Король в желтом. Улица Барре

Роберт Уильям Чемберс

Король в желтом.


Улица Барре [*1]

Пусть Философ и Доктор усердно твердят [*2]
О законах того, что должно быть и нет, —
Всяк из нас — лишь звено в вечной цепи наград,
Что никто не расторгнет, не выйдет на свет [*3].


________________________________________
 [*1] Rue Barr;e — букв. с французского «Улица закрыта» (дорожный знак или указатель, сообщающий о тупике, ремонте или перекрытии проезда). Автор сознательно оставляет французское техническое обозначение в качестве уникального имени собственного парижской улицы, что создает ироничный подтекст: улица, где разворачивается сюжет, метафорически закрыта или недоступна для главного героя. В отечественной традиции закрепилось транслитерированное название «Улица Барре».

[*2] Let Philosopher and Doctor preach... — данный четырехстрочный эпиграф является вольным переложением (парафразом) знаменитых рубаи персидского поэта и философа Омара Хайяма в чрезвычайно популярном на конец XIX века англоязычном прочтении Ричарда Ле Гальенна или Эдварда Фицджеральда. Упоминание «Философа» и «Доктора» (как высших ученых званий и авторитетов) — классический викторианский маркер спора между строгой наукой/теологией и фаталистической концепцией судьбы.

[*3] An eternal chain / That none can slip nor break nor over-reach. — метафора «вечной цепи» (или «цепи бытия») отсылает к детерминизму и неотвратимости судьбы, что служит важным лейтмотивом для финала всего сборника. Конструкция «over-reach» несет в себе двойной смысл: как физическое действие («перешагнуть», «дотянуться дальше положенного»), так и концептуальное — попытка человека обмануть предначертанный рок или прыгнуть выше своей головы.
________________________________________


Предисловие переводчика к критическому изданию рассказа «Улица Барре»

ЧАСТЬ 1. ЛАБОРАТОРИЯ ПЕРЕВОДА И ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЙ МАНИФЕСТ

Завершающий сборник рассказ Роберта Чемберса «Улица Барре» (1895) традиционно воспринимается отечественным читателем как легкая, едва ли не салонная зарисовка из жизни парижской богемы — необязательный романтический десерт после тяжелого мистического кошмара первых глав. Однако это глубокое заблуждение, порожденное убаюкивающей «издательской гладкостью» и ментальной слепотой предыдущих переводчиков. В каноническом тексте Чемберса за фасадом весеннего Латинского квартала скрывается натянутая струна жесточайшего психологического саспенса, паранойи и фатализма, напрямую рифмующаяся с оккультным ужасом «Короля в жёлтом».

Настоящее критическое издание ставит своей целью сорвать фальшивый глянец с финальной части сборника. Первое, с чем нам пришлось столкнуться, — это преступление против архитектоники авторского мифа. В традиционных русскоязычных версиях двойной эпиграф к «Улице Барре» либо безжалостно выбрасывался, либо превращался в банальные, лишенные ритма стихотворные вставки.

Мы возвращаем тексту его первозданную монолитную структуру. Первый эпиграф — парафраз Омара Хайяма — задает тему детерминизма и неотвратимости судьбы, «вечной цепи», которую человек тщетно пытается обмануть. Второй, более интимный эпиграф, написанный самим Чемберсом в стиле чувственного декаданса, вскрывает тему роковой, ослепляющей влюбленности. Наша лаборатория перевода сознательно отказалась от рифмованного, певучего стиха в эпиграфах, превращавшего космический фатализм в дешевую театральщину. Мы обнажили сухой, зловещий минимализм оригинала, вернув поэтическим строкам их первоначальный отравляющий дух.

ЧАСТЬ 2. ХРОНОТОП ЛАТИНСКОГО КВАРТАЛА: ТАЙНЫЙ ФАСАД ПАРИЖСКОЙ УТОПИИ

Очистив художественное пространство «Улицы Барре» от позднейших сокращений, мы неизбежно сталкиваемся с необходимостью переосмыслить сам хронотоп Латинского квартала. Большинство критиков двадцатого века совершали одну и ту же ошибку, рассматривая этот рассказ как легкомысленную реалистическую драму. Однако возвращенный нами канонический текст доказывает обратное: перед нами детально проработанный, пугающий фасад «Прекрасной эпохи» (Belle ;poque), скрывающий глубокое социальное отчуждение.

Париж Чемберса стерилен и автобиографичен. Студенты Академии Жюлиана ведут непрекращающуюся войну за выживание, подчиняясь жесткой внутренней иерархии старост (massier) и давящему авторитету мэтров академизма — Бугро и Буланже. Но какова цена этого стерильного, неоклассического покоя? Залитые солнцем бульвары, изрыгающие воду грифоны фонтана Сен-Мишель и благоухающий Цветочный рынок — лишь иллюзия, призванная замаскировать трагедию одиночества.

Анатомия этого богемного рая раскрывается через образ самой Улицы Барре. Для студентов Квартала она — лишь «Ру Барри», идеализированный объект обожания, недоступный символ. Но внутри её «белой и чистой» комнаты, куда в порыве пьяного безумия врывается главный герой Селби, открывается страшная правда. Белизна её мансарды — это не знак святости, а стерильная пустота одиночества бедной гризетки, обреченной на вечный, изнуряющий труд в чужом мегаполисе. Чемберс с хирургической точностью показывает, что любовь в этом тоталитарном пространстве Квартала — роскошь, а для одиноких женщин безраздельное чувство почти всегда означает социальное дно, «улицу и бульвар, когда страсть мертва».

ЧАСТЬ 3. ОТРАЖЕНИЕ В ЗЕРКАЛЕ НАШЕГО ВРЕМЕНИ: МЕНТАЛЬНЫЙ ГИПНОЗ И ПЬЯНАЯ ОДИССЕЯ

Великая литература обладает свойством палимпсеста. Рассказ Чемберса, прочитанный сегодня, перестает быть просто историческим очерком. В контексте сегодняшнего дня пьяная одиссея Селби по ночному Парижу обретает черты пугающего геополитического и психологического пророчества.

Маршрут протрезвления Селби глубоко символичен. Потеряв пространственные ориентиры под воздействием алкогольного гипноза, он совершает хаотичные петли от Триумфальной арки до площади Согласия, балансируя на грани безумия. Его сознание фиксирует монументальные правительственные здания — Военное министерство и Дворец правосудия — как личное оскорбление и враждебную массу. Особое, зловещее значение обретает его спонтанный маршрут до здания Парижского морга на мысу острова Сите. Это не просто топографическая деталь: в структуре сборника морг, где за стеклом выставлялись тела утопленников, напрямую рифмуется с Палатой смертельного исхода из «Восстановителя репутаций». Тоталитарное государство Чемберса незримо присутствует и здесь, за кулисами богемного Парижа, готовое в любой момент поглотить сломленного человека.

Внезапная ярость, толкающая девятнадцатилетнего Селби на штурм фасада дома по заблокированной, полуразрушенной улице, — это терминальное проявление той самой иррациональной силы Жёлтого Знака, что подчиняет себе человеческую волю во всем сборнике. Селби, карабкающийся по карнизам и трубам на третий этаж, полностью лишен разума; он действует под диктовку внутреннего голоса, точно зная свой финал. И то, что Улица Барре впускает его и добровольно отдает ему алую розу, — не хэппи-энд романтической повести, а безмолвный акт высшего трагического доверия двух абсолютно одиноких существ перед лицом равнодушного, замершего в полумраке города.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Новый перевод «Улицы Барре» — это попытка вернуть русскому языку подлинного, нецензурированного Чемберса. Мы сознательно отказались от издательской гладкости, чтобы обнажить рваный синтаксис пьяного бреда, вернуть утерянную атмосферу рокового фатализма и заставить текст звенеть натянутой струной саспенса. Наше предисловие — это не попытка осовременить классику ради дешевой сенсации. Это констатация факта: природа человеческого одиночества, механизмы манипуляции сознанием и трагедии людей, запертых в пространстве собственных иллюзий, остаются неизменными сквозь века. И Жёлтый Знак по-прежнему собирает свою страшную жатву там, где люди забывают уроки истории.

Андрей Меньщиков

УЛИЦА БАРРЕ

«Ни алые розы, ни желтый бутон,
Ни свежесть вздымаемых морем валов
Не стоят парфюма, в который влюблен, —
Того, что хранит твой заветный покров».

«Поникшие лилии томно молчат,
И гладь неизменных чертовок-вод постыла мне;
Сгораю от страсти, и мысли летят
К тебе, лишь к тебе в предрассветном огне».

«И нет ничего в этом мире земном —
Лишь пламень безумный на алых губах,
И грудь твоя, руки, и кудри волной,
И страсть, что в моих затаилась глазах». [*347]

________________________________________
 [*347] Crimson nor yellow roses nor... — Данное трехстишное стихотворение, служащее вторым, более интимным эпиграфом к рассказу, является поэтической мистификацией самого Роберта Чемберса. Оно написано в стиле чувственного декаданса конца XIX века под сильным влиянием французского символизма (в частности, Шарля Бодлера и Поля Верлена) и английских эстетов. В контексте сборника эти строки задают тему роковой, ослепляющей влюбленности, которая овладеет главным героем.
________________________________________

Как-то утром в Академии Жюлиана [*348] один из студентов сказал Селби: «Вон тот — Фоксхолл Клиффорд», — и указал кистями в сторону молодого человека, который сидел перед мольбертом без дела.
________________________________________
[*348] Julian's (Академия Жюлиана) — знаменитая частная академия художеств в Париже, основанная художником Родольфом Жюлианом в 1867 году. Она пользовалась огромной популярностью среди иностранных студентов (особенно американцев и англичан), так как правила приема туда были гораздо мягче, чем в государственную Школу изящных искусств (;cole des Beaux-Arts), а обучение велось признанными мастерами. Сам Чемберс учился в Академии Жюлиана в конце 1880-х годов, поэтому быт студии описан им с автобиографической точностью.
________________________________________

Селби, робкий и нервный, подошел ближе и начал:

— Меня зовут Селби. Я только что приехал в Париж и привез с собой рекомендательное письмо...
Его голос потонул в грохоте падающего мольберта, владелец которого тут же набросился на соседа, и на какое-то время шум сражения покатился по студиям господ Буланже и Лефевра [*349], утихнув лишь тогда, когда потасовка переместилась на лестницу. Селби, с опаской думая о том, какой прием ждет его самого в этих стенах, взглянул на Клиффорда — тот совершенно безмятежно наблюдал за дракой.

