Карманы, которых не было

Дмитрий Воденников о «северной» народной поэзии и поэзии Серебряного века.

Самым странным, что я узнал про викингов, было то, что у них одежда, оказывается, была ярких цветов (мне все они представлялись в одежде коричневых и серых тонов), но вот карманов у них не было.

Помните, этот «мед поэзии»? Это как раз придумали их предки. Величайшая святыня северных миров, хмельной нектар богов, в каждой капле которого таилась сакральная сила. Тот, кому посчастливится сделать хотя бы глоток этого чудодейственного напитка, мгновенно обретал благословение: его язык наполнялся красноречием, мысли мудростью, а голос сплетал слова в пророческие стихи. О рождении этого священного дара, его трагическом влиянии и дерзком похищении этого дара верховным богом Одином нам рассказала «Младшая Эдда», бережно записанная исландским скальдом Снорри Стурлусоном.

И вот этот мед украли. Кто бы мог подумать: сам бог Один. Верховный бог.

В этом смысле меня не перестает удивлять природная демократия древних мифов. Ведь кажется: вот верховный бог, чего ему красть-то? Просто потребуй. Но нет. Он именно пускается на хитрость и мед ворует.

Осип Мандельштам.

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!

Я получил блаженное наследство –
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.

(Это фрагмент из его стихотворения: мы еще вернемся к этому тексту.)

История похищения меда поэзии тоже запутана и упоительна. Чтобы завладеть драгоценной субстанцией поэзии, верховный бог прибегает к метафизической хитрости. Он примеряет на себя скромную долю наемника в услужении у брата великана, потребовав взамен плату, не имеющую эквивалента в мире материи.

В гранитном теле горы, скрывающей тайну, они просверливают узкое отверстие – узкую щель между бытием и небытием. Один принимает облик змеи, существа древнего и хтонического, и проникает внутрь скалы. Там, в абсолютной темноте пещеры, которая как будто является моделью вселенной, он проводит три ночи с девушкой Гуннлёд. Девушка, плененная обманчивым светом его существа, дарует ему право на три глотка этого меда – меру, казавшуюся конечной. Однако Один, совершая три глотка, совершает акт тотального исчерпания: он выпивает время, память и весь мед до последней капли, превращая неисчерпаемое в ничто.

Я получил блаженное наследство –
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет,
И снова скальд чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.

(Обещанный Мандельштам, окончание стихотворения 1914 года)

В этой легенде про похищенный мед поэзии есть примечательное: когда, обернувшись орлом, Один устремляется в Асгард, чертя в небесах безупречную геометрическую траекторию побега, хранитель тайны преследует его, и в этой грозной погоне, испугавшись (еще раз подчеркну: испугавшись – главный бог пугается, он способен это делать, о дивные мифы любых народов мира), Один роняет несколько случайных капель на землю. Так, из этого небесного капельного происшествия, рождается каста посредственных поэтов – тех, кто обречен вечно оперировать лишь блеклыми тенями слов. Истинный же, чистый нектар, избавленный от земных примесей, был принесен им в дар богам и тем немногим людям, чья природа изначально была отмечена клеймом подлинного таланта.

Валерий Брюсов тоже отдал дань скандинавской древней поэзии. Вот маленький фрагмент из длинного стихотворения «Скандинавия».

Слушайте, все люди, сумрачные песни.
Те из вас, кто мудры, пусть оценят пенье.
Я пою про ужас, я пою про горе,
Я пою, что будет в роковые годы.

Почернеет солнце, сушу скроют воды,
Упадут на землю золотые звезды,
Взвеет дым высоко из земного недра,
И оближет пламя тучи в твердом небе.

Змей Нидгад из ада вылетит на крыльях,
Закружит, когтистый, над дворцовой крышей.
У него на крыльях трупы всех умерших,
С ними вместе канет в глубине безмерной.

(...)

Но как-то мы забыли про одежду древних викингов. Поразительным образом она была такая же яркая, как и эти сказания. Красные цвета в наряде, синие, зеленые. Самыми дорогостоящими были, разумеется, алые и красные: их извлекали из привозного корня марены.

И шуршали ткани сухими змеями. И пахло в избах Скандинавии торфяным дымом, мокрым руном, вяленым палтусом и терпким суслом вайды. Вайда – это высокое двухлетнее растение с мелкими ярко-желтыми цветами. Парадоксально, но именно из его зеленых листьев получали тогда глубокий синий пигмент – аналог азиатского индиго.

Ткань, сперва некрашеная, рождалась в поту и тяжести. Сперва – стрижка. Потом мытье руна в ледяных ручьях, потом вычесывание ее костяными гребнями. Потом веретено. В общем, тяжелая бабья работа. Пока мужья в плавании и набегах, крутится бабья судьба вокруг оси.

Потом ткань выткать, потом окрасить.

Серость в одежде – это ведь удел рабов или бедняков. Мужья привезут из набегов золото, а бабы им подарят цвет в одежде. Цветом и мерилась удаль.

В котлах, над яростным костром, варилось варево.

Цвет победы – от корня марены. Синь – из выбродившей в чанах острой и душной вайды. Синий цвет – это же цвет Одина, цвет колдовской и знатный.

