Пролог

Ключ не хотел поворачиваться — будто дом за десять лет забыл, что у него вообще есть хозяева.

Анна провозилась с замком минуты три, прежде чем дверь наконец поддалась, скрипнув так протяжно, что где-то под крышей завозились голуби. Пахнуло пылью, сухим деревом и ещё чем-то едва уловимым — сладковатым, чуть терпким, словно в доме до сих пор витал аромат духов, которыми когда-то пользовалась его хозяйка. Аромат давно исчез из памяти, но почему-то сразу показался Анне знакомым.

— Ну, здравствуй, — сказала она вслух, сама не зная, к кому обращается: к дому или к тётке Валентине, которую видела в детстве три раза и которая, умирая, зачем-то оставила ей это — двухэтажный дом на окраине, с покосившимся крыльцом и садом, поглотившим забор.

Юрист по телефону так и не смог объяснить, почему выбор пал именно на Анну. «Родственные связи», — сказал он суховато, будто сам не до конца в это верил. Анна тоже не верила. Но развод забрал у неё квартиру, работа — последние силы, а тут вдруг — дом. Бесплатный, с историей, с запахом чужой жизни в каждой половице.

На чердак она поднялась на третий день, когда уже разобрала кухню и две комнаты внизу. Лестница была узкой, деревянной, ступени продавились посередине — как будто кто-то поднимался по ним тысячу раз, всегда наступая в одно и то же место.

Наверху оказалось на удивление сухо. Свет падал косыми полосами из круглого окошка под самой крышей, и в этом свете плавала пыль — медленно, будто нехотя.

Сундук стоял у стены, накрытый выцветшей тканью. Не заперт — просто закрыт на защёлку, которая поддалась легко, слишком легко для вещи, простоявшей здесь, судя по всему, десятилетия.

Сверху лежало платье. Тёмно-синее, из плотного шёлка, с высоким воротом и рядом мелких пуговиц — таких она никогда не видела вживую, только в кино. Анна взяла его в руки осторожно, как берут что-то живое, и ткань была прохладной, тяжёлой, пахла лавандой и — снова этот сладковатый запах, теперь она узнала его: старая бумага.

Под платьем — связка писем, перетянутая выцветшей лентой. Фотография в потрескавшейся рамке: молодая женщина у этого самого дома, только крыльцо на снимке ещё не покосилось, и рядом с ней — размытая мужская фигура, будто у того, кто снимал, дрогнула рука в последний момент.

И на самом дне, завёрнутая в платок, — музыкальная шкатулка. Анна подняла крышку почти машинально.

Мелодия оказалась незнакомой и в то же время странно, до озноба знакомой — будто она слышала её во сне и забыла, а теперь вспомнила всем телом.

Она перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было написано одно слово — имя.

Вера.

Анна ещё не знала, что этим вечером откроет дневник в потёртой кожаной обложке и прочитает первую запись, датированную 1926 годом. Не знала, что почерк покажется ей смутно, необъяснимо знакомым. И уж тем более не знала, что через несколько месяцев, дойдя до последней страницы, она увидит дату, от которой у неё остановится сердце — и свой собственный почерк там, где ему быть не должно.

Пока что она просто сидела на полу чердака, в полосе пыльного света, и слушала, как музыкальная шкатулка доигрывает мелодию до конца.