________________________________________
 [*349] MM. Boulanger and Lefebvre (Г-да Буланже и Лефевр) — реальные исторические фигуры и наставники в Академии Жюлиана. Гюстав Буланже (Gustave Boulanger) и Жюль Лефевр (Jules Lefebvre) — видные представители французского академизма. Сокращение «MM.» традиционно расшифровывается как Messieurs (господа). Атмосфера хаоса, шума и внезапных потасовок между студентами («розыгрыши» и жесткое посвящение новичков — заж или ватерпас) была визитной карточкой мастерских Жюлиана тех лет.
________________________________________

— Здесь бывает немного шумно, — заметил Клиффорд, — но ребята вам понравятся, когда вы узнаете их получше.

Его непринужденная манера очаровала Селби. Затем, с простотой, которая сразу же расположила к себе сердце Селби, он представил его доброй половине дюжины студентов самых разных национальностей. Одни были сердечны, все без исключения — вежливы. Даже величественное создание, занимавшее пост старосты [*350], снизошло до того, чтобы изречь:

________________________________________
[*350] Massier (Масье) — выборный староста художественной мастерской во Франции. Масье ведал сбором денег на общие нужды (отопление, оплата натурщиков), следил за порядком и распределял обязанности среди новичков. Традиция обязывала вновь прибывших оплачивать «угощение» (bienvenue) старосте и студии.
________________________________________

— Друг мой, когда человек говорит по-французски так же хорошо, как вы, да к тому же является другом месье Клиффорда, у него не возникнет никаких трудностей в этой студии. Вы ведь, разумеется, рассчитываете подбрасывать дрова в печь, пока не появится следующий новичок?

— Разумеется.

— И вы не против зубоскальства?

— Нет, — ответил Селби, который на дух его не переносил.

Клиффорд, весьма забавленный этим, надел шляпу и произнес:

— Поначалу вам придется ждать этого в избытке.

Селби водрузил на голову собственную шляпу и последовал за ним к двери.

Когда они проходили мимо подиума для натурщиков, раздался яростный крик: «Chapeau! Chapeau!» [*351], и какой-то студент вскочил из-за своего мольберта, угрожающе надвигаясь на Селби, который густо покраснел, но посмотрел на Клиффорда.

________________________________________
[*351] «Chapeau! Chapeau!» — «Шляпу! Шляпу!» (фр.). В парижских художественных студиях XIX века существовало незыблемое правило: в помещении, где работает обнаженный натурщик, мужчины обязаны снимать головные уборы в знак уважения к натурному классу. Нарушение каралось оглушительным ревом всей студии и немедленной потасовкой.
________________________________________

— Сними перед ними шляпу, — со смехом сказал последний.

Слегка смутившись, Селби повернулся и отдал студии поклон.

— Et moi? [*352] — крикнула натурщица.

________________________________________
[*352] «Et moi?» — «А как же я?» (фр.).
________________________________________

— Вы очаровательны, — ответил Селби, изумленный собственной дерзостью. Вся студия как один человек поднялась на ноги с криками: «He has done well! he’s all right!» [*353], а натурщица, смеясь, послала ему воздушный поцелуй и прокричала: «; demain beau jeune homme!» [*354]

________________________________________
[*353] «He has done well! he’s all right!» — «Он отлично справился! Он что надо!» (англ.). Французские студенты иронично переходят на ломаный английский, демонстрируя одобрение находчивости Селби.

[*354] «; demain beau jeune homme!» — «До завтра, красавчик!» (фр.).
________________________________________

Всю ту неделю Селби работал в студии беспрепятственно. Французские студенты окрестили его «l’Enfant Prodigue» [*355], что вольно переводилось как «Вундеркинд», «Малыш», «Малыш Селби» и «Кидби». Но эта болезнь вскоре прошла свой путь от «Кидби» к «Кидни», а затем естественным образом перетекла в «Tidbits» [*356], где и была пресечена авторитетом Клиффорда, после чего окончательно закрепилась на варианте «Малыш».
________________________________________
[*355] l’Enfant Prodigue — «Блудный сын» (фр.). Чемберс подчеркивает комизм ситуации: французские студенты используют библейский идиом, а американцы («freely translated» — вольно переводя) превращают его созвучием в Prodigious Infant («Удивительный младенец», «Вундеркинд»), что трансформируется в лаконичное The Kid («Малыш»).

[*356] «Kidby»... «Kidney»... «Tidbits» — языковая игра американских студентов, переиначивающих французское прозвище на свой лад. Слово Kidney переводится как «почка», а Tidbits (или Titbits) означает «лакомые кусочки» или название популярного в те годы британского развлекательного журнала. Клиффорд прекращает это словотворчество, возвращая Селби емкое и уважительное прозвище Kid.
________________________________________

Наступила среда, а с ней явился и месье Буланже. На протяжении трех часов студенты корчились под ударами его язвительного сарказма; в их числе оказался и Клиффорд, которому было заявлено, что в искусстве работы он понимает еще меньше, чем в искусстве вообще. Селби оказался более удачлив. Профессор осмотрел его рисунок в молчании, резко взглянул на него и прошел мимо с неопределенным жестом. Вскоре он удалился под руку с Бугро [*357], к вящему облегчению Клиффорда, который теперь мог со спокойной душой нацепить на голову шляпу и уйти.

________________________________________
[*357] Bouguereau (Вильям Бугро) — величайший мастер французского академизма эпохи. Бугро наряду с Лефевром и Буланже вел ключевые классы в Академии Жюлиана. Его упоминание под руку с Буланже подчеркивает высочайший статус преподавательского состава, перед которым трепетали студенты.
________________________________________

На следующий день Клиффорд не явился, и Селби, который рассчитывал увидеть его в студии — а в подобном расчете, как он узнал позже, крылось тщетное упование, — побрел обратно в Латинский квартал один.

Париж все еще казался ему чужим и новым. Его смутно тревожило здешнее великолепие. Никакие нежные воспоминания не волновали его американскую душу ни на площади Шатле, ни даже у Нотр-Дам. Дворец правосудия с его часами, башенками и вышагивающими часовыми в сине-красных мундирах; площадь Сен-Мишель с ее сутолокой омнибусов и уродливыми, изрыгающими воду грифонами [*358]; подъем к бульвару Сен-Мишель; гудящие конки; слоняющиеся парами полицейские и уставленные столиками террасы кафе «Вашетт» [*359] — все это пока ничего не значило для него. Он даже не осознал, когда ступил с брусчатки площади Сен-Мишель на асфальт бульвара, что пересек невидимую границу и вступил в студенческую зону — знаменитый Латинский квартал.

________________________________________
[*358] ...уродливыми, изрыгающими воду грифонами — речь идет о монументальном фонтане Сен-Мишель (Fontaine Saint-Michel), воздвигнутом архитектором Габриэлем Давью в 1860 году на одноименной площади. Частью композиции являются две крылатые химеры-грифоны по бокам бассейна, извергающие воду.
[*359] Caf; Vachette (Кафе Вашетт) — легендарное заведение на углу бульвара Сен-Мишель и улицы дез Эколь. В конце XIX века оно являлось главным штабом парижской богемы, поэтов-символистов (здесь устраивал свои знаменитые «среды» Жан Мореас) и студентов.
________________________________________

Извозчик окликнул его, назвав «буржуа» [*360], настаивая на превосходстве езды перед ходьбой. Какой-то гамен [*361] с видом величайшей озабоченности осведомился о последних телеграфных новостях из Лондона, а затем, встав на голову, пригласил Селби помериться силой. Хорошенькая девушка подарила ему мимолетный взгляд фиалковых глаз. Он ее не заметил, но она, поймав собственное отражение в витрине, удивилась вспыхнувшему на щеках румянцу. Обернувшись, чтобы продолжить свой путь, она столкнулась с Фоксхоллом Клиффордом. Клиффорд, разинув рот, проводил ее глазами; затем он посмотрел вслед Селби, который свернул на бульвар Сен-Жермен по направлению к улице Сены. После этого Клиффорд оглядел себя в витрине магазина. Результат, по-видимому, оказался неудовлетворительным.

________________________________________
 [*360] «bourgeois» — в лексиконе парижских извозчиков и обитателей Латинского квартала слово «буржуа» использовалось как пренебрежительное обозначение любого прилично одетого господина со стороны, не принадлежащего к студенчеству или богеме, с которого можно сорвать двойную плату за проезд.

[*361] Gamin (Гамен) — классический парижский уличный мальчишка, сорванец. Образ гамена как символа вольнолюбивого парижского плебса был увековечен Виктором Гюго в «Отверженных» (Гаврош).
________________________________________

— Я не красавец, — размышлял он, — но и не пугало же. Что это она удумала — краснеть при виде Селби? В жизни не видел, чтобы она так смотрела на парня — да и никто в Квартале не видел. Во всяком случае, могу поклясться, что на меня она никогда не смотрит, а ведь видит Бог, я сделал все, на что способно почтительное обожание.

Он вздохнул и, пробормотав пророчество относительно спасения своей бессмертной души, перешел на ту изящную, небрежную походку, которая всегда отличала Клиффорда. Без видимых усилий он нагнал Селби на углу, и вместе они пересекли залитый солнцем бульвар и устроились под тентом кафе «Дю Серкль» [*362]. Клиффорд раскланялся со всеми на террасе, после чего произнес:
________________________________________
[*362] Caf; du Cercle (Кафе «Дю Серкль» / Кафе Круга) — одно из многочисленных кафе на бульваре Сен-Жермен, популярных в студенческой и художественной среде Латинского квартала.
________________________________________

— Вы познакомитесь со всеми ними позже, а пока позвольте представить вам две парижские достопримечательности: мистера Ричарда Эллиотта и мистера Стэнли Роудена.

«Достопримечательности» выглядели дружелюбно и пили вермут.

— Ты сегодня прогулял студию, — сказал Эллиотт, внезапно поворачиваясь к Клиффорду, который отвел глаза.

— Ради слияния с природой? — заметил Роуден.

— Как ее зовут на этот раз? — спросил Эллиотт, и Роуден тут же ответил:
— Имя — Иветта; национальность — бретонка… [*363]

________________________________________
[*363] ...национальность — бретонка — Бретань (регион на северо-западе Франции) в конце XIX века воспринималась парижанами как глухая, глубоко религиозная провинция. Бретонки часто нанимались в Париже прислугой или натурщицами; в искусстве того времени (например, у Гогена) образ бретонки ассоциировался с первозданной чистотой или меланхолией. Роуден пытается угадать происхождение таинственной незнакомки по её скромному или строгому виду.
________________________________________

— Мимо, — мягко отозвался Клиффорд, — ее зовут Улица Барре.

Тема мгновенно переменилась, и Селби с удивлением слушал незнакомые ему имена и хвалебные речи в адрес последнего лауреата Римской премии [*364]. Его восхищала смелость высказываемых суждений и честность, с которой обсуждались тонкости мастерства, хотя средством общения служил главным образом сленг — как английский, так и французский. Он страстно жаждал того времени, когда и сам окажется вовлечен в эту борьбу за славу.

