф и моя мама Мария спасали меня в год избиения младенцев Иродом, – Иешуа с нежностью взглянул на пожилую женщину, бережно поддерживаемую под руки сопровождающими процессию женщинами, – Мы вынуждены были бежать в Египет, и ехали на осле по Аравийской пустыне. В один из дней нас остановили разбойники. По совпадению это были Дисмас и Гестас, о пленении которого рассказал Иуда. Гестас хотел ограбить нас, отобрать осла. Может даже убить. Но Дисмас заступился, спросив товарища: «Не достаточно ли тебе тех богатств, которые забрал вчера, когда мы ограбили караван? Неужели ты сможешь обидеть этих бедных людей, бегущих от несправедливости тирана?». И устыдился Гестас и не стал грабить нас, а напротив дал родителям моим хлеба и воды…. Я вижу в событиях сегодняшнего дня великий знак. Нам всем предстоит пройти через многие испытания и лишения. И каждому предстоит решить – примет ли он эти испытания с честью, или сломается, проклиная судьбу.

***
Вечером этого дня Иуда долго не мог уснуть. Он представлял себя частью революции, но не мог понять, как ему вести себя в сложившихся условиях. После разговора с первосвященником, Иуда физически чувствовал, как вокруг его общины сжимается кольцо. Учитель был опасен для сложившейся системы. Не для римлян, нет! Прежде всего для Синедриона, которому была противна правда Иешуа, обещавшего, пусть и образно, разрушить старый храм веры.
Да – лишившись поддержки Синедриона, рано или поздно падет и Рим. Но Иуда не хотел ждать. Он хотел любой ценой достичь скорой победы!
«Я всё равно никогда не смогу стать, как Иешуа» – думал он, – «Я уважаю спокойствие Учителя, но считаю его недостаточным. Правда важна, но, когда мир жесток, одной правды мало. Сегодня нерешительность Иисуса может привести к резне: римляне раздавят всю общину, если у нее не будет чёткого лидера. Я единственный, кто действует. Остальные либо слишком мягкие, либо слишком хаотичные, либо просто ждут».
«Я приму предложение Каиафы, я укажу стражникам место, где они смогут схватить Учителя, не привлекая внимания толпы. И когда Иешуа предстанет перед судом и явит чудо, первосвященники и народ убедятся в его величии. Я спровоцирую публичное проявление силы. И мое имя будет возвеличено в веках» ….

***
Иешуа Барабба был связан с движением зилотов, а точнее, с их радикальным крылом – сикариями. Его товарищи по борьбе так и не смогли до конца поверить сыну Ханана, пусть и отрекшегося от своего отца, но все-таки отпрыска семейства, запятнавшего себя дружбой с римлянами. При этом весьма высоко ценили его ораторские качества. Каждый раз, когда Барабба провозглашал: «Мы хотим силы!» все новые и новые сторонники приходили в ряды революционных отрядов. Барабба бросал вызов власти ради освобождения народа через насилие и восстание. Он верил, что «огонь», который он воспламенял своими публичными речами, это лишь маленькая искра мятежа, в котором сгорит несправедливость в лице ненавистного всем Рима.
Вот и сегодня с самого утра он ораторствовал на рыночной площади, призывая к освобождению заключенных, которых вели в Иерусалим, чтобы по проклятой римской традиции казнить перед самым светлым иудейским праздником. Как будто в насмешку над чувствами истинных иудеев. В разгар его речи на площади появились, закованные в доспехи, римские легионеры. Барабба понимал, что это речь может стать его последней речью, и совершенно точно не удастся избежать стычки. Поэтому он вложил всё своё красноречие в последний призыв: «Изгнать иноземцев из Святого города», и первым кинул камень в ближайшего легионера.
Камень ударился о посеребренную лорику легионера, не причинив, однако, последнему никакого вреда.  Еще несколько камней полетели из толпы в римлян, соратники Бараббы обнажили мечи.
Лязг металла, звон доспехов, поражаемых камнями, крики толпы и истошные выкрики Бараббы встретили входящую в город процессию Иешуа у ворот города. Потный растрепанный мужчина в разорванной рубахе, пытаясь скрыться от преследующих его стражников, бросился к Иуде, крича: «Ты должен мне помочь! Я – Иешуа Барабба! Без меня сопротивление задохнется! Рим должен пасть!».
Иуда видел, как Барабба ведёт людей в бой и на какое-то мгновение он и сам сжал кулаки, и был готов присоединится к мятежникам. На это короткое мгновение Барабба для Иуды стал героем, стал идеалом «действия». Но уже через несколько секунд «герой» был повержен сразу несколькими легионерами. Солдаты повалили его на землю и начали методично избивать ногами и рукоятками своих мечей. Полуживого, окровавленного Бараббу подняли на ноги, и, накинув верёвку на шею, попытались утащить прочь с площади. Поверженный, но не сломленный, он до последнего выкрикивал команды своим товарищам, пытающимся раствориться в толпе. Наконец, один из легионеров набросил на него сеть, и гнедой скакун, поднимая облака пыли, потащил его за собой. Последнее, что услышали члены общины, к этому моменту практически в одиночестве оставшиеся на площади, были слова: «Сегодня меня взяли, но завтра они узнают, что такое народ».
Иуда, пораженный самоотверженностью и героизмом Бараббы, был потрясён всем увиденным. Он и раньше видел аресты и расправу легионеров над бунтовщиками. И понимал, что такой открытый бунт обречён: римляне сметут их за день. Но сегодня он видел поверженного, но не сломленного героя. И именно этот несломленный героизм и смутил Иуду. «Ведь если даже такие, как Барабба, не могут победить, значит, надо действовать иначе. Значит мое решение верное – я должен любой ценой явить Иерусалиму чудо, которое очистит Вечный город от скверны».