Выкрасит женщина все это в кипящих чанах – и развесит лоскуты будущих одежд. Они пахнут костром, дегтем и кислым травяным соком. История ткалась вручную.

Валерий Брюсов:

Будет лаять Гарум пред священным входом,
Но в лесу железном будет вторить хохот,
И Фенрир промчится, волк с кровавым глазом!
По гранитной лестнице в чертоги азов.

Один! Один! Один! горе! горе! горе!
Я пою, что будет в роковые годы.
Азы! вижу гибель вашей светлой власти:
Волк Фенрир терзает грозного владыку.

Если подумать: почему Брюсова так интересовала поэзия древних скальдов? Ну понятно, что Серебряный век вообще любил играться с легендами. Всем хотелось первозданной и чистой мифологии. У того же Блока много этих мотивов, но они все пропущены через призму личных переживаний. Но Брюсов тут подходит к мифам как ученый-историк. Вероятно, скандинавские сказания казались ему идеальным материалом – монументальным, жестким и свободным от поздних наслоений европейской цивилизации. Ну и некоторая личная причина: мы помним, что Брюсова часто называли «поэтом-ремесленником», таким рационалистом, мастером безупречной, строгой и оттого холодной формы. Возможно, что именно поэтому поэзия скальдов и была ему близка. Древний скандинавский стих – это ведь не просто вдохновение. Это сложная система с жесткими, почти математическими правилами.

И еще – некоторая выспренность. Скальдическая поэзия – это ведь зашифрованный язык. Чтобы сказать «золото», скальд говорил «огонь волн» или «ложе дракона». Чтобы сказать «битва» – говорит «пурга копий». Брюсову, как модернисту, обожавшему литературные игры, сложные формы и шифры, эта эстетика была невероятно близка. Это была интеллектуальная поэзия для посвященных — то, к чему стремился ранний русский символизм.

Нам это сейчас очень далеко, конечно.

Хотя, с другой стороны... Все эти исторические реконструкции... Они же очень популярны сейчас. Так что нет, я, конечно, не прав. Человечеству и поэтам это всё по-прежнему остро интересно.

Давайте тогда на прощание посмотрим на примере одного «северного» стихотворения, как именно Брюсов это делал. И поучимся у него.

Вот фрагмент из его текста 1900 года «Старый викинг».

Он встал на утёсе; в лицо ему ветер суровый
Бросал, насмехаясь, колючими брызгами пены,
И вал возносился и рушился, белоголовый,
И море стучалось у ног о гранитные стены.

Смотрите, какая тяжелая аллитерация. Брюсов насыщает текст глухими, свистящими и взрывными согласными, чтобы передать ярость северной природы. Обратите внимание на стыки звуков: читатель буквально физически ощущает сопротивление стихии, словно продирается сквозь холодный скандинавский шторм.

Хочу навсегда быть желанным и сильным для боя,
Чтоб не были тяжки гранитные, косные стены,
Когда уплывает корабль среди шума и воя,
И ветер в лицо нам швыряется брызгами пены.

Теперь обратим наше внимание уже на эпитеты. Брюсов специально использует составные, холодные прилагательные. Волна становится «белоголовым валом», а скалы – «гранитными стенами». Это убирает из стихотворения лишнюю южную теплоту, делая пейзаж графичным и монументальным.

А вот синтаксический «замок», ударение на первый слог: анжамбеман. «...ветер суровый / Бросал...». Посмотрите, как он это делает. Вот этот стык, этот шов между первой строкой и второй – «...ветер суровый / Бросал...». Он буквально ломает строку об колено. Резко, посреди вдоха, отрывает подлежащее от сказуемого, бросает его на следующую строчку.

Зачем? А затем, что никакой плавной, благополучной напевности тут быть не может, не должно её здесь быть. Это попытка сымитировать рванный ритм скальдического текста.

Тут Брюсов здесь – не холодный ремесленник, он творец ледяной геометрии.

И еще фрагмент из его стихотворения на эту же тему.

Где океан, век за веком стучась о граниты,
Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,
Высится остров, давно моряками забытый,-
Ultima Thule.

Вымерли конунги, здесь что царили когда-то,
Их корабли у чужих берегов затонули.
Грозно безлюдье вокруг, и молчаньем объята
Ultima Thule.

Мифический, забытый остров, ставший для Брюсова символом последней цели и желанного покоя. Года. Столетия. Раньше здесь пахло человечьим потом, сырой кожей, морской солью. Шли корабли. Здесь рубили мясо, пили хмельной мед, славили Одина, красили ткани. Но канула эпоха. Всё ушло. Остался только ветер. И море. Песок засыпал глазницы викингов.

И теперь – пустота. Оголенная, первобытная земля. Грозное безлюдье вокруг. Ни дыма, ни человечьего следа, ни аллитераций. Пахнет прелым мхом и вечной мерзлотой. Весь мир ли, Скандинавия ли – всё едино пред лицом ледяного космоса. Молчание. Густое, осязаемое, как деготь.

И никто не вспомнит про карманы. Хотя мы ведь даже удивились им в начале нашего мысленного путешествия. Потому что карманов у древних викингов не было.

26.08.2026