________________________________________
[*364] Prix de Rome (Римская премия) — престижнейшая государственная награда Франции в области искусства (учреждена в 1663 году). Победители (в номинациях живопись, скульптура, архитектура) получали крупную субсидию и право жить и обучаться в Риме на вилле Медичи за счет государства. Обсуждение лауреата — маркер главных художественных новостей Парижа.
________________________________________

Часы Сен-Сюльпис [*365] пробили час, и Люксембургский дворец отозвался им в унисон. Бросив взгляд на солнце, опускавшееся в золотистую пыль за Бурбонским дворцом [*366], они поднялись и, повернув на восток, пересекли бульвар Сен-Жермен, после чего неспешно направились к Медицинскому факультету [*367]. На углу мимо них торопливым шагом прошла девушка. Клиффорд ухмыльнулся, Эллиотт и Роуден заволновались, но все они поклонились и, не поднимая глаз, она ответила на их приветствие. Но Селби, который поотстал, завороженный какой-то веселенькой витриной, поднял взор и встретился с двумя самыми синими глазами, какие ему только довелось видеть. В то же мгновение глаза опустились, а молодой человек поспешил догнать остальных.
________________________________________
[*365] St. Sulpice (Церковь Сен-Сюльпис) — грандиозный католический храм в Латинском квартале, известный своими часами и башнями. Слышимый по всему кварталу бой его колоколов координировал день студентов.

[*366] Palais Bourbon (Бурбонский дворец) — монументальное здание на левом берегу Сены, где заседает Национальная ассамблея Франции. Позиция солнца «за Бурбонским дворцом» указывает на предвечернее время, если смотреть из восточной части бульвара Сен-Жермен.

[*367] ;cole de M;decine (Медицинский факультет) — старейший корпус медицинского образования Парижа, расположенный в самом сердце Латинского квартала (ныне часть университета Сорбонна). В этом районе традиционно пересекались пути студентов-медиков и художников.
________________________________________

— Клянусь Юпитером! — воскликнул он. — Ребята, вы знаете… Я только что видел самую хорошенькую девушку…
— раздался у этой троицы дружный возглас, мрачный и зловещий, точно хор в греческой трагедии.

— Улица Барре!

— Что?! — воскликнул Селби в полном замешательстве.

Единственным ответом ему был неопределенный жест Клиффорда.

Два часа спустя, во время обеда, Клиффорд повернулся к Селби и сказал:

— Вы хотите о чем-то меня спросить; я вижу это по тому, как вы ерзаете.

— Да, хочу, — простодушно ответил тот. — Это насчет той девушки. Кто она?

В улыбке Роудена сквозила жалость, в улыбке Эллиотта — горечь.

— Ее имя, — торжественно произнес Клиффорд, — не известно никому, во всяком случае, — добавил он с величайшей добросовестностью, — насколько мне удалось разузнать. Каждый парень в Квартале чинно ей кланяется, и она столь же чинно отвечает на поклон, но еще ни один человек, насколько известно, не добился от нее большего. Ее профессия, судя по папке для нот [*368], — пианистка. Живет она на маленькой, скромной улочке, которую городские власти держат в состоянии вечного ремонта, и из-за черных букв, выведенных на заграждении, что защищает улицу от уличного движения, она и получила имя, под которым мы ее знаем, — Улица Барре. Мистер Роуден, по причине своего несовершенного знания французского языка, поначалу обратил наше внимание на нее как на «Ру Барри»… [*369]

________________________________________
[*368] Music-roll — специальный кожаный или суконный футляр-скрутка для нот, популярный в XIX веке среди музыкантов и студентов консерваторий.

[*369] Roo Barry — ироничное обыгрывание Клиффордом английского произношения французского названия Rue Barr;e. Из-за фонетических особенностей американцы часто произносили французское «u» как «оо», превращая название в созвучное английское имя собственное.
________________________________________

— Ничего подобного! — горячо возразил Роуден.

— И эта Ру Барри, или Улица Барре, на сегодняшний день является объектом обожания для каждого рапена [*370] в Квартале…

________________________________________
[*370] Rapin (Рапен) — французское жаргонное словечко, обозначающее начинающего, малоталантливого или неряшливого художника, «мазилку», ученика в художественной мастерской. Эллиотт, мнящий себя серьезным академическим живописцем, оскорбляется этим сравнением.
________________________________________
— Мы не рапены, — поправил его Эллиотт.

— Я-то уж точно нет, — парировал Клиффорд, — и прошу вас заметить, Селби, что эти два господина в самые разные и, по всей видимости, неподходящие моменты предлагали сложить свои головы к ногам Улицы Барре. Сия дама обладает леденящей улыбкой, которую она и пускает в ход в подобных случаях, и тут, — здесь лицо его стало мрачно-выразительным, — я был вынужден признать, что ни ученое изящество моего друга Эллиотта, ни пышущая здоровьем красота моего друга Роудена не смогли тронуть это ледяное сердце.

Эллиотт и Роуден, кипя от негодования, в один голос вскричали:

— А ты-то сам?!

— Я, — мягко отозвался Клиффорд, — боюсь ступать туда, куда вы опрометчиво мчитесь [*371].
________________________________________
[*372] I do fear to tread where you rush in. — Обыгрывание знаменитой английской идиомы «Fools rush in where angels fear to tread» («Дураки бросаются туда, куда ангелы ступить боятся») из поэмы Александра Поупа «Опыт о критике» (1711). Клиффорд иронично ставит себя на место осторожного «ангела» в противовес своим влюбчивым друзьям.
________________________________________


II.

Двадцать четыре часа спустя Селби совершенно позабыл об Улице Барре. Всю неделю он трудился в студии не покладая рук, и к вечеру субботы устал так сильно, что отправился спать еще до обеда; и снился ему кошмар про реку желтой охры, в которой он тонул. В воскресенье утром, ни с того ни с сего, он подумал об Улице Барре — и ровно через десять секунд увидел ее. Это случилось на цветочном рынке у мраморного моста [*372]. Она разглядывала горшок с анютиными глазками. Садовник, судя по всему, вкладывал в эту сделку всю душу, но Улица Барре покачала головой.

________________________________________
[*372] ...на цветочном рынке у мраморного моста. — Речь идет о знаменитом парижском Цветочном рынке (March; aux Fleurs), который с начала XIX века располагался на острове Сите, рядом с мостом Менял (Pont au Change) и мостом Сен-Мишель. «Мраморным» мостом автор, по всей видимости, метафорически называет один из этих старинных каменных мостов из светлого известняка, залитый ярким майским солнцем.
________________________________________

Большой вопрос, остановился бы Селби в тот же миг, дабы поглазеть на столепестковую розу [*373], не распутай Клиффорд перед ним всю эту байку в прошлый вторник. Вполне возможно, что в нем просто сыграло любопытство, ибо, за вычетом разве что индейки, девятнадцатилетний юноша — самое откровенно любопытное двуногое существо на свете. С двадцати лет и до самой смерти он пытается это скрывать. Но, к чести Селби, следует признать и то, что рынок был на редкость притягателен. Под безоблачным небом цветы плотными рядами выстроились и высились вдоль мраморного моста до самого парапета. Воздух был мягким, солнце плело призрачные кружева в кронах пальм и горело в сердцевинах тысяч роз. Весна пришла — и была в самом разгаре. Поливочные повозки и разбрызгиватели разносили свежесть по бульвару, воробьи сделались вульгарно назойливыми, а легковерный рыбак на Сене тревожно следил за своим кричащим поплавком, плывущим среди мыльной пены от прачечных [*374]. Бело-свечные каштаны, облаченные в нежную зелень, вибрировали от гула пчел. Захудалые бабочки выставляли напоказ свои зимние лохмотья среди гелиотропов. В воздухе пахло свежей землей, в ропоте Сены слышалось эхо лесного ручья, а ласточки взмывали и скользили среди вставших на якорь речных судов. Где-то в окне запертая в клетку птица изливала душу небу.
________________________________________
[*373] Cabbage-rose (Столепестковая роза) — Роза центифольная (Rosa centifolia), также известная как прованская или капустная роза из-за густых, плотно прилегающих друг к другу лепестков, напоминающих кочан. В викторианском «языке цветов» она символизировала глубокую любовь и признание. Чемберс изящно использует ее как метафору самой Улицы Барре.

[*374] ...среди мыльной пены от прачечных. — Имеется в виду пена от так называемых bateaux-lavoirs (лодок-прачечных) — огромных крытых барж, пришвартованных вдоль берегов Сены, где парижские прачки стирали белье прямо в речной воде. Они были неотъемлемой частью парижского пейзажа вплоть до начала XX века.
________________________________________

Селби посмотрел на столепестковую розу, а затем на небо. Должно быть, что-то в песне этой птицы растрогало его, а быть может, виной тому была та опасная сладость, что разлилась в майском воздухе.

Поначалу он едва ли отдавал себе отчет в том, что остановился; затем он едва ли понимал, почему остановился; следом он подумал, что пойдет дальше, потом — что не пойдет, и наконец посмотрел на Улицу Барре.

Садовник произнес:

— Мадемуазель, это, несомненно, прекрасный горшок с анютиными глазками.

Улица Барре покачала головой.

Садовник улыбнулся. Ей явно не нужны были анютины глазки. Она покупала много горшков с анютиными глазками, по два или по три каждую весну, и никогда не спорила. Чего же она тогда хотела? Анютины глазки, очевидно, были лишь прощупыванием почвы перед более важной сделкой [*375]. Садовник потер руки и огляделся по сторонам.

________________________________________
[*375] The pansies were evidently a feeler toward a more important transaction. — Языковая игра автора: на английском «анютины глазки» называются pansies (от французского pens;es — «мысли»), а идиома to throw out a feeler означает «запустить пробный шар» или «прощупать почву». Желание героини купить анютины глазки («мысли») иронично трактуется торговцем как подготовка к покупке чего-то более дорогого и серьезного — роз.
________________________________________

— Эти тюльпаны великолепны, — заметил он, — а эти гиацинты… — Он впал в транс от одного лишь вида благоухающих зарослей.

— Вон тот, — пробормотала Ру, указывая своим сложенным зонтиком на великолепный розовый куст, но, вопреки ее воле, голос ее слегка дрогнул. Селби заметил это, к вящему своему стыду, ибо он подслушивал; и садовник заметил это, и уткнув нос в розы, почуял выгодную сделку. И все же, надо отдать ему должное, он не накинул ни сантима [*376] к честной стоимости цветка; ведь Ру, по всей видимости, была бедна, а то, что она очаровательна, видел каждый.

________________________________________
[*376] Centime (Сантим) — мелкая разменная монета Франции, равная одной сотой части франка.
________________________________________

— Пятьдесят франков, мадемуазель.

Тон садовника был серьезен. Ру поняла, что спорить бесполезно. С минуту они оба стояли молча. Садовник не стал расхваливать свое сокровище — розовый куст был великолепен, и это было очевидно.

— Я возьму анютины глазки, — сказала девушка и достала два франка из потертого кошелька.