***
Все произошедшее утром на рыночной площади казалось никак не потревожило только одного человека – Иешуа. Плотно окруженный своими учениками, он бесстрастно взирал на окружающее, лишь иногда укоризненно качал головой и повторял: «Насилием не победить насилие». Когда площадь опустела, Учитель отправился в Храм, где, прослышав о его намерении прочитать проповедь, собралась огромная толпа. Были там и самые мудрые из фарисеев и книжников, готовившиеся разоблачить лжепророка.
Там же, в башне над Притвором – входной частью Храма, расположились Ханан и Каиафа, которые через специальные окна могли наблюдать за тем, что происходит во дворах Храма и в самом Святилище, оставаясь при этом незаметными для людей внизу. Заприметив в толпе Иуду, кого-то разыскивающего глазами, послали они за ним одного из своих слуг.
Тем временем, Иешуа, находящегося в притворе Соломоновом, окружили правоверные иудеи и фарисеи, которые спрашивали его: «Мессия ли он?». В ответ на их настойчивые вопросы Учитель наконец тихо произнёс: «Я и Отец — одно». Ответ вызвал гнев собравшихся. Толпа зашумела и схватили камни, чтобы побить еретика. Но казалось Иешуа совершенно не был напуган гневом толпы. Не обращая внимания на шум, продолжил он:
– Есть одна притча, подходящая к случаю. Было у одного человека два сына. Он подошёл к первому и сказал: «Сын! Пойди сегодня работай в винограднике моём». Тот ответил: «Не хочу», — но потом раскаялся и пошёл. Затем отец обратился ко второму сыну с той же просьбой. Тот ответил: «Иду, государь», — но так и не пошёл. Так скажите мне, который из двух исполнил волю отца?
– Первый, – раздались негромкие голоса из вдруг притихшей толпы.
– Вот и сейчас мытари и блудницы вперёд вас идут в Царство Божие. Потому как пришёл к вам Иоанн путём праведности, и вы не поверили ему, а мытари и блудницы поверили ему. Вы упорствуете в своем невежестве, и не раскаялись после, чтобы поверить ему, как и сейчас не верите мне.
– Вера требует подтверждения, – выкрикнул один из фарисеев.
– Один человек, собираясь в путешествие, призвал своих рабов и дал каждому определённое количество серебряных талантов, ¬– словно бы не обращая внимания на выкрик, продолжил Иешуа, – Дал одному пять, другому два, третьему один, каждому по его способностям. Он поручил им пустить эти средства в дело. Вернувшись, господин потребовал отчёта. Те, кто вложил деньги и получил прибыль, были вознаграждены. А раб, которому достался один талант, сказал: «Господин, я зная, что ты человек жестокий, убоявшись, пошёл и скрыл свой талант в земле. Вот он – невредимый». Хозяин ответил: «Надлежало тебе отдать серебро моё торгующим», поделиться полученным даром с другими. В итоге господин отнял талант у ленивого раба и сказал: «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у не имеющего отнимется даже то, что он имеет». Так и вы, упорствуя в вашем неверии, рискуете лишиться даже того, что имеете сейчас.
Собравшиеся вокруг вдруг стали слушать Учителя, затаив дыхание. Он не ругался с ними, не спорил, не нападал, он просто рассказывал им простые и понятные притчи, заставлявшие задуматься.
– Если ты Мессия, как мы поймем, что, уверовав в тебя сейчас, мы попадём в Царство небесное? Почему мы должны получить доказательства этого?
Иешуа улыбнулся, чуть заметно. Свет его зелёных глаз будто проникал в душу каждого слушающего его.
– Вы напомнили мне сейчас десять дев, ожидающих жениха. Пять из них были мудрыми: они взяли с собой светильники и заранее запаслись маслом. Остальные, неразумные, светильников взяли, а маслом не запаслись. Жених задержался в пути, и девы задремали. В полночь пришёл жених. Неразумные девы увидели, что их светильники погасли, и попросили масла у мудрых. Те ответили: «Чтобы не случилось недостатка и у нас, и у вас, пойдите лучше и купите масла». Пока неразумные ходили за маслом, мудрые вошли с женихом на брачный пир, а двери затворились. После пришли и прочие девы, но хозяин не пустил их, сказав: «Истинно говорю: не знаю вас!». Вот так и Царство Небесное ждет только тех, кто готов войти в него сегодня.
– Разве недостаточно хорошо служили мы Богу нашему, чтобы быть принятым в чертоги его? Почему мы должны принять ещё и сына его?
– Так же отвечу вам притчей: Один человек посадил виноградник, обнёс его оградой, построил башню и отдал его виноградарям, а сам отлучился. Когда приблизилось время плодов, он послал слуг взять плоды – но виноградари избили их. Он посылал слуг ещё несколько раз – с ними поступали так же. В конце хозяин послал своего сына, сказав: «Постыдятся сына моего». Но виноградари, увидев сына, рассудили: «Это наследник; пойдём, убьём его, и наследство его будет наше». Они схватили сына и убили. Скажите мне, что должен сделать хозяин с этими виноградарями?
– Злодеев предать злой смерти. «Око за око, зуб за зуб» – так учили наши отцы! – отвечали слушатели, – А виноградник отдать другим виноградарям, которые будут отдавать ему плоды в положенное время.
– Задумайтесь, а не символизирует ли виноградник народ Израиля, которому Бог вверил заботу о духовном «плодоношении»? Слуги, которых посылал хозяин, — это пророки, призывавшие народ к покаянию и добрым делам. Злые виноградари — это духовные вожди, которые отвергали и даже убивали посланников Бога. Убив в итоге сына хозяина, как и вы хотели убить поначалу и меня. Должен ли Бог отвернуться от недостойных, отнять виноградник у них, и передать его тем, кто будет приносить истинные плоды?
Замолчали, задумавшись слушатели, и только один из фарисеев, старец Никодим сказал:
– Равви! Я верю, что ты Учитель, пришедший от Бога. Ибо таких чудес, какие ты творишь, никто не может творить, если не будет с ним Бог. Таких речей, которые ты говоришь, никто не говорил, потому что устами твоими сам Бог говорит с народом Израиля.
Улыбнулся Учитель. И заулыбались все, окружающие его в этом храме. Только на лицах первосвященников, укрывшихся в башне над Притвором, не промелькнуло ни лучика улыбки. Напротив, лица их пылали гневом и решительностью, с нетерпением следили они за тем, как сквозь толпу пробирался к Иуде, слуга. Они утвердились в своём решении – Мессия им не нужен. Он должен умереть. И Иуда поможет в этом!
А Иешуа тем временем поднял голову, глядя прямо на бойницы башни над Притвором.
– Последняя притча-пророчество, которое я хочу, чтоб услышали все находящиеся в этом Храме – и слышащие и отрицающие, и уверовавшие и сомневающиеся – это Притча о Страшном суде…. Когда вернётся Сын Человеческий во славе Своей и все святые Ангелы с Ним, тогда сядет он на престоле славы Своей, и соберутся пред Ним все народы. И отделит одних от других, как пастырь отделяет овец от козлов. И поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую. Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: «Придите, благословенные Отца моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира. Ибо алкал я, и вы дали мне есть. Жаждал, и вы напоили меня. Был странником, и вы приняли меня. Был наг, и вы одели меня. Был болен, и вы посетили меня. В темнице был, и вы пришли ко мне. И если вы сделали это одному из братьев моих меньших, то сделали это мне. И скажет тем, которые по левую сторону: «Идите от Меня, проклятые, в Огонь вечный!». И пойдут они в муку вечную, а праведники в жизнь вечную.
И чем дальше говорил Иешуа, тем громче и решительней звучал его голос, тем напряжённей становились лица слушателей, тем больше искажала гримаса ненависти лица первосвященников. Замолчал Учитель, и в сопровождении учеников покинул Храм.
Ушёл и Иуда, задумчиво выслушав на выходе из храма то, что шепнул ему слуга первосвященников. Его, как и всех, впечатлили притчи Учителя, но он по прежнему не верил в Силу слова.

***
Утро следующего дня было наполнено приятными хлопотами к предстоящей Пасхе. В доме Симона, прокажённого, женщины из общины Иешуа и женщины, примкнувшие к ним в ходе событий последних дней, наводили порядок и готовились к празднику. Мыли окна, чтобы на Пасху солнце ярче осветило дом, стирали и проглаживали праздничный текстиль – скатерти, салфетки, полотенца. Выносили мусор, убирали лишние вещи, чтобы дом дышал праздником. Перемыли посуду, до блеска натёрли лампадки, украсили дом цветами. По иудейской традиции, нашли и уничтожили всё квасное – хлеб, тесто, даже крошки.
С утра позавтракав плодами и вчерашним хлебом, ученики собрались вокруг Учителя. Иешуа начал проповедь, рассказывая о смысле Пасхи и Исходе из Египта. Рассказал о десяти казнях египетских, когда Бог насылал на Египет одно бедствие за другим: превратил воды Нила в кровь, послал жаб, мошек, мух и саранчу, устроил мор скота и язвы, побил урожай градом, опустил тьму на города Египетские, и, наконец, поразил смертью первенцев в египетских семьях. В ночь исхода Бог повелел каждой еврейской семье заколоть годовалого агнца, помазать его кровью косяки и притолоку двери, а затем съесть мясо с горькими травами и пресным хлебом. Этот должно было уберечь еврейские дома от десятой казни. Именно этот день празднуется, как день Пасхи….
В тот момент, когда Иешуа уже заканчивал свою проповедь, Мария, сестра воскрешённого Лазаря, распустив волосы, вылила на голову Иисуса драгоценное миро.
– Что ты делаешь, женщина, – закричал Пётр, другие ученики так же недовольно зароптали, – Зачем ты тратишь без меры дорогие благовония? Неужели не знаешь ты, что используется оно для погребения покойников?
Улыбнулся Иешуа.
– Напрасна твоя горячность, Пётр. Нельзя ругать женщину за то, что она видит дальше, чем многие из вас. Нельзя ругать ее за то, что он готова безвозмездно отдать последнее Господу своему. Знайте же, что через два дня накануне Пасхи, Сын Человеческий предан будет на распятие, и миро было вылито, чтобы приготовить меня к погребению.
– Что говоришь ты, Учитель? – горячо возразил Пётр, – Кто может поднять руку на тебя? Кто в дни, когда уже идёт подготовка к Пасхе, захочет вызвать волнение в Святом городе?
– Я предвижу свою судьбу. Именно день Пасхи призван стать Днем моего величия. Первосвященники хотят публично унизить меня перед лицом собравшихся на праздник, они думают, что контролируют ситуацию. Но на самом деле, они лишь исполняют предсказанное.
– Мы должны спасти тебя, Учитель, – раздались голоса с разных сторон, – Давай сегодня же покинем Иудею и отправимся обратно в Галилею, где будет безопасно!
– Нельзя изменить судьбу. Миро уже вылито на мою голову. Идите и готовьтесь к празднику. Ничего не бойтесь. Каждому из нас пришло время выполнить своё предназначение.

