О наших мамах

О НАШИХ МАМАХ  (из цикла "Разбирая свой архив")

          Банальная мысль: все люди разные. Различаются внешне – высокие и низкие, толстые и худые. Различные внутренне – скрытные и общительные, доброжелательные и завистливые. Мы разнимся формой глаз и цветом волос, привычками и моралью. И хотя каждый из нас индивидуален, мы все же схожи.
          Тем, например, что у каждого из нас есть мама. Или была. Мамы наши тоже разные, и внешне, и внутренне. С младенчества отличаем мы наших мам по голосу и по запаху, по ощущению от их рук. Мамы бывают добрые и нежные, бывают сдержанные и скупые на ласку. Мама может быть любой, но она всегда единственная и исключительная для каждого.
          Все нормальные мамы схожи между собой. Их схожесть проявляется в любви к своему ребенку, как бы они  эту любовь ни проявляли или, порой, ни скрывали. Кому как повезет.
          Мне повезло очень. Моя мама была самой-самой. Самой заботливой, самой любящей. Сколько мне перепало маминой ласки, заботы и доброты! Сколько маминой любви и маминого внимания! Иначе быть не могло, ведь это моя МАМА. Какой непростой и нелегкой, но какой счастливой была ее жизнь! Третий ребенок и старшая девочка в семье из пяти детей. Отец умер рано, у вдовы на руках "куча мала".
          Небольшой городок, скорее поселок, Сураж в Брянской области, на границе России с Белоруссией. Тридцатые годы. Голодно. Моя бабушка Аня, мамина мама, чтобы прокормить пятерых детей, запахивала огород, держала скотину, работала на молевом сплаве. По пояс в холодной воде реки Ипути вылавливала бревна.  Дожила бабушка до почтенных восьмидесяти трех лет и спокойно уснула как-то ночью. Так, по поверью, уходят праведники.
          Годы после войны бабушка жила в нашей семье, при  дочери и зяте. Ходила с трудом, трофические язвы на ногах никогда не заживали. Ежедневные повязки отмачивались риванолевой примочкой, после чего язвы покрывались заново мазью Вишневского. Запах этой мази в моей памяти навсегда. Заботу о бабушке взвалила на себя ее вторая дочь и младший ребенок, моя тетя Тамара. Она тоже жила с нами. Никогда не была замужем, потеряв слух подростком, когда во время войны работала токарем на оборонном заводе и простыла на жестоком морозе Кокшайской тайги. Так и проработала токарем до старости. Выйдя на пенсию, прожила еще двадцать лет, с постоянной памятью о страшных военных годах. Светлый была человек, добрый и доброжелательный.
          А моя мама выучилась. Окончила химический техникум в своем родном городе. Учась, помогала матери, вела хозяйство. Денег на учебу не было, и на жизнь не хватало, так она регулярно сдавала донорскую кровь. После техникума в свои восемнадцать лет стала начальником центральной лаборатории единственного в городе большого предприятия по производству картона. В подчинении имела человек шестьдесят, некоторые из которых старше ее в несколько раз. Справлялась. Потом встретила отца, одного на всю жизнь. Это была уже ее жизнь, настоящая.
          Войну мои родители встретили в родной для отца Одессе, где вскоре родился их первый ребенок, моя сестра. В самые первые дни войны отца призвали в армию. Мама, у которой на руках был грудной ребенок, а рядом приехавшая в гости четырнадцатилетняя мамина сестра, тщетно искала возможность кому-либо передать детей, чтобы тоже пойти на фронт, быть рядом с отцом. Не получилось, и мама с детворой отправились в эвакуацию через страшное военное безвременье.
          С первых недель войны стало очевидно, что Одессу советским войскам не удержать. Под непрерывными бомбежками шла спешная эвакуация. В первую очередь вывозили ценное оборудование заводов, люди прорывались, как могли, теряя вещи и близких. Моя мама с грудным ребенком и гостившей у нее сестрой-подростком эвакуировалась одним из последних теплоходов, все не решаясь оставить моего отца. Теплоход, отошедший перед этим, фашисты пустили ко дну вместе с пассажирами, шедший за ними транспорт тоже разбомбили. Маме с детьми повезло прорваться, хотя в очередной налет фашистских самолетов на их теплоход мою двухлетнюю сестричку  ранило осколком на руках у мамы. Было много крови, но в долгой дороге рана затянулась. Психика ребенка не пострадала, а след на теле в виде глубокого рубца остался на всю жизнь.
          Я упомянул, что моя мама была счастливым человеком. Она выбралась с детьми в тыл на относительно мирную землю. Ей повезло несказанно и в другом: муж остался жив, и они встретились на дорогах войны. И бабушка Аня, мамина мама, смогла в эвакуации найти ее в Поволжье и к ней пробиться. И даже преклонного возраста родители моего отца смогли выжить и найтись. Таким везением в годы войны отмечены немногие семьи.

ПОЧЕМУ НЕ ПОДШУТИТЬ?

          Я засветился в республиканской газете "Марий Коммуна". Выходила она на марийском языке, выходит и сейчас. Тогда газет я не читал по причине своего малого возраста, года полтора. В газете поместили снимок с подписью "Счастливая мать" – моя мама и у нее на руках я, с длинными вьющимися кудрями и  толстыми щеками. У мамы сияли глаза. Таких, как у моей мамы, сияющих глаз, ни у кого не было и нет. Шел второй год без войны. Мама работала на заводе инженером. Спустя совсем немного времени возникло "дело врачей", и маме-еврейке пришлось искать работу. Удалось устроиться диспетчером на железную дорогу. Меня определили в детский сад, но ходил я туда всего две недели. Потом заболел скарлатиной и до школы сидел дома.
           Время, проведенное в детском саду, принесло мне новые впечатления. И сейчас помню вкус зеленого детсадовского супа и молочного киселя, детское восприятие избирательно и хватко. Моих товарищей по садику в конце дня разбирали, я оставался последним. Помещения садика мыли, закрывали, а я ждал в огромном пустом зале с единственной лампочкой, голо светящей под потолком в углу. Чтобы я не плакал, мне иногда позволяли потыкать пальцем стоявшее в углу разбитое пианино. Наконец, приходила мама.  Бросался в любимые руки. Вот оно, счастье.
           Однажды, когда я уже не ходил в детский сад, мама прибежала домой в рыданиях, схватила меня на руки, целовала и долго-долго не отпускала. Оказалось, что возвращаясь с работы, она встретила на нашей улице незнакомую женщину, и та услужливо сообщила, что маминого сына, то есть меня, раздавила машина. Насмерть. Не любили в Йошкар-Оле непонятно откуда взявшихся евреев. Не знали и не любили. Почему же не подшутить?