Затем она подняла глаза. Слезинка, преломляя свет подобно алмазу, мешала ей смотреть, но когда она скатилась к самому крылу ее носа, затуманенный образ Селби прояснился; а когда взмах платка освободил испуганные синие глаза, перед ней предстал и сам Селби — в крайнем смущении. Он тут же уставился в небо, охваченный, по всей видимости, жаждой астрономических изысканий. И пока он на протяжении добрых пяти минут продолжал свои исследования, садовник тоже посмотрел вверх, а вслед за ним и полицейский. Наконец Селби перевел взгляд на носки своих ботинок, садовник уставился на него, а полицейский побрел дальше. Улица Барре к тому времени уже ушла.

— Что же, — молвил садовник, — могу я что-нибудь предложить вам, месье?

Селби и сам не знал почему, но вдруг принялся скупать цветы. Садовник был потрясен. Никогда еще он не продавал столько цветов, никогда — по столь приятным ценам, и никогда, никогда еще не встречал покупателя с таким абсолютным единодушием во мнениях. Однако ему не хватало торговли, споров и призывания Небес в свидетели. Сделке явно недоставало перчинки.

— Эти тюльпаны великолепны!

— Еще бы! — горячо воскликнул Селби.

— Но, увы, они дороги.

— Я беру их.

— Боже! — пробормотал взмыленный садовник. — Да он безумнее большинства англичан [*377].

________________________________________
[*377] ...he’s madder than most Englishmen. — Традиционный для континентальной Европы XIX века стереотип об эксцентричности, безрассудстве и сорилости деньгами, присущих британским туристам (лордам и джентльменам), совершающим Гранд-тур. Для французского лавочника безумный в своих тратах американец Селби автоматически приравнивается к англичанину.
________________________________________

— Этот кактус…

— Великолепен!

— Увы…

— Отправьте вместе с остальным.

Садовник оперся спиной о репарацию [*378] набережной.

________________________________________
[*378] ...against the river wall. — Имеется в виду невысокий каменный парапет (опорная стена) набережной Сены, у которого выстраивались лотки торговцев цветочного рынка. В переводе использовано историческое фортификационное понятие «репарация» в значении подпорной облицовки набережной.
________________________________________

— Тот роскошный розовый куст… — слабо начал он.

— Это же просто чудо. Кажется, он стоит пятьдесят франков… — Селби осекся, густо покраснев.

Садовник упивался его замешательством. Но затем внезапное ледяное самообладание заняло место секундного смущения; юноша пригвоздил торговца взглядом и пошел в атаку.

— Я беру этот куст. Почему барышня его не купила?

— Мадемуазель небогата.

— Откуда вы знаете?

— Полноте, я продаю ей много анютиных глазок; анютины глазки недороги [*379].

________________________________________
[*379] Dame... (Полноте... / Помилуйте...) — Просторечное французское восклицание (изначально от Notre-Dame), используемое для выражения очевидности, легкого нетерпения или удивления, аналог русского «да уж», «батюшки» или «извольте».
________________________________________

— Это те самые, что она купила?

— Вот эти, месье, синие с золотым.

— Значит, вы собираетесь отправить их ей?

— В полдень, после закрытия рынка.

— Заберите этот розовый куст вместе с ними, и, — тут он свирепо зыркнул на садовника, — не смейте говорить, от кого он.

Глаза садовника сделались размером с чайные блюдца, но Селби, спокойный и победоносный, отчеканил:

— Остальное отправьте в «Отель дю Сенат» на улице Турнон, дом 7 [*380]. Я оставлю указания консьержу.

________________________________________
[*380] H;tel du S;nat, 7 rue de Tournon (Отель дю Сенат) — Реально существующий исторический отель в Париже на улице Турнон, расположенный в непосредственной близости от Люксембургского дворца (где заседает Сенат Франции) и Люксембургского сада. В конце XIX века эта гостиница была чрезвычайно популярна среди зажиточных иностранных студентов и писателей.
________________________________________

Затем он с величайшим достоинством застегнул перчатку и удалился величавой походкой. Но стоило ему завернуть за угол и скрыться из глаз садовника, как осознание того, что он вел себя как законченный идиот, настигло его и бросило в яростный румянец. Десять минут спустя он сидел в своей комнате в «Отель дю Сенат», твердя с дурацкой улыбкой: «Ну и осел же я, какой осел!»

Час спустя он обнаружился в том же кресле, в той же позе, все еще в шляпе и перчатках, с тростью в руке; но теперь он молчал, по-видимому, уйдя в созерцание носков своих ботинок, а его улыбка сделалась менее глупой и даже обрела легкий оттенок мечтательности.


III.

Около пяти часов пополудни маленькая печальноглазая женщина, занимавшая пост консьержки в «Отель дю Сенат», в изумлении всплеснула руками при виде целой телеги цветущих кустарников, что подкатила к дверям. Она позвала Жозефа, невоздержанного коридорного [*381], который, прикидывая стоимость этих цветов в рюмках водки [*382], мрачно открестился от какого-либо знания об их назначении.

________________________________________
[*381] ...the intemperate gar;on... — В контексте французского быта gar;on — это коридорный, рассыльный или слуга при гостинице. Эпитет intemperate (невоздержанный, пьющий) сразу находит подтверждение в следующем абзаце, где описывается характерный багровый нос Жозефа.

[*382] ...calculating the value of the flowers in petit verres... — Petit verre (букв. с французского «маленький стакан») — традиционная французская мера крепкого алкоголя (коньяка, бренди или водки), подаваемая в кафе. Коридорный Жозеф измеряет ценность роскошных цветов исключительно в количестве порций выпивки, которые можно было бы на них купить.
________________________________________

— Полноте, — молвила маленькая консьержка, — ищите женщину! [*383]

________________________________________
[*383] ...«cherchons la femme!» — «Ищите женщину!» (фр.). Знаменитая крылатая фраза, пущенная в оборот французским писателем Александром Дюма-отцом в романе «Могикане Парижа» (1854). Консьержка абсолютно уверена, что за столь безумным и дорогим заказом стоит любовное увлечение молодого постояльца.
________________________________________

— Уж не вас ли? — предположил он.

Маленькая женщина с минуту стояла задумчиво, а затем вздохнула. Жозеф почесал свой нос — нос, который своей кричащей багровостью мог бы потягаться с любой цветочной выставкой.

Затем вошел садовник со шляпой в руке, и несколько минут спустя Селби уже стоял посреди своей комнаты со снятым сюртуком и засученными рукавами рубашки. В этой комнате изначально, если не считать мебели, оставалось примерно два квадратных фута свободного места для ходьбы, а теперь всю эту площадь занимал кактус. Кровать стонала под ящиками с анютиными глазками, лилиями и гелиотропами; кушетка была завалена гиацинтами и тюльпанами, а умывальник подпирал разновидность молодого деревца, обязанного когда-нибудь в будущем принести цветы.

Чуть позже заглянул Клиффорд, перекинулся через ящик с душистым горошком, немного выругался, извинился и, когда все великолепие этого цветочного празднества [*384] предстало перед ним, в изумлении сел прямо на герань. От герани остались одни обломки, но Селби бросил: «Не обращай внимания» — и свирепо уставился на кактус.
________________________________________
 [*384] ...floral f;te... — Цветочный праздник (от французского f;te — праздник, фестиваль, торжество). Автор использует галлицизм, чтобы подчеркнуть, как превратилась скромная студенческая комната в подобие парижской ярмарки или оранжереи.
________________________________________

— Ты что, бал собираешься устраивать? — потребовал ответа Клиффорд.

— Н-нет... я просто очень люблю цветы, — отозвался Селби, но в его заявлении явно не хватало энтузиазма.

— Оно и видно, — хмыкнул тот. Затем, после паузы, добавил: — А кактус недурен.

Селби созерцал кактус, потрогал его с видом знатока [*385] и уколол большой палец.
________________________________________
[*385] With the air of a connoisseur... — С видом знатока (от фр. connoisseur — ценитель, эксперт). Распространенный в английском языке галлицизм, подчеркивающий комичное притворство Селби, который пытается выдать случайную и нелепую покупку за осознанный выбор коллекционера редких растений.
________________________________________

Клиффорд ткнул тростью в анютины глазки. Тут вошел Жозеф со счетом и громогласно объявил итоговую сумму — отчасти чтобы впечатлить Клиффорда, отчасти чтобы припугнуть Селби и выудить из него чаевые [*386], которыми он, если пожелает, поделится с садовником. Клиффорд попытался сделать вид, будто ничего не слышал, в то время как Селби без единого звука оплатил и счет, и эту дань. Затем он вернулся в глубь комнаты с напускным безразличием, которое окончательно испарилось, когда он порвал брюки о кактус.

________________________________________
[*386] Pourboire — Чаевые (фр., букв. «чтобы выпить»). Традиционная плата служащим за мелкие услуги. Коридорный Жозеф специально выкрикивает цену, рассчитывая на то, что смущенный присутствием друга Селби переплатит сверху, лишь бы поскорее замять сцену.
________________________________________

Клиффорд отпустил какое-то банальное замечание, закурил сигарету и уставился в окно, давая Селби возможность прийти в себя. Селби попытался ею воспользоваться, но добравшись лишь до слов: «Ну вот, весна наконец-то пришла», — застыл как вкопанный. Он посмотрел на затылок Клиффорда. Тот выражал целые тома. Эти маленькие торчащие уши, казалось, подергивались от сдерживаемого ликования. Собрав волю в кулак, юноша сделал отчаянную попытку овладеть ситуацией и вскочил, чтобы достать русские сигареты [*387] для оживления беседы, но был настигнут кактусом, чьей жертвой пал снова. Это стало последней каплей.

________________________________________
[*387] Russian cigarettes (Русские сигареты) — В конце XIX века, на волне франко-русского союза (заключенного в 1891–1894 гг.), в Париже возникла колоссальная мода на всё русское. Курение крепкого русского табака (папирос) среди парижской богемы и студентов считалось признаком особого шика, утонченности и декадентского вкуса.
________________________________________
— Проклятый кактус! — Это замечание вырвалось у Селби против воли — наперекор собственному инстинкту самосохранения, но шипы на кактусе были длинными и острыми, и от их повторного укола его сдерживаемый гнев вырвался наружу. Было слишком поздно; дело было сделано, и Клиффорд резко обернулся.

— Послушай, Селби, какого черта ты накупил эти цветы?

— Я их люблю, — упрямо повторил Селби.

— И что ты собираешься с ними делать? Ты же не сможешь здесь спать.

— Если бы ты помог мне убрать анютины глазки с кровати...

— И куда ты их впихнешь?

— А разве я не могу отдать их консьержке?

Но едва произнеся это, он тут же пожалел о своих словах. Что, во имя Небес, подумает о нем Клиффорд! Тот ведь слышал сумму в счете. Поверит ли он, что Селби раскошелился на такую роскошь ради робкого знака внимания консьержке? И не станет ли Латинский квартал комментировать это в своей излюбленной жестокой манере? Он до ужаса боялся насмешек, а репутацию Клиффорда знал слишком хорошо.