***
На склоне горы Сион, ближе к её вершине, находились два величественных каменных дома с общим внутренним двором. Массивные колонны с декоративными капителями, поддерживали своды каждого из них. Мозаичные полы, купель с прозрачно-голубой водой, многочисленные растения и мраморные скамьи украшали двор. Дома эти принадлежали первосвященникам Ханану и Каиафе, и здесь, во внутреннем дворе собирался на свои самые важные тайные советы Синедрион.
Вот и сегодня самые важные, самые приближенные старейшины решали судьбу Мессии. В нетерпении переходя от одной группы к другой, о чем-то негромко переговаривался с присутствующими Каиафа. Ханан, расположившись на мягких подушках ближайшей к купели мраморной скамьи, погрузился в полудрему в ожидании. Все ждали только одного человека, способного помочь им разрешить возникшую неприятность.
Иуда, сославшись на необходимость хозяйственных закупок перед праздником, решительно отказавшись от помощи других учеников, смог добраться до дома первосвященников только ближе к полудню. Каиафа встречал его сразу у входа во двор. Быстро взяв Иуду под руку, он сопроводил его к Ханану, Тот величественным жестом предложил мужчине присесть рядом с ним, но Иуда отказался от милости, оставшись стоять, согнувшись в почтительном полупоклоне. Находящиеся во дворе дома, замерли в молчании, напрягая слух, чтоб не пропустить ни одного слова из разговора первосвященников с предателем.
– Итак, ты пришел сюда, потому что готов указать нам на место, где мы сможем найти твоего Учителя, – чуть, помедлив, словно оценивая Иуду, начал Ханан.
– Он сейчас в Вифании, в доме Симона-прокаженного. Вы без труда сможете найти его там.
– С ним ли сейчас его ученики?
– Да все они тоже там. И вокруг дома собрались паломники, в ожидании проповеди и очередных чудес.
– Это плохо. Нам надо арестовать Иешуа тайно, чтобы не вызвать народного возмущения. Пленение должно пройти тихо и удобно. Но у нас осталось мало времени, чтоб сделать это не в праздник.
– Тогда может после праздника, когда большинство паломников разойдется?
– Он обязательно совершит что-нибудь во время праздника, чтобы народ уверовал в его высшее предназначение, и тогда мы точно не сможем даже приблизится к нему.
– Может мне вечером выманить его для беседы из дома?
– Сделаем проще. Убеди его совершить предпраздничный ужин в Сионской горнице недалеко от Гефсиманского сада, у подножия Елеонской горы. Там на верхнем этаже дома есть прекрасная трапезная, где поместятся все члены вашей общины. Из окон этой трапезной нет обзора на сад, а мы тайно разместим в саду стражу. Ночью тебе останется лишь вывести Иешуа под любым предлогом из дома, и солдаты смогут тихо, незаметно для других арестовать его.
– Звучит убедительно. А что до других учеников? Что будет со мной?
– Нам нужен только он. Когда окружающие поймут, что он не Мессия, а лжец, ученики сами отвернуться от него. А ты будешь вознаграждён. Ты можешь сам назвать цену своей преданности.
– Своего предательства…, – Иуда задумался, оценивая сказанное первосвященником. В нем ещё жила искра сомнения, но узел нетерпения, жажда великого чуда и последующего за этим падения Рима душил последние доводы против, – Не так давно я лишился тридцати сикелей, помогая Учителю. Я думаю – эта сумма будет достаточной наградой за моё деяние.
– Совсем не скромная сумма! – удивился, стоящий рядом, Каиафа, – за эту сумму можно купить раба!
Ханан жестом остановил тестя:
– Сумма не маленькая, но я думаю, услуга стоит того. Да будет так. Ступай, и сделай все как я сказал. Каиафа, выдай ему деньги!
– А если он обманет?
– Не обманет, – усмехнулся Ханан, – Я вижу, что он полон решимости отдать Учителя нам. Вижу, как горят его глаза. Не знаю уж, что руководит его поступками. Точно не алчность. Поэтому он не обманет.
Каиафа отсчитал Иуде тридцать серебряных монет, и еще раз проговорив условия сделки, выпроводил его со двора.

***
Дальнейшие события вечера прошли для Иуды, как в тумане. Вернувшись в дом Симона с корзиной фруктов, позволенных в этот скоромный день традицией, он рассказал Учителю, что нашел прекрасное место для проведения предпраздничного ужина. Просторный дом, неподалеку от Храма, рядом с живописным садом. И главное – там не будет надоедливых паломников. И община сможет провести этот ужин в тесном, «семейном» кругу. Улыбнувшись и ничего не сказав в ответ, Учитель отправил двух своих учеников – Петра и Иоанна посмотреть предложенное Иудой место. Уже через пару часов товарищи вернулись, восторженно живописуя все прелести выбранного места. Решили переночевать здесь, а поутру отправиться в Сионскую горницу.
Весь вечер проповедовал Иешуа собравшимся у дома паломникам. Многие из учеников его так же вели беседы со страждущими, объясняя принципы их Веры, и пересказывая истории о чудесах, творимых Учителем. Женщины, возглавляемые Магдалиной, раскаявшейся блудницей, помогали больным, омывая раны и меняя повязки на них. Еще несколько женщин под присмотром Марии, матери Иешуа, стирали бельё пришедших издалека, готовя их к предстоящему празднику. Кто-то готовил, кто-то собирал цветы для украшения трапезной. Несколько исцелённых незамедлительно отправились в разные стороны земли Израильской, чтобы рассказать о новом Мессии. Только Иуда хмуро сидел в тени осины, стоящей во дворе, раздумывая о предстоящем. Он понимал, что задуманное им, по любым человеческим меркам является предательством. И по-человечески он испытывал сильнейшие угрызения совести. Но в нем так же жила вера в высшее предназначение любимого Учителя, в то, что ничего плохого не может случится с обладающим такой мощной Силой человеком, что арест заставит Иешуа перейти от слов к делу. Наконец-то явит он чудо и рухнет ненавистный Рим…!
Тень от осины становилась все длинней и длинней, пока полностью не пропала, растворившись в темноте ночи. А Иуда всё сидел и сидел под деревом, не обращая внимания на призывы товарищей присоединиться к их скромной трапезе. Наконец ночь и вовсе накрыла дом, где безмятежно спали члены общины, чему-то улыбаясь во сне.

***
С утра покинув дом Симона, и поблагодарив его за гостеприимство, Иешуа с учениками отправился в Иерусалим к подножию Елеонской горы, где в Сионской горнице уже готовили помещение к трапезе Пётр и Иоанн.
Ближе к вечеру накрыли длинный стол и лавки у стола ткаными полотнами, украсили собранными женщинами цветами и разложили на чистых седерных тарелках нехитрые угощения пасхальной трапезы – мацу, жареную голень ягнёнка, сваренные вкрутую яйца; горькие травы: хрен, эндивий и кресс салат; отварные петрушку, сельдерей и лук. Не забыли о солёной воде и тёртом хрене. Пасхальная Агада – сборник текстов и молитв, лежала на центральном месте, предназначенном для Учителя. В доме пахло харосетом - женщина в углу растирала яблоки, финики и орехи, добавляя корицу и вино. Кувшины с вином так же стояли на столе, ожидая своего особого ритуала.
Перед трапезой Иешуа снял верхнюю одежду, препоясался полотенцем и начал омывать ноги ученикам.
– Что ты делаешь, Учитель? – воскликнул Пётр, отказываясь от омовения, – Тебе ли умывать мои ноги? Разве это не дело слуг?
– Всё, что я делаю теперь, тебе не ведомо, – отвечал Иешуа, – Обязательно уразумеешь после.
– Но разве в таком случае не следует омыть и руки, и голову наши?
– Омытому ранее, достаточно только ноги омыть после долгого пути, потому что чист он весь. Так же и вы чисты, – и, посмотрев на Иуду, добавил, – Чисты, но не все.
Многие из учеников, последовав примеру Учителя, так же стали омывать ноги присутствующим. Иешуа весело поглядывал на ретивых учеников, зная, что, слепо следуя его примеру, не понимают они истинный смысл происходящего. «Ничего, придет время, поймете и вы. Сейчас главное – это ваше усердие в постижении Веры» – улыбаясь, думал он.

***
С заходом солнца приступили к трапезе. Иешуа зачитал отрывок из Агады, после чего присутствующие выпили по первому бокалу вина в память о выводе Моисеем иудеев из земель Египетских. Ели отварные овощи и яйца, обмакивая их в солёную воду. Снова зачитал Учитель Агаду. Выпили за избавление от рабства колен Израилевых. Потихоньку разговорились, вспоминая события Исхода и обсуждая события последних дней. Снова читали Агаду, ели горькие травы и пили бокал вина за чудесное спасение от погони, настигшей на берегах Красного моря, когда раздвинул Господь воды и прошли только соратники Моисея, а войско фараона погибло в пучине вод. И наконец, когда уже вкусили мясо ягненка и выпили бокал за благодатную землю Палестины, принявшую беглецов, должны были налить пятый бокал вина, бокал надежды и ожидания, предназначенный пророку Илие. Как символ ожидания открыли дверь в трапезную. Тогда взял Иешуа мацу, преломил ее и благословив, говорил:
– Примите и ешьте, отныне это символ Тела моего.
Затем, взял чашу с вином, сказал:
– Пейте из неё все, отныне это символ Крови моей, за многих изливаемую во оставление грехов. Я же отныне не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего.
Обеспокоились ученики. Один из них, сидевший рядом с Учителем Иоанн, спросил:
– Не о смерти ли своей снова говоришь ты?
– Так и есть. Уже скоро гибель моя, и один из пирующих сегодня со мной за одним столом, предаст меня.
Зашумели ученики, каждый из них опечалился и спросил его: «Не я ли, Учитель?». И ответил Иешуа:
– Тот, кому я, обмакнув кусок хлеба, подам – тот предатель, – И, обмакнув мацу в вино, подал его Иуде. И продолжил, увидев, что не испугался тот, а принял кусок, – Что делаешь, делай скорее.
Остальные ученики, скорее всего не поняли, о чем говорит Учитель. Иуда же, отложив мацу в сторону, тихо вышел из трапезной.
Задумчиво смотрел Иешуа вслед Иуде. Дав ему часть Тела и Крови своей, надеялся он, что ещё успеет одуматься предатель. Но для Иуды этот жест был лишь ритуалом, направленным на неокрепшие умы его учеников. Поняв, что Учитель принимает свою судьбу, еще больше уверовал он в свое предназначение, ждал от Учителя чуда, которое приведет к разгрому ненавистных когорт Римлян!
Иешуа же помолчав, словно почувствовал общее настроение и тихо произнёс:
– Пришло время дать вам заповедь новую… «Да любите друг друга, как Я возлюбил вас». Только по вашей любви узнают все, что вы мои настоящие ученики. Всем вам придется пройти через испытания после моей гибели. Кто-то даже отречется от меня….
– Как может быть такое, Учитель?! – вдруг перебил его Пётр, – Даже если многие отрекутся от тебя, мы никогда не сможем сделать это!
Улыбнулся Иешуа и ответил, глядя прямо в глаза ученику:
– Знаю я, что уже в эту ночь, прежде чем пропоет петух, ты трижды отречёшься от меня и скажешь, что не знаком со мной. Каждый из вас пройдет через испытание Веры своей. А сейчас я должен покинуть вас, чтоб свершилось предназначенное.
– Учитель, куда ты идёшь? – горячо вопрошал Пётр, – Могу ли пойти вместе с тобой сейчас? Ты ошибаешься – я никогда не отрекусь от тебя. Я душу мою положу за тебя!
– Душу свою за меня положишь? Знаю. Но прежде, этой ночью ты отречёшься от Меня трижды. И только потом пойдешь вслед за мной. Не грустите обо мне, ибо скоро Отец Небесный пошлёт вам утешителя – Духа истины, который будет с вами вовек. Этот Дух научит вас всему, напомнит слова мои и наставит на всякую истину.  Много трудностей ждет вас на пути Веры, придется столкнуться вам с гонениями и враждебностью мира. Но уже очень скоро увидите меня снова, – еще раз грустно улыбнулся, заглянув своими струящими свет зелёными глазами в душу каждому, и вышел в сад.