В этот момент кто-то постучал.

Селби посмотрел на Клиффорда с затравленным выражением лица, которое тронуло сердце молодого человека. Это было одновременно и признание, и мольба. Клиффорд вскочил, пробрался сквозь цветочный лабиринт и, прильнув глазом к дверной щели, спросил:

— Кого там черт принес?

Подобный изящный стиль приема гостей является исконным [*388] для Квартала.

________________________________________
[*388] Indigenous (Исконный / Туземный) — Автор иронично использует этот этнографический термин, представляя Латинский квартал как обособленное племя со своими дикими, «туземными» законами гостеприимства и манерами общения.
________________________________________
— Это Эллиотт, — сообщил он, оглянувшись, — а с ним Роуден и их бульдоги [*389]. — Затем он крикнул в щель: — Ступайте посидите на лестнице; мы с Селби сейчас выйдем.
Осмотрительность — это добродетель. Латинский квартал обладает немногими добродетелями, и осмотрительность редко фигурирует в их числе. Они уселись на ступени и принялись свистеть.

________________________________________
 [*389] ...and their bulldogs. — Бульдоги (особенно французские) наряду с тростями были невероятно популярным аксессуаром и компаньонами среди студентов-художников Латинского квартала в 1890-е годы. Животные часто обитали прямо в мастерских и сопровождали хозяев на прогулках по бульварам.
________________________________________

Вскоре Роуден выкрикнул:

— Я чую запах цветов. Да они там пируют!

— Тебе следовало бы знать Селби лучше, — проворчал Клиффорд из-за двери, пока виновник переполоха спешно менял порванные брюки на другие.

— Уж мы-то знаем Селби, — с нажимом произнес Эллиотт.

— Ну да, — поддакнул Роуден, — он устраивает приемы в цветочных декорациях и приглашает Клиффорда, пока мы тут торчим на лестнице.

— Да, пока юность и красота Квартала пируют, — подхватил было Роуден, но тут же со внезапным подозрением добавил: — А Одетта там?

— Послушайте-ка, — потребовал ответа Эллиотт, — а Колетт там?

Затем он жалобно завел на одной ноте: — Колетт, неужто ты там, пока я тут обиваю пороги на этой плитке? [*390]

________________________________________
[*390] ...while I’m kicking my heels on these tiles? — Идиома to kick one's heels означает «попусту терять время в ожидании», «обивать пороги». Плитка (tiles) указывает на традиционную для парижских многоквартирных домов и старых отелей коридорную плитку-соты из обожженной глины (тометь).
________________________________________

— Клиффорд способен на все, — заметил Роуден, — его характер совсем испортился с тех пор, как Улица Барре дала ему от ворот поворот.

Эллиотт повысил голос:

— Послушайте, парни, мы тут видели, как в полдень к дому Улицы Барре несли какие-то цветы.

— Букеты и розы, — уточнил Роуден.

— Должно быть, для нее, — добавил Эллиотт, поглаживая своего бульдога.

Клиффорд со внезапным подозрением повернулся к Селби. Последний напевал какую-то мелодию; он выбрал пару перчаток и, отсчитав дюжину сигарет, уложил их в портсигар. Затем, подойдя к кактусу, он нарочито небрежно сорвал один цветок, продел его в петлицу [*391] и, подхватив шляпу и трость, улыбнулся Клиффорду, отчего тот не на шутку встревожился.

________________________________________
[*391] ...drew it through his buttonhole... — Бутоньерка (цветок в петлице мужского сюртука или пиджака) в 1890-е годы являлась обязательным элементом костюма столичного денди, отправляющегося на свидание или на важную прогулку. Селби демонстративно принимает правила игры и образ влюбленного щеголя, принимая подозрения друзей.
________________________________________



IV.

В понедельник утром у Жюлиана студенты дрались за места; те, у кого было преимущественное право [*392], прогоняли остальных, что со страхом в душе уже устроились на вожделенных табуретах [*393] с самого открытия дверей в надежде застолбить их за собой при перекличке. Студенты препирались из-за палитр, кистей и папок или сотрясали воздух требованиями подать Цицерона [*394] и хлеб. Первого заменял грязный бывший натурщик, который в более цветущие дни позировал в роли Иуды, а ныне раздавал черствый хлеб по одному су за кусок, зарабатывая ровно столько, чтобы хватало на сигареты. Вошел месье Жюлиан, улыбнулся отеческой улыбкой и удалился. За его исчезновением последовало появление клерка — лисоподобного существа, что шныряло среди сражающихся орд в поисках добычи.

________________________________________
[*392] ...students with prior claims... — Студенты старших курсов или те, кто занимал высокие места по результатам прошлых академических конкурсов, имели официальное право первыми выбирать лучшие места (ближе к натурщику и с правильным освещением). Новички и отстающие довольствовались тем, что осталось.

[*393] Tabourets (Табуреты) — Низкие деревянные трехногие или четырехногие стулья без спинки, традиционная и самая дефицитная мебель в художественных мастерских XIX века.

[*394] ...demands for Ciceri and bread. — Под «Цицероном» (Ciceri) здесь иронично подразумевается античный гипсовый бюст или классическая натурная модель для академического рисунка (названная студентами в честь римского оратора Цицерона). Хлеб (bread) использовался студентами-художниками той эпохи не только для перекуса, но и в качестве ластика — мякишем свежего или слегка черствого хлеба промокали уголь и карандаш, высветляя полутона на бумаге.
________________________________________

Троих парней, не уплативших взносы, настигли и призвали к ответу. Четвертого учуяли, выследили, обошли с флангов, отрезали ему путь к отступлению к двери и в конце концов сцапали за печкой. Примерно в это же время революция приняла острую форму, и поднялся вой, призывающий Жюля! [*395]

________________________________________
[*395] Jules (Жюль) — Наряду с самим Родольфом Жюлианом, Жюль (часто легендарный Жюль Бастьен-Лепаж или бессменный служитель-распорядитель академии Жюль) выступал в роли верховного арбитра, способного утихомирить буйную студенческую вольницу.
________________________________________

Явился Жюль, рассудил две потасовки с чувством грустной покорности в больших карих глазах, пожал всем руки и растворился в толпе, оставив после себя атмосферу мира и доброй воли. Львы возлегли с ягнятами [*396], масье забили лучшие места для себя и своих друзей и, взобравшись на подиумы для натурщиков, начали перекличку.
________________________________________
 [*396] The lions sat down with the lambs... — Ироничное использование библейской метафоры из Книги пророка Исаии о наступлении всеобщего мира, когда «волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком». В контексте студии — старшекурсники («львы») временно перестали третировать новичков («ягнят»).
________________________________________

Пронеслась весть: «На этой неделе начинают с буквы С».

Так они и сделали.

— Клиссон!

Клиссон метнулся молнией и мелом вывел свое имя на полу перед передним сиденьем.

— Карон!

Карон помчался во весь опор, чтобы застолбить себе местечко. Бабах! — полетел мольберт. «Nom de Dieu!» [*397] — по-французски. «Какого ч—та ты творишь!» — по-английски. Хрясь! — ящик с красками рухнул со всеми кистями и содержимым. «Dieu de Dieu de—» [*398] — шлепок! Удар, короткий бросок, клинч и потасовка, и голос масье, суровый и укоризненный:
— Cochon! [*399]

________________________________________
[*397] Nom de Dieu! — «Ради Бога! / Во имя Бога!» (фр.). Одно из самых распространенных французских ругательств и богохульных восклицаний той эпохи, аналог резкого «Черт побери!» или «Боже праведный!».

[*398] Dieu de Dieu de— — «Боже праведный...» (фр.). Еще одно эмоциональное простонародное проклятие, оборванное автором на полуслове из-за последовавшего за ним шлепка («spat!»).

[*399] Cochon! — «Свинья!» (фр.). Традиционное и весьма оскорбительное французское ругательство. Масье (староста), как блюститель порядка в студии, использует его, чтобы утихомирить дерущихся студентов.
________________________________________

Затем перекличка возобновилась.

— Клиффорд!

Масье запнулся и поднял глаза, заложив палец между страниц гроссбуха.

— Клиффорд!

Клиффорда там не было. Он находился примерно в трех милях по прямой, и с каждым мгновением это расстояние росло. Не то чтобы он шел быстро — напротив, он прогуливался той самой неспешной походкой, которая была ему столь свойственна. Рядом с ним шагал Эллиотт, а два бульдога прикрывали тыл. Эллиотт читал газету «Жиль Блас» [*400], которая, судя по всему, доставляла ему немалое удовольствие; однако, сочтя бурный восторг неуместным при меланхоличном настрое Клиффорда, он сдерживал свое веселье, ограничиваясь чередой сдержанных улыбок. Последний, угрюмо замечая это, хранил молчание, но, направляя путь в Люксембургский сад, устроился на скамье у северной террасы [*401] и оглядел пейзаж с явным неодобрением. Эллиотт, как того требовали правила Люксембурга [*402], привязал двух собак и затем, бросив вопросительный взгляд на своего друга, вернулся к «Жиль Бласу» и благоразумным улыбкам.

________________________________________
[*400] Gil Blas («Жиль Блас») — знаменитая парижская ежедневная литературно-художественная газета (издавалась с 1879 по 1914 гг.). На ее страницах печатались Эмиль Золя, Ги де Мопассан и Поль Верлен. Газета славилась своими смелыми, порой скандальными публикациями, едкой сатирой и карикатурами, что делало ее излюбленным чтивом студентов Латинского квартала.

[*401] ...by the northern terrace... — Северная терраса Люксембургского сада расположена непосредственно перед Люксембургским дворцом. С нее открывается классический вид на центральный партер с фонтаном и грандиозные аллеи.

[*402] ...according to the Luxembourg regulations... — Люксембургский сад, будучи государственным дворцовым парком, имел (и имеет до сих пор) строгий свод правил. В конце XIX века выгул собак в нем разрешался только на определенных аллеях и строго на поводке или на привязи, за чем бдительно следили смотрители парка.
________________________________________

День был идеален. Солнце стояло над Нотр-Дам, окутывая город сиянием. Нежная листва каштанов отбрасывала тень на террасу и испещряла дорожки и аллеи узором столь густого синего цвета, что Клиффорд мог бы почерпнуть в нем вдохновение для своих яростных «импрессий» [*403], если бы только удосужился взглянуть; но, как обычно в этот период его жизни, мысли его были заняты чем угодно, только не профессией. Вокруг ссорились и щебетали свои брачные песни воробьи, большие розоватые голуби перелетали с дерева на дерево, в солнечных лучах кружились мухи, а цветы источали тысячи ароматов, которые будили в Клиффорде томную тоску. Под этим влиянием он заговорил.