***
Когда Иешуа покинул трапезную некоторые из учеников, ослушавшись наказа, тайно последовали за ним. Пётр, Иоанн, Симеон и Андрей, Фома и Иаков, а также Магдалина не смогли оставить своего Учителя одного во враждебном, как им стало казаться, городе.
Видели они, как остановившись на небольшом пригорке посередине сада, молился Иешуа, обращаясь к Отцу Небесному. Молится он за учеников, прося направить их на путь истинный. Молился за верующих в него, просил, чтоб были они едины, как един он с Отцом своим Небесным. Молил, чтоб жили они в мире и не нуждались ни в чем. И чтобы миновали их несчастья и с честью выдерживали они испытания, выпадающие на долю их. И чтоб слава Отца Небесного была в них.
Последнее, о чем попросил Учитель, было: «Отче Мой! Если возможно, да минует Меня чаша сия…».

***
В этот же момент среди деревьев показались вооруженные стражники, освещающие себе путь факелами. Впереди шел Иуда. В этот момент он был особенно мрачен, но весь его облик выражал уверенность в своей правоте. Он ждал, что прямо сейчас произойдёт перелом. Что стражники не смогут арестовать Учителя, и падут пленяющие его. Подойдя к Иешуа, Иуда поцеловал его, тем самым указав стражникам на того, за кем они пришли.
– Ты предаешь меня целованием своим? – улыбнулся Учитель, – Но я не чувствую в твоем поцелуе злого умысла. Ты – заблудший фанатик, который замкнулся в собственном мире и не может принять Нового. Ты будешь проклят моими последователями, но знай, что в своей безмерной любви я готов простить даже тебя…
И сразу стражники набросились на Иешуа, избивая и связывая ему руки. Из-за деревьев выбежали ученики, горящие желанием освободить Учителя. Пётр размахивал своим вечным спутником – рыбацкой махайрайей. Несколько стражников преградили им путь. Петр взмахнул мечом и у одного из стражников потекла кровь из уха. Солдаты тут же повалили Петра на землю и были готовы растерзать его за такую дерзость, когда из темноты донесся тихий голос:
– Оставьте этого несчастного. Нам нужен только Иешуа.
Из темноты, закутанный в чёрный плащ вышел человек. Судя по тому, как послушались его стражники был он их командиром, хилиархом, закованным в такие же, как и его плащ, чёрные доспехи. В довершение ко всему, был он чёрен лицом, так как был выходцем из далеких Мавританских земель.
– Прекратите избивать арестованного и оставьте в покое этот сброд! С каждым из них мы разберемся позже. Вы – лучшие воины Пилата, а не базарные разбойники. Никто еще не смог укрыться от праведного суда прокуратора!
Солдаты увели Иешуа из сада, и большая часть учеников его отправилась следом. Некоторые из членов общины, благоразумно решили вернуться домой, к семьям. И только двое – Иуда и Пётр, невидимые друг для друга, остались в саду, обдумывая каждый произошедшее с ними.
Когда солдаты выбили из рук Петра махайрайю и начали избивать его, повалив не землю, вся его уверенность и фанатичная преданность куда-то пропала. Сейчас он боялся только за свою жизнь, и стыдился своей трусости. «Я должен преодолеть чувство страха и сделать все для освобождения Учителя!» – решил он, и, нащупав в траве выбитую из рук махайрайю, снова спрятал её под одежду, поплотнее закутался в тёмное покрывало, скрыв свое лицо, и двинулся следом за остальными учениками.
Задумчиво стоял, глядя вслед процессии и Иуда. Увидев, как вяжут Иешуа, как уводят его, и никто и ничто не спасает Учителя, усомнился он в правильности выбранной им тактики. Осознал, что не смог добиться желаемого, и сломал не систему, а человека, которого любил. Горячими углями жгли через одежду серебряники в его карманах, горькие слёзы сами катились из глаз его. Сейчас он хотел только одного – вернуться в тот день, когда смалодушничал, решив предать Учителя. Вернуться, чтобы твёрдо сказать «нет» хитрому лису Каиафе, чтобы предупредить Иешуа о готовящемся аресте. Но уже горело всё тело его ощущением стыда за содеянное, выжигала душу мысль о невозможности что-то вернуть и исправить. Зажав уши руками, чтоб не слышать, начавшие звучать в его голове, обвинительные голоса, бросился он следом за остальными учениками, полный решимости швырнуть в лицо первосвященникам их кровавые деньги и освободить Учителя…!

***
Камера в подвале дома первосвященников, в которой содержались бунтовщики, напоминала глубокий колодец. Лишь слуховое окно, высоко в потолке темницы, через которое стража могла наблюдать за заключенными, пропускало тусклый лунный свет. Четверо узников, готовящихся к суду должны были провести ночь в этом сыром каменном мешке, прикованные массивными ржавыми цепями, каждый в своем углу, на клочке соломы, без еды и воды, без малейшей надежды на то, что эта ночь не последняя в их жизни.
Из четверых заключенных спал только Дисмас. Он давно смирился с неизбежностью наказания, не оправдывал себя, ему не за что было проклинать этот мир. «Мы осуждены справедливо» - шептал он во сне. Усталый человек, который всю жизнь скользил по лезвию ножа, сейчас, в последние минуты своей жизни, просто хотел покоя. «То, что я сделал, заслуживает наказания. И вот оно пришло».
Бывший товарищ его Гестас, напротив не мог успокоится и бормотал проклятья в адрес тех, кто узнал его на базарной площади, тех, кто пленил его, и пообещав снисхождение за выдачу Дисмаса, обманул и обрёк на смерть и страдания. Он не искал оправданий своему предательству, не хотел признавать вину за всё то зло, которое он сделал другим. «Заведенный порядок заставил меня стать разбойником, я мог бы быть отличным плотником или скотоводом, мог бы стать торговцем или пахарем, но проклятая нищета, в которой я родился не оставила мне выбора. Я был вынужден добывать себе пропитание таким способом, и на этом пути совершил множество ошибок. Я не смогу уже их исправить. Но и умирать, я не хочу. Мне страшно умирать!».
Не спал и Барабба. Будучи человеком действия, он даже в тюрьме оставался политиком. «Мне нужен ещё один шанс для того, чтобы я мог продолжить свою борьбу». Ржавым гвоздём, который нашел он в соломе, чертил на стене по памяти схему двора первосвященников, по которому вели его в темницу. Здесь главные ворота, здесь постоянно стоят два стражника, здесь дверь в помещение, где стража отдыхает, здесь небольшая дверь в хозяйственную пристройку, куда входили с корзинами со снедью – возможно через это помещение сможет он совершить побег….
Иешуа не роптал, не думал о несправедливости рока, он принимал свою судьбу и теперь просто молился. Молился о спасении своих учеников, тех, кто терпеливо ждал его перед входом во двор первосвященников, и тех, кто малодушно покинул его. Молился обо всем народе Израилевом, ради которого он Мессией пришел в этот мир. Молился он и о прощении Иуды, по слепоте своей предавшего его. Просил у Отца своего небесного стойкости для Петра, который ожидал его, не понимая пока через какое испытание предстоит ему пройти. Молился о лучшей доле для разбойников, разделивших с ним последние часы. Молился о прощении гонителей его….
– Что ты там бормочешь?! – неожиданно зло крикнул Иешуа Гестас.
Взглянул не него Иешуа своим ласковым укоризненным взглядом, и как будто не было мрака ночи. Будто две теплых ласковых руки обняли разбойника, и устыдился он вспышки гнева своего. Замолчал в своем углу, раздумывая, о том, что может и правду говорят люди, и человек этот новый Мессия, несущий новую Веру и свободу всему народу Израильскому? И может есть еще надежда на чудо избавления от уготованного ему удела?
Задумался и Барабба, ставший невольным свидетелем этой сцены. Вдруг перестав чертить план своего побега, нарисовал на стене фигурку молящегося человека, подписав ее «Иешуа, Спаситель».