________________________________________
[*403] ...for his violent «impressions»... — Ироничный намек на увлечение Клиффорда импрессионизмом (от фр. impression — впечатление). В 1890-е годы академические круги (к которым принадлежали Бугро и Лефевр из Академии Жюлиана) все еще презрительно именовали работы импрессионистов «яростными» или «грязными» пятнами, не имеющими отношения к истинному искусству рисунка.
________________________________________

— Эллиотт, ты настоящий друг...

— Меня от тебя тошнит, — ответил тот, складывая газету. — Все в точности, как я и думал: ты снова ухлестываешь за какой-то новой юбкой. И, — сердито продолжил он, — если ты ради этого оттащил меня от Жюлиана, — если это лишь для того, чтобы пичкать меня совершенствами какой-то очередной дурочки...

— Не дурочки, — мягко возразил Клиффорд.

— Послушай-ка, — вскричал Эллиотт, — неужто у тебя хватает наглости утверждать, что ты опять влюблен?

— Опять?

— Да, опять, и опять, и опять — и, клянусь истинным Богом [*404], неужели это так?

________________________________________
[*404] ...and—by George, have you? — By George — популярное викторианское эвфемистическое восклицание (вместо by God — «клянусь Богом»), аналог русского «ей-богу», «черт возьми» или «свидетель Бог».
________________________________________

— На сей раз, — печально заметил Клиффорд, — всё серьезно.

На мгновение Эллиотт готов был наброситься на него с кулаками, но затем рассмеялся от чистого бессилия.

— Ох, валяй, валяй; дай-ка посчитать, есть еще Клеманс, и Мари Теллек, и Козетта, и Фифина, Колетт, Мари Вердье...

— Все они прелестны, уверяю тебя, прелестны, но я никогда не был серьезен...

— Да поможет мне Моисей [*405], — торжественно произнес Эллиотт, — каждая из тех, кого я сейчас назвал, по отдельности и в свою очередь растерзала твое сердце в клочья, а заодно лишила и меня места у Жюлиана точно таким же манером; каждая, по отдельности и в свою очередь. Будешь отрицать?

________________________________________
[*405] So help me Moses... — Да поможет мне Моисей... (англ.). Ироничное викторианское переложение традиционной судебной клятвы «So help me God» («Да поможет мне Бог»). Эллиотт использует это полушутливое восклицание, чтобы подчеркнуть библейский масштаб «катастрофы» и заставить друга выслушать список его былых увлечений.
________________________________________

— То, что ты говоришь, в каком-то смысле основано на фактах, — но отдай мне должное: я всегда верен одной за раз...

— Пока не подвернется следующая.

— Но это... это совсем другое дело. Эллиотт, поверь мне, я совершенно разбит.

Поскольку ничего другого делать не оставалось, Эллиотт скрежетнул зубами и приготовился слушать.

— Это... это Улица Барре.

— Ну надо же, — с презрением заметил Эллиотт, — если ты чахнешь и стонешь по этой девице, — по девице, которая дала тебе и мне все основания желать, чтобы земля разверзлась и поглотила нас, — что ж, валяй, продолжай!

— Я пойду до конца, мне все равно; робость отступила...

— Ну да, твоя врожденная робость.

— Я в отчаянии, Эллиотт. Разве я влюблен? Никогда, никогда еще я не чувствовал себя так чертовски скверно. Я не могу спать; честное слово, я не способен нормально есть.

— Те же симптомы наблюдались и в случае с Колетт.

— Послушай, ты дашь мне сказать?

— Погоди секунду, я знаю продолжение наизусть. Теперь позволь мне спросить тебя кое о чем. Веришь ли ты, что Улица Барре — порядочная девушка? [*406]

________________________________________
[*406] ...is it your belief that Rue Barr;e is a pure girl? — В викторианскую эпоху (конец XIX века) вопрос «чистоты» (pure) и репутации незамужней девушки, живущей самостоятельно в богемном Латинском квартале Парижа, имел колоссальное значение. Художники часто воспринимали местных девушек лишь как доступных натурщиц или временных сожительниц. Серьезный тон Эллиотта подчеркивает, что Клиффорд нарушает негласные правила Квартала.
________________________________________
— Да, — ответил Клиффорд, заливаясь краской.

— Любишь ли ты ее — не так, как ты увиваешься и ходишь на цыпочках за каждой хорошенькой пустышкой, — я имею в виду, любишь ли ты ее честно?

— Да, — упрямо вымолвил тот, — я бы...

— Погоди; ты бы женился на ней?

Клиффорд стал багровым.

— Да, — пробормотал он.

— Приятные новости для твоего семейства, — прорычал Эллиотт в сдерживаемой ярости. — «Дорогой батюшка, я только что женился на очаровательной гризетке [*407], которую, я уверен, вы примете с распростертыми объятиями, в компании с ее матушкой, весьма почтенной и чистоплотной прачкой». Боже правый! Похоже, на этот раз все зашло немного дальше обычного. Благодари свои звезды, юноша, что у меня голова соображает за нас обоих. И все же в данном случае у меня нет опасений. Улица Барре поставила крест на твоих устремлениях самым недвусмысленным и окончательным образом.

________________________________________
[*407] Grisette (Гризетка) — французское историческое обозначение молодых девушек (швей, модисток, прачек, мастериц), которые вели самостоятельную трудовую жизнь в Париже. Название произошло от дешевой серой ткани (gris), из которой они обычно шили свои платья. Гризетки Латинского квартала воспевались в литературе (например, Анри Мюрже в «Сценах из жизни богемы») как непременные спутницы студентов и художников, однако в буржуазных семьях Америки и Англии брак с гризеткой считался страшным мезальянсом и социальным крахом.
________________________________________

— Улица Барре, — начал Клиффорд, выпрямляясь, но внезапно умолк, ибо там, где пятна солнечного света золотом горели на залитой солнцем дорожке, легко ступала Улица Барре. Ее платье было безупречно чистым, а большая соломенная шляпка, чуть сдвинутая на белый лоб, бросала тень на глаза.

Эллиотт поднялся и поклонился. Клиффорд снял свой головной убор с видом столь жалобным, столь просящим, столь бесконечно смиренным, что Улица Барре улыбнулась.

Улыбка была восхитительной, и когда Клиффорд, не способный удержаться на ногах от чистого изумления, слегка покачнулся, она улыбнулась снова — вопреки самой себе. Несколько мгновений спустя она заняла стул на террасе и, достав книгу из своей папки для нот, перелистнула страницы, нашла нужную строчку и, положив книгу раскрытой корешком вверх себе на колени, тихонько вздохнула, чуть заметно улыбнулась и устремила взгляд на раскинувшийся внизу город. О Фоксхолле Клиффорде она совершенно позабыла.

Спустя какое-то время она вновь взяла книгу, но вместо чтения принялась поправлять розу в своем корсаже. Роза была крупной и алой. Она полыхала точно пламя у самого её сердца, и точно пламя согревала это сердце, теперь трепетавшее под шелковистыми лепестками. Улица Барре вздохнула вновь. Она была очень счастлива. Небо было таким синим, воздух — таким мягким и благоуханным, солнце — таким ласковым, и сердце её пело у неё в груди, пело розе на её груди. И вот о чем была эта песнь: «Из толпы прохожих, из вчерашнего мира, из миллионов идущих мимо — один обернулся ко мне».

Так пело её сердце под его розой на её груди. Тут два больших мышастых голубя с воркованием слетели на террасу, где принялись поклоняться, важничать и семенить лапками, пока Улица Барре не рассмеялась от восторга; подняв же глаза, она увидела перед собой Клиффорда. Шляпа его была в руке, а лицо озаряла череда столь заискивающих улыбок, что они растрогали бы и сердце бенгальского тигра.

На мгновение Улица Барре нахмурилась, затем с любопытством взглянула на Клиффорда, а после, заметив сходство между его поклонами и ужимками семенящих голубей, вопреки самой себе зашлась в самом пленительном смехе. Была ли это Улица Барре? Так переменилась, так переменилась, что сама себя не узнавала; но ох! — эта песнь в её сердце, что заглушала всё остальное, что дрожала на её губах, пробиваясь наружу, — она вылилась в смех неведомо над чем: над важничающим голубем и над мистером Клиффордом.

***

— И вы полагаете, что если я отвечаю на поклон студентов Квартала, то вы можете рассчитывать на какой-то особый, дружеский прием? [*408] Я не знаю вас, месье, но тщеславие — второе имя мужчины; утешьтесь же, месье Тщеславие, я буду педантична — о, в высшей степени педантична в том, чтобы и впредь лишь отвечать на ваше приветствие.

________________________________________
[*408] And you think because I return the salute... — Начало диалога в тексте Чемберса отделено звездочками, что указывает на пропуск времени: Клиффорд набрался смелости, подошел ближе и заговорил, а героиня отвечает на его тираду. Её речь в оригинале лишена грамматических ошибок, в отличие от мадам Тестар из прошлой главы, но построена с тонкими галлицизмами, выдающими французское мышление (например, оборот «vanity is man's other name»).
________________________________________

— Но я прошу — я умоляю вас позволить мне выразить то почтение, которое так долго...

— О небо, мне нет дела до почтения.

— Позвольте мне лишь изредка заговаривать с вами — время от времени — очень изредка.

— И если вам, то почему не другому?

— Вовсе нет, — я буду самой осмотрительностью.

— Осмотрительность — зачем?

Её глаза были совершенно чисты, и Клиффорд на мгновение сник, но лишь на мгновение. Затем бес безрассудства овладел им; он сел подле неё и предложил себя — душу и тело, всё своё имущество и пожитки [*409]. И всё это время он сознавал, что поступает как дурак, и что эта слепая страсть — вовсе не любовь, и что каждое произносимое им слово связывает его честью, из теней которой уже не выпутаться. И всё это время Эллиотт свирепо взирал на них снизу, с площади у фонтана, и яростно удерживал обоих бульдогов от их порыва ринуться на выручку Клиффорду — ибо даже псы чувствовали, что творится неладное, пока Эллиотт бушевал про себя и изрыгал проклятия.

________________________________________
[*409] ...offered himself, soul and body, goods and chattels. — Юридическая парная формула (идиома) goods and chattels в английском праве означает «движимое имущество и личные вещи». Чемберс иронично использует этот сухой юридический термин в сцене экспрессивного и нелепого любовного признания, подчеркивая, что Клиффорд в порыве безрассудства буквально подписывает себе кабальный «контракт».
________________________________________

Когда Клиффорд умолк, он весь так и горел от волнения, однако Улица Барре не спешила с ответом, и его пыл понемногу остыл, пока ситуация медленно принимала свои истинные пропорции. Тут подкралось было раскаяние, но он отмахнулся от него и вновь разразился горячими заверениями. При первом же слове Улица Барре остановила его.

— Я благодарю вас, — произнесла она очень серьезно. — Ни один мужчина еще не предлагал мне замужества. — Она отвернулась и посмотрела на раскинувшийся внизу город. Спустя какое-то время она заговорила вновь: — Вы предлагаете мне слишком многое. Я одна, у меня ничего нет, я сама — ничто. — Она снова повернулась и поглядела на Париж, блистательный, прекрасный в лучах идеального дня. Он проследил за её взглядом.

— О, — пробормотала она, — это тяжело, — тяжело работать всегда — всегда одной, когда нет друга, которого можно принять с честью, а любовь, что предлагают взамен, означает улицу, бульвар — когда страсть мертва. Я знаю это, — мы знаем это, — мы, другие, у кого ничего нет, — у кого нет никого, и кто отдает себя безраздельно — когда мы любим, — да, безраздельно — сердцем и душой, зная финал.

Она коснулась розы на своей груди. На мгновение она точно позабыла о нем, а затем тихо произнесла:

— Я благодарю вас, я очень вам признательна. — Она открыла книгу и, сорвав лепесток с розы, уронила его между страниц. Затем, подняв глаза, она мягко добавила: — Я не могу принять ваше предложение.


V.

Клиффорду потребовался целый месяц, чтобы окончательно прийти в себя, хотя к концу первой недели Эллиотт, бывший в этих делах авторитетом, объявил его идущим на поправку; его выздоровлению весьма способствовало то радушие, с которым Улица Барре теперь отвечала на его торжественные приветствия. По сорок раз на дню он благословлял Улицу Барре за её отказ и благодарил свои счастливые звезды, и в то же время — о, чудесное человеческое сердце! — он претерпевал муки отверженного [*410].

________________________________________
[*410] ...he suffered the tortures of the blighted. — Идиома the blighted (букв. «пораженные увяданием/болезнью», в романтической литературе — «отверженные», «разбитые сердцем»). Чемберс иронично описывает классическое викторианское противоречие: Клиффорд искренне рад, что избежал кабального брака с бесприданницей, но его эго уязвлено тем фактом, что ему предпочли отказ.
________________________________________

Эллиотт был раздосадован: отчасти скрытностью Клиффорда, отчасти необъяснимым потеплением в ледяном поведении Улицы Барре. При их частых встречах, когда она, легко шагая по улице Сены с папкой для нот и в большой соломенной шляпе, проходила мимо Клиффорда и его приятелей, державших курс на восток к кафе «Вашетт», и при почтительном обнажении голов всей компании заливалась румянцем и улыбалась Клиффорду, — спящие подозрения Эллиотта пробуждались вновь. Но он так ничего и не разузнал и в конце концов бросил эту затею как нечто превосходящее его понимание, ограничившись тем, что признал Клиффорда идиотом, а свое мнение об Улице Барре оставил при себе. И всё это время Селби ревновал. Поначалу он отказывался признаваться в этом самому себе и на день прогулял студию, уехав за город [*411], но леса и поля, разумеется, лишь усугубили его положение: ручьи лепетали об Улице Барре, а переклички косцов на лугу завершались дрожащим эхом: «Ру Бар-ре-е-е!» Проведенный там день за городом разозлил его на целую неделю, и у Жюлиана он работал угрюмо, всё время терзаемый желанием узнать, где сейчас Клиффорд и чем он может быть занят. Всё это увенчалось лихорадочной воскресной прогулкой, которая, начавшись на цветочном рынке у моста Менял [*412], возобновилась вновь, угрюмо дотянулась до самого морга [*413] и опять завершилась у мраморного моста. Так больше продолжаться не могло, Селби это чувствовал, а потому отправился навестить Клиффорда, который как раз поправлял здоровье с помощью мятных джулепов [*414] у себя в саду.

________________________________________
[*411] ...and cut the studio for a day in the country... — Разговорное выражение to cut the studio означает «прогулять/пропустить занятия в мастерской». Поездки «на пленэр» за город в окрестности Парижа (в Барбизон, Фонтенбло или по берегам Сены) по воскресеньям или вместо рутинной работы в душных классах Жюлиана были излюбленным способом побега для художников Латинского квартала тех лет.

[*412] Pont au Change (Мост Менял) — один из старейших мостов Парижа, соединяющий остров Сите с правым берегом Сены. Прямо у его подножия на набережной Корсики располагался тот самый Цветочный рынок, где Селби впервые столкнулся с героиней лицом к лицу.

[*413] ...extended to the morgue... — Парижский морг (La Morgue) в конце XIX века располагался в специально выстроенном здании на самом мысу острова Сите, позади собора Нотр-Дам. В ту эпоху он являлся одной из самых популярных и жутких «достопримечательностей» Парижа: тела неопознанных утопленников и жертв преступлений выставлялись за стеклом на всеобщее обозрение, и туда ежедневно приходили толпы ротозеев и студентов. Мрачный маршрут Селби подчеркивает степень его любовного отчаяния.

[*414] Mint juleps (Мятные джулепы) — классический американский алкогольный коктейль на основе бурбона, воды, льда и свежей мяты. Упоминание джулепа — маркер того, что эксцентричный Клиффорд даже в Париже сохраняет сугубо американские привычки и тоску по родине.
________________________________________

Они уселись вместе и принялись рассуждать о морали и человеческом счастье, и каждый находил собеседника презабавным, вот только Селби, к неподдельному восторгу приятеля, так и не удалось выудить из Клиффорда нужные сведения. Однако джулепы пролили бальзам на уязвленное ревностью сердце и заронили каплю надежды в душу отверженного; и когда Селби объявил, что ему пора, Клиффорд тоже поднялся, а когда Селби, не желая оставаться в долгу, настоял на том, чтобы проводить Клиффорда до его дверей, Клиффорд вознамерился проводить Селби на полпути обратно, а затем, сочтя расставание делом затруднительным, они решили пообедать вместе и «курнуть» [*415]. «Курнуть» — глагол, применимый к ночным вылазкам Клиффорда, — как нельзя лучше выражал суть предложенного веселья. Обед заказали у Миньона [*416], и пока Селби беседовал с шеф-поваром, Клиффорд по-отечески присматривал за дворецким. Обед удался на славу, или, во всяком случае, принадлежал к разряду тех застолий, что обычно называют успешными. Ближе к десерту Селби услышал, как кто-то произнес, точно на огромном расстоянии: «Малыш Селби пьян как лорд» [*417].

________________________________________
[*415] «To flit» — в оригинале Чемберс использует редкое, локальное для Квартала жаргонное значение слова to flit (букв. «порхать», «шмыгать», на студенческом сленге 1890-х годов — отправляться в хмельной загул по ночным заведениям, менять одно кафе за другим). В переводе адаптировано как «курнуть» в старом значении бесшабашного кутежа и гулянки.

[*416] Mignon (Ресторан «Миньон») — знаменитый в конце XIX века первоклассный ресторан на бульваре Сен-Жермен, славившийся своей изысканной кухней. Студенты заглядывали туда лишь в моменты исключительного финансового благополучия или чтобы отметить важный успех.

[*417] ...drunk as a lord. — Пьян как лорд (англ.). Распространенная английская идиома, восходящая к XVII веку, означающая крайнюю степень алкогольного опьянения.
________________________________________

Мимо них прошла компания мужчин; ему показалось, что он обменялся с ними рукопожатиями и много смеялся, и что все вокруг были чрезвычайно остроумны. Напротив сидел Клиффорд, клявшийся в вечной преданности своему дружбану Селби, и, похоже, там были и другие — они либо сидели рядом, либо беспрестанно сновали туда-сюда под шелест юбок по натертому полу. Аромат роз, шуршание вееров, прикосновения округлых плеч и взрывы смеха становились всё более и более смутными. Комната словно погрузилась в туман. Затем в одно мгновение каждый предмет проступил болезненно отчетливо, только вот очертания и лица сделались искаженными, а голоса — пронзительными. Он выпрямился, спокойный, серьезный, на мгновение полностью овладевший собой, но очень пьяный. Он знал, что пьян, и был настороже и начеку, подозревая самого себя так же яростно, как подозревал бы вора у своего локтя. Самообладание помогло Селби благополучно подержать голову Клиффорда под струей проточной воды и подлатать изрядно потрепанную улицу [*418], но сам он ни разу не заподозрил, что его товарищ пьян. Какое-то время он сохранял контроль над собой. Лицо его было лишь чуть бледнее, а губы сжаты чуть плотнее обычного; говорил он лишь самую малость медленнее и изысканнее. Была полночь, когда он оставил Клиффорда мирно спящим в чьем-то кресле, с длинной замшевой перчаткой, свисающей из руки, и пушистым боа из перьев [*419], обмотанным вокруг шеи для защиты горла от сквозняков. Он прошел через холл, спустился по лестнице и обнаружил себя на тротуаре в квартале, которого не знал. Механически он поднял глаза, чтобы прочесть название улицы. Название было незнакомым. Он повернулся и взял курс на скопление огней в конце улицы. Они оказались гораздо дальше, чем он предполагал, и после долгих поисков он пришел к выводу, что его глаза каким-то таинственным образом были извлечены из положенных им мест и заново вставлены по обе стороны его головы, уподобив её птичьей. Его опечалила мысль о тех неудобствах, к коим могло привести подобное превращение, и он попытался закинуть голову назад — точь-в-точь как курица, дабы проверить подвижность шеи. Тут им овладело безмерное отчаяние, слезы подступили к глазам, сердце его смягчилось, и он наткнулся на дерево. Это потрясение вернуло ему способность соображать; он подавил бурный прилив нежности в груди, поднял шляпу и зашагал быстрее. Губы его побелели и вытянулись в ниточку, зубы были крепко сжаты. Он довольно неплохо держался курса и почти не петлял, а по прошествии времени, показавшегося ему бесконечным, обнаружил, что проходит мимо вереницы пролеток. Блестящие фонари — красные, желтые и зеленые — раздражали его, и он почувствовал, что было бы весьма приятно разнесли их в щепки своей тростью, но, переборов этот порыв, двинулся дальше. Позже ему в голову пришла мысль, что поездка в экипаже убережет его от усталости, и он повернул назад с этим намерением, но пролетки казались уже такими далекими, а их фонари горели так ярко и путано, что он оставил сию затею и, взяв себя в руки, осмотрелся.

________________________________________
[*418] ...and repair to the street considerably the worse for wear... — Ироничное использование идиомы the worse for wear (потрепанный, видавший виды). Селби в пьяном угаре воспринимает необходимость выйти на воздух и привести Клиффорда в чувство как «ремонт» самой улицы.