***
У входа во двор первосвященников тем временем собралось многое число народа, прослышавшее о пленении того, кого признавали они за нового Мессию. Были здесь и ученики, с ужасом ожидавшие разрешения происходящего с их Учителем, и вчерашние исцеленные, полные решимости свидетельствовать в пользу Иешуа, и раскаявшиеся грешники, и постигшие мудрость Книжники… Были и просто праздные зеваки, не преминувшие случаем поучаствовать в чём-то необычном. Были здесь и стражники. Много стражников. Часть из них, переодетые в костюмы простолюдинов сновали между присутствующими, прислушиваясь к разговорам и выявляя неблагонадёжных. Пётр, закутанный в тёмное покрывало, тоже был здесь. Когда он входил на площадь перед домом первосвященников, подошла к нему служанка, несущая корзину с едой во двор первосвященников, и решив, что узнала его, спросила:
— Мне кажется, ты один из учеников этого человека. Скажи, правда ли он Мессия, о котором говорят все вокруг.
— Не знаю, о чем ты говоришь, — буркнул Пётр, отворачиваясь. — Я, такой же как все, любопытствующие, решившие узнать истину.
 И отошла от него служанка, в изумлении пожимая плечами, так как была она абсолютно точно уверена, что видела Петра среди учеников на базарной площади. Спустя какое-то время та же служанка увидела его у костра, разговаривающего с другими учениками и сказала окружающим: «Мне кажется, все-таки именно этот человек был с тем, кого все называют Мессия». Пётр уже более решительно, поклявшись, отрицал знакомство: «Не знаю я человека сего».
Всего на мгновение пламя костра осветило лицо Петра, скрытого тёмной накидкой, и один из стражников первосвященника, родственник того, кого ранил Пётр в Гефсиманском саду, сказал: «Я точно уверен, что это человек был с Иешуа в саду и ранил моего брата!» И тогда Петр, уже не просто отрицая, начал клясться и божиться, отрицая свое знакомство с Учителем….
Где-то в городе запел петух.
В этот самый момент, почувствовал Пётр взгляд Учителя, пронизывающий стены темницы. Этот взгляд, полный не осуждения, а скорби, пробудил в Петре осознание содеянного. Вспомнив слова Иешуа, сказанные накануне, вышел он со двора и горько заплакал. Рассмеялись над ним, сидящие у костра, и почувствовал вдруг Петр такое невыносимое одиночество, что захотел немедленно исчезнуть, растаять в воздухе, подобно тому, как таял дым костра в ночной темноте. И почувствовал он, как твердеет, словно камень сердце его. И решил, что больше никогда уже не сможет предать Учителя своего и весь остаток жизни своей отдаст на то, чтоб нести по миру Веру его, даря нуждающимся Любовь его. «Мне нужно стать опорой, даже если я падал. Стать краеугольным камнем, на котором будет стоять Храм Веры его!». Отбросил ставшую вдруг ненужной махайрайю, оттер слезы с лица своего и пошел обратно к ученикам, чтоб сплотиться перед лицом неминуемой беды.

***
Ещё не настало утро во дворе первосвященников, но с первым криком петуха уже кипела на нем жизнь.
Не спал Ханан. Думал о заключенном в темнице сыне своём. С другими разбойниками было проще – сами они обрекли себя на расправу. Сына же было жалко. Вспомнил Ханан как в детстве, прибегал к нему Барабба, хвастаясь смастерённым своими руками луком, жаловался на синяки и ссадины, полученные в стычках с мальчишками, как учил его читать Ханан, и как жадно расспрашивал сын о том, как устроен мир. Вспомнил и ту злосчастную ссору, когда в ответ на обвинение его сыном в помощи оккупационному римскому режиму, в сердцах прогнал его. Как оказалось, навсегда.
Думал первосвященник и об Иешуа, который не был разбойником, и никому не причинил зла. Но был он опаснее всех остальных вместе взятых, потому что нёс слово правды. Той правды, которую тщательно скрывали от израильтян служители Храма. Новая Вера Иешуа могла стать Верой бедняков. Тех, кто составлял большинство и в сторонах Израиля, да и везде в мире. И тогда придет конец неограниченной власти Синедриона и лично его Хананы благополучию….
От размышлений его отвлек прокураторский хилиарх, вошедший в покои одновременно с зятем.
– Отче, там внизу человек, который выдал нам бунтовщика. Говорит, что у него к Вам срочное дело.
– Впустите, – милостиво разрешил первосвященник, – Что ему надо? – уже обращаясь к Каиафе, – решил попросить добавки к своей награде? Или хочет спастись от гнева других учеников? В любом случае, выслушаем. Заодно узнаем, что говорят об аресте люди.
Иуда практически ворвался в покои первосвященника, отталкивая стражника, пытающего призвать его к большему почтению. Только хилиарх своей чёрной рукой смог остановить предателя на подобающем расстоянии от патриарха.
– Чего тебе, человек? – спросил Ханан.
– Я хочу аннулировать наш договор. Я принес обратно деньги, и прошу отпустить Иешуа. Обещаю, что смогу уговорить его тайно покинуть город, и уже больше никогда не возвращаться в Иерусалим.
Рассмеялись оба первосвященника. Они были готовы к любой просьбе Иуды, но только не к такой смехотворной. Они получили то, что хотели, и не было пути назад. Только чёрный воин оставался по прежнему серьезным, понимая, что готов взорваться ненавистью проситель и, чего доброго, наброситься на первосвященников. Просмеявшись, продолжил Ханан:
– Нет никакой возможности, и, тем более, желания что-то отменять. Иешуа – преступник, и понесёт наказание за свою ересь. А тебе советую поскорее убраться из города, пока не разнеслась молва о твоём предательстве.
– Я ошибся и хочу исправить свою ошибку! – горячо возразил Иуда.
– Ты поступил правильно, и получил заслуженную награду! Убирайся, пока я не приказал отправить и тебя в темницу, – Ханан резко встал со скамьи и замахнулся на Иуду тяжелым кедровым посохом с тонкой оковкой у основания и навершием в виде миндального цветка.
– Я больше не нуждаюсь в вашей награде! – выкрикнул Иуда зло и швырнул деньги в сторону первосвященников. Серебряные монеты со звоном раскатились по полу, – Народ узнает, кто истинные виновники ареста Учителя.
С этими словами Иуда оттолкнул руку хилиарха, продолжающего удерживать его, и, источая проклятья, выбежал из покоев.
– Прикажете убить его? – чёрный воин вопросительно посмотрел на первосвященников.
– Ни в коем случае. Он сам убил себя, когда согласился предать того, кого любил. Дай задание своим тайным шпионам, рассказать, как можно большему количеству народа, о предательстве Иуды. Пусть весь гнев людской обрушиться на него. И веди заключенного сначала ко мне, а потом на суд Синедриона. Всё должно пройти официально. Каиафа, собирай старейшин.

***
В темницу, где содержались узники, гремя доспехами и оружием зашли стражники. Было их количество может и излишнее для такой малочисленной группки заключенных, но хилиарх, ожидавший народных волнений и попытки освободить как минимум двоих из бунтовщиков, решил перестраховаться. Один из воинов нес кувшин и глиняную чашу. По приказу прокуратора следовало в последний раз напоить заключенных и препроводить в крепость Антония, где их ждало вынесение приговора.
Первым принял чашу, находящийся ближе всех к выходу, Барабба. Даже в тот момент, когда он жадно пил прохладную колодезную воду, он старался как можно сильней вытянуть свою шею, пытаясь рассмотреть через головы стражников, что твориться во дворе, и есть ли хоть малейшая возможность к побегу. Сделав два жадных быстрых глотка, Барабба выжидающе посмотрел на стражника, и затем тихо произнес:
– Мне нужно бежать. Подскажи мне сколько во дворе стражников, и где относительно выходы из темницы ворота. Помоги мне, и мы не забудем тебе этой помощи. Огромная сила готова подняться на бой. Она сметёт всех, кроме тебя…. Если ты, конечно, поможешь…
Стражник презрительно посмотрел на Бараббу, и удивленно качая головой перешел в угол, где, разбуженный шумом, Дисмас, спокойно ожидал своей очереди.
– Ты тоже надеешься, что тебя освободят? – с иронией спросил стражник Дисмаса.
– Нет, я знаю, что это мой последний день, Дисмас бережно поднес чашу к губам и медленно выпил, – Спасибо за это маленький знак милосердия. Вода очень хорошая.
Когда стражник предложил воду Гестасу, разбойник зло оттолкнул чашу.
– Зачем мне вода, если меня всё равно убьют?! Ваше бессмысленное одолжение не сможет искупить несправедливости, которую вы творите со мной!
– Зачем злиться на воду, которая даст тебе сил с честью встретить предназначенное судьбой? – Иешуа удивленно посмотрел на Гестаса, – Вода просто часть пути, а не повод для эмоций.
Свою чашу он принял без лишних слов и выпил воду до капли. Смягчился на время Гестас, пробормотав: «Ладно, дай и я выпью…», допил воду до конца, но потом все равно зло отшвырнул чашу, грязно выругавшись в адрес присутствующих.
– Заканчивайте водопой, – скомандовал чёрный хилиарх, – Больше болтают, чем пьют. Этого – наверх, к Ханану, – кивнул он головой в сторону Иешуа, – Остальных на суд к прокуратору.

***
Ханан в ожидании допроса, нервно расхаживал по покоям своего дома. Заметив кедровый посох, стоящий в углу, решил взять его, чтоб подчеркнуть свою важность, и теперь стоял, поглаживая резной узор на рукоятке. После того, как стало известно, что сын примкнул к бунтовщикам, он отошел от дел, и не был уже полноценной частью Синедриона, но постоянно контролировал своего зятя, боясь, что тот совершит ошибку, способную еще больше скомпрометировать его семью. Его частный неофициальный допрос был нужен для того, чтоб Каиафа выработал правильную тактику на суде Синедриона. Поэтому зять присутствовал тут же, укрывшись в тени глубокой ниши.
– Назовись! – надменно начал первосвященник, когда ввели заключенного.
– Меня зовут Иешуа, родом я из Назареи, что в Галилее. Люди называют меня Учителем…
– Учитель? – насмешливо переспросил Ханан, – Чему же смеешь ты учить, чего нет в наших свитках?
– Я учу тому, что в свитках. Но я учу простыми словами, рассказывая притчи о простых людях, и простые люди через эти притчи лучше понимают Бога, и ту Любовь, которую он заповедал им.
– Кощунство! Все, что заповедал Господь, начертано на Скрижалях Завета!
– Я не отрицаю учения наших Отцов, но я лишь хочу, чтобы к заповеданному Отцом небесным, добавилась заповедь «Возлюби ближнего своего», чтоб стало в мире меньше зла и несправедливости. Ведь человек, который любит другого человека, никогда не сможет причинить ему зло или поступить с ним несправедливо.
– Кто ты такой, чтоб вмешиваться в промысел Отца нашего Небесного?! Зачем ты пытаешься переписать Святые писания, разглагольствуя о любви? Ты хочешь обмануть меня, богохульник! – Ханан в нетерпении стукнул посохом о пол, – Ты создал тайное общество, в котором собрал все отребье земель Палестинских. При помощи хитроумных трюков, обманом внушил доверчивым простолюдинам, что ты – Мессия! И теперь тайно агитируя против существующей власти Рима и Синедриона, готовишь бунт!
– Я никогда не призывал к бунту. Я никогда не учил тайно! Я всегда учил в синагоге и в храме, где собираются Иудеи. Если ты хочешь узнать, о чем учил я, спроси слышавших, что говорил им. Любой мог пойти и послушать, поэтому нет нужды мне пересказывать всё человеку, который мне не верит, а лишь старается обличить меня в том, что я не совершал.
После этих слов один из слуг в доме Ханана, стоявший рядом, решив выслужиться перед хозяином, ударил Иешуа по щеке, воскликнул: «Как можешь ты так дерзко разговаривать с первосвященником?».
– Если Я сказал худо, покажи, что худо. А если хорошо, за что ты бьёшь меня? – спокойно ответил на это Учитель. Растерялся слуга и отошел от обвиняемого.
Исчерпал свои обвинения и Ханан. Не добившись от узника ничего, на чем можно было бы построить обвинение, отправил он Иешуа к зятю на суд Синедриона, где уже ждали Учителя старейшины и предварительно подготовленные надёжные лжесвидетели.

***
Присутствующие на Синедрионе были заранее предупреждены, что должны они вынести смертный приговор, который затем утвердит прокуратор. Ещё ночью начали готовить они людей, которые дали бы совпадающие ложные показания. И когда Иешуа предстал перед судом, стали повторять они вопросы, которые задавал ранее Ханан. Устало отвечал на них Иешуа, так как понимал всю суть происходящей несправедливости. Наконец вызвали первого свидетеля.
Торговец жертвенным скотом из «Двора язычников» с радостью согласился свидетельствовать против того, кто лишил его части прибыли в канун Пасхи.
– Скажи, тот ли это человек, который проповедовал после того, как выгнал всех торгующих с отведенных им мест? – спросил Каиафа.
– Совершенно точно – это тот человек!
– Что при этом говорил этот человек? Можешь ли ты повторить слово в слово то, что он говорил?
– Я хорошо запомнил его кощунственные слова! Говорил он, что может разрушить храм Божий и в три дня создать свой храм.
Гул возмущения прокатился по рядам старейшин.
– Так ли это, обвиняемый? Говорил ли ты что хочешь разрушить Храм Господа нашего?
– Никогда я не призывал разрушить Храма Отца моего. Говорил я: «Разрушьте храм сей, и я в три дня воздвигну его», имея в виду не здание, а своё тело. Я лишь повторял слова пророков, предсказавших мой Приход. О смерти и воскресении своей говорил я и ученикам своим.
– То есть ты пытался убедить всех что ты новый Мессия? Что не от людей смертных рождён ты в городе Назареи, в семье плотника, а отец твой – Господь наш Небесный?
Промолчал Учитель. Тогда воскликнул Каиафа громко, чтоб слышали все окружающие:
– Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, ты ли Христос, Сын Божий?
– В писании написано: «И вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных». Это ответ на твой вопрос, священник, – отвечал Иешуа.
– Богохульник! Человек не может быть Сыном Божьим! Никто не может воскреснуть из мёртвых! Каждым своим поступком, каждым словом попираешь ты основы Веры нашей. И даже сейчас, когда разоблачён ты и низложен, пытаешься продолжать врать и изворачиваться! Нужны ли нам ещё свидетели? Как вам кажется? – спросил Каиафа старейшин Синедриона, на что дружно ответили они:
– Не нужно никаких других доказательств. Повинен смерти за богохульство, за нарушение заповедей Моисея! Повинен в подстрекательстве к бунту против законов Рима!
С этой формулировкой и отправили Иешуа для утверждения приговора к римскому наместнику – прокуратору Понтию Пилату.