[*419] Plumy boa (Пушистое боа) — длинный женский шарф из перьев или меха. Наличие боа и замшевой перчатки на спящем Клиффорде комично свидетельствует о бурных деталях финала их вечеринки в компании парижанок, которых Селби уже почти не помнит.
________________________________________

Справа от него выросла тень — огромная, темная, неопределенная масса. Он узнал Триумфальную арку [*420] и важно погрозил ей тростью. Её размеры раздражали его. Он счел её чересчур огромной. Тут он услышал, как что-то со стуком покатилось по брусчатке, и подумал, что это, вероятно, была его трость, но сие не имело особого значения. Когда он совладал с собой и вернул контроль над правой ногой, выказывавшей явные признаки неповиновения, то обнаружил, что пересекает площадь Согласия [*421] шагом, который грозил занести его к самой Мадлен [*422]. Так дело не пойдет. Он резко повернул вправо, пересек мост, миновал рысью Бурбонский дворец и свернул на бульвар Сен-Жермен. Двигался он вполне успешно, хотя размеры Военного министерства [*423] уязвили его как личное оскорбление, к тому же ему не хватало трости, которой было бы так приятно вести по железным решеткам перил, пока он шел мимо. Впрочем, ему пришло в голову заменить её шляпой, но когда он её нашел, то позабыл, зачем она ему понадобилась, и со всей важностью водрузил обратно на голову. Затем ему пришлось бороться с яростным желанием сесть прямо посреди улицы и заплакать. Сие продолжалось до тех пор, пока он не дошел до улицы Ренн, но там он погрузился в созерцание дракона на балконе, нависающем над Драконьим двором [*424], и время ускользало незаметно, пока он смутно не припомнил, что ему здесь делать нечего, и вновь не двинулся в путь. Продвигался он медленно. Желание сесть и заплакать уступило место жажде уединенного и глубокого размышления. Тут его правая нога позабыла о послушании и, обойдя левую с фланга, вывела его прямиком к дощатому щиту, который, судя по всему, преграждал ему путь. Он попытался обойти его, но обнаружил, что улица закрыта. Он попытался толкнуть его, но не смог. Тогда он заметил красный фонарь, стоящий на куче булыжников за заграждением. Это было приятно. Как же ему добраться до дома, если бульвар перекрыт? Но он находился вовсе не на бульваре. Предательница-правая нога завела его в тупик, ибо там, позади него, остался бульвар с его бесконечной чередой фонарей, — а здесь, что это за узкая, полуразрушенная улочка, заваленная землей, строительным раствором и грудами камней? Он поднял глаза. Выведенные крупными, бросающимися в глаза черными буквами на заграждении значились слова:

УЛИЦА БАРРЕ

________________________________________
[*420] Arc de Triomphe (Триумфальная арка) — монументальный памятник на площади Звезды (ныне площадь Шарля де Голля). Тот факт, что пьяный Селби пешком забрел от Люксембургского квартала к Триумфальной арке, а затем обратно, подчеркивает колоссальный и хаотичный масштаб его ночной одиссеи по Парижу.

[*421] Place de la Concorde (Площадь Согласия) — одна из центральных и самых величественных площадей Парижа, расположенная между Елисейскими полями и садом Тюильри.

[*422] La Madeleine (Церковь Мадлен) — грандиозный храм в неоклассическом стиле, напоминающий греческий парфенон. Он находится к северу от площади Согласия по одноименной улице, куда Селби едва не унесло из-за «непослушной ноги».

[*423] War Office (Военное министерство) — комплекс правительственных зданий (H;tel de Brienne) на бульваре Сен-Жермен. Монументальные, строгие и глухие фасады ведомства в хмельном сознании Селби кажутся враждебными и оскорбительными.

[*424] Cour de Dragon (Драконий двор) — знаменитый старинный торгово-ремесленный пассаж, находившийся в районе улицы Ренн и улицы Сен-Бенуа (снесен в 1930-е годы). Своё название он получил благодаря великолепному барельефу работы скульптора Поля-Амбруаза Слодтца (1735 г.) над въездными воротами, изображавшему разинувшего пасть крылатого дракона. Этот гротескный образ надолго приковал к себе пьяный взор героя.
________________________________________

Он сел. Мимо прошли двое знакомых полицейских; они посоветовали ему встать, но он оспорил это предложение с точки зрения личного вкуса, и те, смеясь, побрели дальше. Ибо в тот миг его целиком поглотила одна задача. Она заключалась в том, как бы увидеться с Улицей Барре. Она находилась где-то там, внутри этого огромного дома с железными балконами, и пусть дверь была заперта — ну и что с того? Ему в голову пришла простая мысль: покричать, пока она не выйдет. Эту идею сменила другая, не менее здравая — колотить в дверь, пока она не появится; но, в конце концов отвергнув оба варианта как излишне ненадежные, он решил забраться на балкон, открыть окно и вежливо спросить Улицу Барре. В доме светилось лишь одно-единственное окно, какое он только мог разглядеть. Оно находилось на третьем этаже [*425], и именно к нему он устремил свой взор. Затем, взобравшись на деревянное заграждение и перебравшись через груды камней, он добрался до тротуара и посмотрел вверх на фасад в поисках точки опоры. Затея казалась невыполнимой. Но внезапная ярость овладела им, слепое, пьяное упрямство; кровь хлынула в голову, пульсируя и стуча в ушах, точно глухой грохот океанского прибоя. Сжав зубы, он прыгнул к оконному отливу, подтянулся и ухватился за железные прутья. Тут рассудок окончательно покинул его; в мозгу зашумел гул множества голосов, сердце забилось безумную дробь, и, цепляясь за карнизы и выступы, он продвигался вдоль фасада, хватался за трубы и ставни, пока наконец не подтянулся, не перемахнул через перила и не оказался на балконе у светящегося окна. Шляпа его слетела и покатилась по стеклу. На мгновение, затаив дыхание, он прижался к оконной раме, — и тут окно изнутри медленно отворилось.

________________________________________
[*425] It was on the second floor... — В европейской (и французской) системе исчисления этажей second floor означает второй этаж после цокольного или первого нежилого (rez-de-chauss;e). Таким образом, окно героини находилось на привычном для нас третьем этаже. Тот факт, что пьяный Селби сумел без снаряжения вскарабкаться по архитектурным элементам фасада на такую высоту, подчеркивает его экстремальное состояние аффекта.
________________________________________

Какое-то время они смотрели друг на друга. Затем девушка сделала два неверных шага назад, в глубь комнаты. Он увидел её лицо — теперь густо залитое румянцем, — увидел, как она опустилась на стул возле освещенного лампой стола, и без единого слова последовал за ней в комнату, затворив за собой большие, похожие на двери оконные створки [*426]. После этого они молча воззрились друг на друга.

________________________________________
[*426] ...closing the big door-like panes behind him. — Речь идет о знаменитых «французских окнах» (fen;tres porte), которые представляют собой застекленные створки от самого пола до потолка, открывающиеся внутрь помещения наподобие дверей и ведущие на балкон.
________________________________________

Комната была маленькой и белой; всё в ней дышало белизной — и кровать за занавеской, и маленький умывальник в углу, и голые стены, и фарфоровая лампа [*427], — да и его собственное лицо, узнай он его сейчас, но лицо и шея Улицы Барре окрасились тем же цветом, что пылал на цветущем розовом кусте, стоявшем подле неё у камина. Ему и в голову не приходило заговорить. Она, казалось, того и не ждала. Его разум отчаянно боролся с впечатлениями от этой комнаты. Белизна, безупречная чистота всего, что его окружало, — вот что заняло его мысли и начало тревожить. По мере того как глаза привыкали к свету, из полумрака проступали другие предметы, занимая свои места в круге лампового сияния. Там были пианино, ведерко для угля, маленький железный сундук и ванна. Возле двери виднелся ряд деревянных колышков, заменявших вешалку, где белая ситцевая занавеска прикрывала висевшую под ней одежду. На постели лежали зонтик и большая соломенная шляпа, а на столе — развернутая папка для нот, чернильница и листы нотной бумаги. Позади неё стоял платяной шкаф с зеркальной дверцей, но как раз сейчас ему почему-то совсем не хотелось видеть собственное лицо. Он трезвел.
________________________________________
[*427] ...the china lamp... — Фарфоровая или фаянсовая настольная керосиновая лампа, чрезвычайно популярный и доступный элемент скромного студенческого или мещанского быта в Париже конца XIX века. Её мягкий, ограниченный абажуром свет создавал камерный круг сияния, оставляя углы комнаты в полумраке.
________________________________________

Девушка сидела, глядя на него без единого слова. Лицо её было бесстрастным, лишь губы порой едва заметно подрагивали. Её глаза, столь удивительно синие при дневном свете, теперь казались темными и мягкими, точно бархат, а кожа на её шее то густо краснела, то бледнела с каждым вдохом. Она казалась меньше и стройнее, чем когда он видел её на улице, и теперь в изгибе её щеки проступало нечто почти детское [*428]. Когда наконец он повернулся и поймал собственное отражение в зеркале позади неё, его пронзило потрясение, будто он узрел нечто постыдное, и затуманенный разум, как и спутавшиеся мысли, мгновенно прояснились. На миг их взоры встретились, затем его взгляд устремился в пол, губы сжались, а внутренняя борьба заставила его склонить голову и натянула каждый нерв до предела. И вот всё было кончено, ибо заговорил внутренний голос. Он слушал его с глухим интересом, но уже зная финал, — да и какое это имело значение? Финал для него всегда будет одним и тем же; теперь он это понимал, — всегда одним и тем же, и он слушал с глухим интересом голос, что крепчал внутри него. Спустя какое-то время он поднялся, и она тут же встала, оперевшись одной маленькой ручкой о стол. Вскоре он открыл окно, поднял свою шляпу и снова затворил створки. Затем он подошел к розовому кусту и прикоснулся лицом к цветам. Один из цветков стоял в стакане с водой на столе; девушка механически извлекла его, прижала к своим губам и положила на стол подле него. Он взял розу без единого слова и, пересекши комнату, отворил дверь. Лестничная площадка встретила его темнотой и тишиной, но девушка подняла лампу и, проскользнув мимо, беззвучно сбежала по натертым ступеням в прихожую. Затем, сняв цепи с затворов, она растворила железную калитку [*429].
Сквозь неё он и вышел со своей розой.
________________________________________
Примечания:
[*428] ...something in the curve of her cheek almost infantine. — Изменение восприятия героини Селби подчеркивает разительный контраст между публичным образом «Улицы Барре» (недоступной богемной красавицы, «Ру Барри», предмета вожделения всего Квартала) и её истинной сущностью — одинокой, хрупкой и беззащитной труженицы, почти ребенка (infantine), запертого в своей крошечной мансарде.

[*429] ...she drew open the iron wicket. — Железная калитка (wicket / фр. guichet) — небольшая дверь или решетчатая створка, встроенная в массивные главные ворота (porte-coch;re) парижских многоквартирных домов XIX века. Консьержи запирали её на ночь на тяжелые засовы и цепи. Тот факт, что героиня сама спускается впотьмах со светильником, чтобы молча выпустить Селби, минуя консьержа, завершает эту сцену актом высшего доверия и безмолвного прощания.
________________________________________