***
Прокуратор Иудеи и Самарии римский наместник, Понтий Пилат не любил Иерусалима. Его резиденция находилась в спокойной Кесарии, но в праздники он вынужден был приезжать в столицу, чтобы предотвратить возможные волнения. Кроме сбора налогов и поддержания порядка, в его функции входило вынесение смертных приговоров бунтовщикам. Синедрион, потерявший эту функцию с началом Римского протектората, с удовольствием перекладывал ответственность за смерть земляков на иноземца, и к каждому приезду прокуратора готовил очередную партию осуждённых на смерть.
Кроме чисто политических мотивов, была в этом еще и маленькая месть первосвященников за осквернение Святого города семь лет назад, когда римские войска внесли символы власти с изображениями императора. Массовое возмущение не привело тогда к бунту в Иерусалиме. Но тысячи иудеев пять дней стояли у резиденции Пилата в Кесарии, настойчиво требуя убрать знамёна. На шестой день Пилат собрал людей на площади и окружил их войсками. Он пригрозил расправой, если горожане не разойдутся по домам. В ответ толпа легла на землю. Старейшины заявили, что готовы умереть, но не допустят нарушения закона. Ошеломленный такой решимостью, прокуратор, был вынужден уступить: штандарты с изображениями убрали. С тех пор между Синедрионом и Пилатом существовала скрытая вражда – каждый старался насолить другому, при этом внешне изображая единство и уважение.
Разместивший свою столичную резиденцию в крепости Антония на северо-западном углу Храмовой горы, в строении напоминавшем большую башню, с четырьмя дополнительными башнями по углам, Пилат мог с легкостью контролировать весь город, не выходя из своего укрытия. Вот и сейчас, смотрел он на храмовую площадь, простирающую у подножья самой высокой юго-восточной башни, заполненную людьми. Смотрел и думал о договоре с Синедрионом, который ему пришлось заключить, чтоб построив акведук, еще меньше зависеть от ненавистного города.
Каиафа, как глава Синедриона сформулировал обвинения в богохульстве и призыве к бунту против человека, в котором многие признали нового Мессию. О скором приходе Мессии говорили ему и священники-ессеи, с которыми всё чаще общался прокуратор. И хотя обвиняемый не выглядел бунтовщиком, в одном первосвященники были правы – слишком горячие проповеди Иешуа могли вызвать волнения, и ему придется применить силу, что затронет многих. А прокуратор в своих политических играх предпочитал обходится малыми жертвами.
С утра он уже утвердил смертный приговор трём разбойникам, присланным к нему Синедрионом, и теперь с нетерпением ожидал развязки ситуации с последним из обвиняемых, чтобы, закончив с делами, предаться приятной истоме в расположенных прямо в крепости термах.
Внутреннее убранство крепости было устроено с потрясающей воображение дворцовой роскошью. Просторные покои, галереи, бани и даже казарменные помещения, напоминающие, скорее залы царского дворца, были соединены напрямую с галереями Храма. По ним вооруженные солдаты из гарнизона вели сейчас последнего подсудимого.
Прокуратор, закутавшись в шерстяной плащ, расположился в удобном дубовом кресле, украшенном лучшими римскими мастерами затейливой резьбой. Рядом с ним, охраняя покой, несли свой пост самые надежные и крепкие легионеры, во главе с верным чернокожим хилиархом.
Когда Иешуа предстал перед прокуратором, в рваной одежде, залитой кровью, со спутанными волосами на измождённом лице, Пилат понял, что быстро закрыть дело ему не удастся. Предстояло прежде всего самого себя убедить, что стоящий перед ним простолюдин – опасный мятежник.
– Рассказывай, Иешуа… Так ведь тебя зовут? ...В чем тебя обвиняют? – со вздохом, начал прокуратор.
– Ты прав, так меня называют люди. Меня обвиняют в том, чего я не совершал, но в чем очень хотят найти мою вину, те, кто привел сюда.
– Первосвященники говорят, что народ называет тебя Царём Иудейским. Признаёшь ли ты это? – прокуратор сразу решил перейти к самому важному пункту обвинения.
– Сам ты так считаешь, или другие вложили тебе в уста это слово?
– Я вижу человека, а не бунтовщика. Но я вижу и тех, кто требует твоей крови. Задам вопрос по-другому: ты хочешь власти?
– Власть, которую я несу, не требует крови.
– В этом и беда. Не ты, и не они, а я должен решать, прольется ли сегодня кровь.
– Решай по совести. Остальное – не в твоей власти.
– Совесть — роскошь, которую я не могу себе позволить. Но я запомню, что, по-твоему, я не имею над тобой власти, – прокуратора начал выводить из себя через чур спокойный тон Иешуа. Перед ним был не испуганный заключенный, а человек свято верящий в свою правоту.
– Итак, в последний раз, ты — Царь Иудейский? Скажи прямо. Не мне нужны слова, а тем, кто тебя привёл.
– Царство моё не от мира сего. Если бы оно было от мира, разве не был бы я окружен преданными слугами, которые не позволили бы пленить меня? Но моё Царство не на земле.
– Итак, ты признаешь, что ты – Царь, – Пилат устало откинулся на кресле.
– Это ты говоришь, что я – Царь. Я родился и пришёл в мир лишь для того, чтобы свидетельствовать об истине.
– Что есть истина? – Пилат решил прекратить выматывающий его допрос. Он внезапно осознал, что подсудимый Галилеянин, а Галилея находилась под протекцией Ирода Антипы. И прокуратор решил переложить всю ответственность за принятие решения на тетрарха, – Заберите его и отведите Антипе. Надеюсь, Ирод утвердит приговор, и избавит меня от дальнейшего общения с этим «царем».

***
Тетрарх Галилейский Ирод не планировал никаких дел на день, предшествующий празднику, и предавался сладостной неге в окружении многочисленных слуг и наложниц в перистиле дворца. Мраморные фонтаны, античные статуи, вывезенные из греческих храмов, яркие цветники с экзотическими растениями, пол, украшенный разноцветной мозаикой, подогреваемый системой гипокауста – все это никак не вязалось с внешним видом доставленного к Ироду заключённого.
Ирод задумчиво посмотрел на Иешуа, затем видимо вспомнив что-то из рассказанного про него царедворцами, спросил:
– Значит ты и есть Мессия?
– Так меня называли люди.
– И ты творил чудеса, превращая воду в вино, исцеляя больных и оживляя умерших?
– Не я, а Сила Веры моей и верящих в Силу Отца моего Небесного.
– Я не понимаю в чем обвиняют тебя. Судить это дело прокуратора и первосвященников. Мое дело – даровать милость, – тетрарх хитро улыбнулся своим приближённым, – Я думаю, я могу явить свою милость и тебе, если ты явишь сейчас нам настоящее чудо. Например, преврати воду в этом кувшине в вино, и покончим с этим.
– Дело в том, что я не фокусник с рыночной площади, и являю чудо только тем, кто действительно в нем нуждается, в ком сильна Вера в меня и Отца Небесного. Ты же хочешь чуда для развлечения. Я не смогу тебе помочь в этом.
– Ты? Помочь? Мне?! – Ирод рассмеялся зло и заразительно. Вскоре уже все находящиеся в перистиле осмеивали Иешуа, отпуская в его адрес язвительные замечания, – Ты мошенник и проходимец – вот мой вердикт. Верните его прокуратору, и пусть делает, что должен и не беспокоит меня по мелочам!
С этими словами Ирод демонстративно отвернулся от подсудимого, и стража увела Иешуа обратно в крепость Антония, подальше от праздной компании.

***
Когда Иешуа снова привели к Пилату, прокуратор кипел от негодования. Он злился на Ирода, который проводя жизнь в праздных утехах, переложил все заботы о своем народе на него. Злился на первосвященников, чужими руками решивших расправиться с неугодным. Злился на упрямого заключенного, не желающего упростить следствие просто признав свою вину. Или обоснованно отказавшись от неё.
– Итак, ты называешь себя Царём Иудейским? – прокуратор во что бы ни стало хотел добиться признания.
– Я не присваиваю титулов, данных силой, – так же спокойно отвечал Иешуа.
– У тебя здесь нет силы. Сила здесь — это я, и я спрашиваю называешь ли ты себя царём? Мне нужен простой ответ: да или нет.
– Ответ уже дан. Ты услышишь его, если захочешь услышать.
– Мне не нужны твои умствования. Мне нужно зафиксировать провозглашал ли ты себя царём?
– Я не провозглашал своей власти над землями и войсками.
– Но тебя любит толпа! А это уже не просто слова, это организованное движение. А подавить любое движение, способное нанести вред Риму — моя забота.
– Моё слово обращено к совести каждого, а не к толпе.
– Толпа не спрашивает про совесть. У толпы есть ответ, который не совпадает с ответом Империи. А это мятеж. Даже если ты его не замышлял.
– Мятеж рождается там, где правду называют изменой, – Иешуа задумчиво смотрел на прокуратора. Ему было понятно, что решение уже принято и приговор вынесен, но ему не хотелось, чтобы сила Слова была на стороне Неправды.
– А вот это уже звучит как подстрекательство, – обрадованно воскликнул Пилат, – Хилиарх! Привяжите мятежника к столбу, посмотрим, что он ответит нашему флагруму!
Стражники немедленно схватили Иешуа и привязали его к кольцу столба, стоящего посредине двора претории. Черный хилиарх размахнулся огромным бичом, между ремнями которого были вплетены свинцовые пластины и осколки керамики. Мощный удар, и спина Иешуа разрывается острыми зубьями бича на тысячи кусочков.
– Есть ли у тебя сторонники? Собираешь ли ты людей в свое войско? – чем краснее становилась от ударов спина заключенного и пол от крови вокруг него, тем красней становилось от гнева лицо прокуратора.
– Я здесь не затем, чтоб воевать…
Еще удар, снова брызги крови, и снова вопрос:
– Ты подстрекал к неповиновению кесарю?
– Я не посягаю на власть кесаря. Кесарю – кесарево. А Богу – Богово!
И снова удар. Вот уже и второй воин присоединяется к бичеванию.
– Что ты говорил в храме и на улицах? Собирались ли при этом толпы? Вызывали ли слова твои волнения?
И снова удары, и снова вопросы, которых уже не слышал Иешуа – растерзанный, лишённый каких-либо сил к сопротивлению.
– Ладно, хватит. Писец, занеси в табличку, что обвиняемый признался в богохульстве и подстрекательству к мятежу, и по совокупности вины приговаривается к распятию на кресте, – Пилат устало опустился в кресло. «Нет уж, какие сегодня термы. Еще объявлять приговор перед толпой. Как среагируют на его слова сторонники этого «учителя»? Есть правда маленькая надежда на традицию отпускать одного преступника перед большими праздниками. Если толпа захочет отпустить Иешуа – так оно и будет. Продержим его в темнице ещё пару дней и после праздника вывезем куда-нибудь подальше от Иерусалима. Думаю – сегодня «учитель» сам получил хороший урок».

***
Иуда видел, как вывели Учителя из дома первосвященников. Как шел он избитый, в испачканной кровью одежде, но все равно высоко держа свою голову, сначала по двору храма, потом пропал в галерее, ведущей к резиденции прокуратора. Ждал вместе с многими тысячами, собравшихся на храмовой площади, решения Понтия Пилата, надеясь на чудо. Снова видел, как вели Иешуа ко дворцу тетрарха Ирода, и обратно. Слышал свист бича и видел слёзы на глазах горожан, понимающих, что этот свист означает.
Потянулись томительные минуты ожидания.
Наконец на стену юго-восточной башни вышел в сопровождении стражников прокуратор. Был он одет соответственно случаю в блестящие золоченые доспехи, на голове Понтия сверкал сделанный из чистого золота венок победителя. Чуть левее, за спиной прокуратора заметил Иуда первосвященников, по случаю так же облачённых в праздничные одеяния.
Прокуратор взмахнул рукой, и добившись полной тишины, провозгласил:
– Волей, данной мне Великим Римом, рассмотрел я сегодня обвинения против четверых преступников: разбойников Гестаса и Дисмаса Раха, мятежника Иешуа Бараббы и богохульника и бунтовщика Иешуа Назарянина. Все четверо признаны виновными и приговорены к смерти на кресте!
Загудела площадь, раздались выкрики и плач. Кто-то по-человечески жалел осуждённых, кто-то недоумевал по поводу жестокости наказания, а кто-то радостно поддерживал приговор. Впрочем, таких было немного. Под этот шум на всеобщее обозрение вывели заключённых. Избитые, в рваных одеждах они производили жалкое зрелище. Впрочем, взоры всех присутствующих сейчас приковал Назарянин. Ему досталось больше всех. Еле стоящий на ногах, поддерживаемый Дисмасом, был он в насмешку над его «царствием» одет в ярко алую багряницу, еле прикрывающую израненное бичеванием тело, на голову Иешуа водрузили венец из колючего терна, каждым своим шипом, впившимся в кожу несчастного. Шум в толпе усилился, снова раздался плач.
Потянув паузу, дождавшись пока крики начнут смолкать, прокуратор снова взмахнул рукой:
– Я знаю, что у вас есть обычай, по которому я могу проявить милосердие и отпустить одного из них вам на Пасху. Я готов последовать этому обычаю! Кого вы хотите, чтобы я отпустил?
Снова раздался тихий гул толпы. Иуда, стоявший среди горожан, понял, что есть шанс всё исправить. Сдавленным голосом выкрикнул он:
– Отпусти нам Иешуа!
– Отпусти Иешуа! – подхватил стоящий рядом голос!
– Отпусти Иешуа Бараббу! – подхватил крик один из бывших с мятежником на площади.
– Бараббу! Бараббу! – подхватила толпа.
И вот уже вся площадь кипит криками «Отпусти нам Бараббу!». Голоса Иуды и других учеников тонут в общем шуме. И снова прокуратор выдерживает паузу и взмахивает рукой:
– Да будет так. Иешуа Барабба, волей народа Израиля и по высочайшей милости прокуратора Иудеи Понтия Пилата, ты свободен. Немедленно снимите с него оковы и пусть ступает вон!
Приказ был тотчас исполнен, Бараббу освободили, и он растворился в толпе. В этот момент страшно и отчаянно закричал Гестас: «Почему он, а не я? Почему вы отпускаете мятежника, а меня волей обстоятельств, незаслуженно осужденного, обрекаете на смерть?». Но быстро утихомирили стражники безутешного разбойника.
Снова выждав паузу, Понтий Пилат приказал поднести ему чашу с водой, тщательно вымыл руки, насухо вытер белоснежным полотенцем, и воздев ладони к небу, произнес:
– Смотрите же – на руках моих нет крови этих несчастных. Вы сами решили, кто должен понести наказание. Да исполнится воля народа Израиля! – и покинул башню, наконец то предвкушая отдых после утомительного дня, поручив контроль над дальнейшим исполнением наказания своему верному чернокожему хилиарху.

***
Приговорённых к смерти вывели на Храмовую площадь, окружив закованными в доспехи легионерами, взвалили на их плечи кресты, на которых суждено им было принять мученическую смерть, и повели к месту казни. Измученный бессонной ночью, допросами и бичеванием, Христос изнемогал под тяжестью орудия казни, но старался не показывать окружающим, что силы его на исходе, и пытался ободрить товарищей своих по несчастью словами утешения.
За процессией, возглавляемой хилиархом, следовал дополнительный отряд воинов, сдерживающий толпу. Старейшины Синедриона, жители города и многочисленные паломники, товарищи из общины Иешуа – Иоанн, Андрей, Павел, мать Иешуа, поддерживаемая под руки Марией Магдалиной и Марией Клеоповой.... Казалось, весь город вышел проводить в последний путь приговоренных. Сзади процессии, закутавшись в темный плащ с глубоким капюшоном, шел Иуда. До последнего надеющийся на чудо, видел он страдания Учителя и слёзы безостановочно текли из его глаз. Упав на землю, словно шарики ртути катились они по земле, и земля не хотела принимать их.
В какой-то момент силы совсем оставили Иешуа, и стал он падать. Один из стражников поддержал его копьем, а Гестас воскликнул:
– Почему, если ты Мессия, не прекратишь ты страдания наши и не явишь чудо, освободив нас?!
– Что суждено, должно исполнится, – коротко ответил Иешуа, и, собравшись с силами зашагал дальше.
В этот момент одна из встреченных женщин, по имени Вероника, подошла к хилиарху и попросила разрешения приблизится к Иешуа. Не усмотрев в ней никакой угрозы, позволил тот подойти к приговоренному, и тогда женщина вытерла лицо Христа льняным платком. В тот же момент, почувствовала она, как покидает её недуг, долгое врем терзавший ее плоть, и произнес Иешуа:
– По Вере твоей воздаётся тебе награда за поступок твой. Помни об этом, и делись этой Верой с другими.
Отошла в сторону Вероника, а на ткани платка увидела она отпечаток. Не рисунок, а словно тень лица, будто сама ткань запомнила момент, когда к ней прикоснулось страдание и сила одновременно.
И вновь продолжила путь последняя процессия. И снова упал Иешуа без сил. Тогда воины остановили встреченного крестьянина, возвращающегося с поля, Симона Киринеянина, и приказал хилиарх возложить на него крест, чтобы нёс он его за Иешуей.
Сцена эта заставила сильнее заплакать женщин, следующих за процессией. Рыдания их дошли до слуха Учителя, и обратился он к плачущим:
– Дочери Иерусалимские! Не плачьте обо Мне! Придет время и нужны вам будут слёзы, чтобы плакать о себе и о детях ваших. Приходят дни, предсказанные пророками, в которые скажут: «блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» Будет просить народ Израиля, чтобы горы пали на них, и холмы покрыли их собой! Ведь если с зеленеющим деревом делают это сейчас, то с сухим что будет?
Не все поняли, о чём говорит Иешуа. Многие решили, что бредит он, измученный пытками, и только ученики его вспомнили слова, сказанные на последнем их ужине, об ожидающих их гонениях и страданиях.
Снова упал Учитель, но уже не поднимали его, потому что пришли к подножью Голгофы, где раздели приговоренных и железными гвоздями прибили к кресту.
И когда вознеслись три креста над лобным местом, страшная тень закрыла собой солнце и наступила тьма.
И закричал в отчаянии Гестас, убоявшись тьмы и не в силах терпеть мученья:
– Если ты Сын Божий, сделай что-то прямо сейчас, потому что терпеть больше нет сил!
«Мы осуждены справедливо» – шептал в ответ на это Дисмас – «Прости нас и помяни в молитвах» …. И тихо молился Иешуа за товарищей своих, за учеников, за народ Израиля. Молился и уходила жизнь из его тела. Жизнь, отданная за то, чтоб могли обрести бессмертие души уверовавших в него.

***
Когда тьма закрыла солнце, у подножия Голгофы остались немногие из сопровождающих осуждённых на смерть. Ученики, до конца верившие, что явит чудо Учитель их, женщины, сопровождающие мать Иешуа и насколько стражников, следящих за тем, чтоб не приблизился никто к осуждённым.
Иуда, как только взметнулись ввысь кресты с телами мучеников, рыдая покинул место казни.
«Он прошел свой путь до конца» – думал оставшийся в полном одиночестве предатель, – «Я хотел помочь многим, но потерял контроль над последствиями. Я хотел всё исправить, но привел еще к большей катастрофе. Я согрешил, предав кровь невинную, и нет мне больше места среди живущих!»
Тяжело бежал Иуда прочь от места казни, стараясь не слушать раздиравшие его душу мысли, но всё громче звучал в голове его голос Иешуа: «Ты предаешь меня целованием своим?».
«Пр-р-редатель» – кричали над головой его вороны.
«Прррредателлль» – шуршали под ногами камни, когда забегал он на высокий холм, с которого открывался обзор на Голгофу и весь Иерусалим, с садами его, Храмами, Дворцами и крепостями, с народом его, и каждый житель его в тот момент словно кричала ему: «Предатель!».
Наконец, на вершине холма, выбрал он высокую осину, перекинул через самую толстую ветвь ее веревку, и, накинув петлю на шею, удавился.
«Предаааатель» – тихо зашелестела листвой осина. Сук, на котором повесился Иуда, обломился, и свалился он с обрыва на самое дно пропасти, разверзшейся под холмом.

***