Полвека пролетело-и ага! Из Записок, часть 18

Действительно – и ага! Это надо же, пятьдесят лет прошло. А, казалось бы, только вчера, в июне далёкого 1976 года, сдавал выпускные экзамены в своей родной средней школе № 92 города Кривого Рога. Боже мой, как же мне повезло, что не было тогда всего этого дурдома с экзаменами типа ОГЭ и ЕГЭ. Когда новости о них по телевизору напоминают сводки с фронта или репортажи из психбольницы. То у девочки что-то зазвенело в рамке металлоискателя – оказалось, что на трусиках у неё металлические колечки, и ей, бедной, пришлось сдавать экзамен без этих самых трусиков. У другой выпускницы во время экзамена резко ухудшилось состояние здоровья, забрали в больницу со всеми признаками инсульта. Там мошенники обманули выпускников и в интернете продали им за большие деньги неправильные ответы на ЕГЭ. И детки, и их родители попали по полной. Ни знаний, ни денег, ни баллов за экзамены, которые так необходимы для подачи документов в ВУЗ. А в какое?! Да, без разницы, лишь бы было высшее учебное заведение. Либо, то, что поближе к дому, либо более престижное, если у родителей хватит денег на весь курс обучения. Либо, если есть ещё в этом ВУЗе бюджетные места и выпускник школы попадёт туда.


А я смотрю по телевизору ответы молодых людей, которые сейчас завершают образование сроком в одиннадцать лет, и собираются подавать документы в то или иное высшее учебное заведение. И одновременно читаю в интернете пространные статьи о том, как современный бизнес (работодатели) криком кричит, что не хватает рабочих рук на производстве, некого поставить к сложным станкам с ЧПУ, нужны сварщики, электромонтёры, монтажники, слесари, наладчики и так далее. Людей с дипломами о высшем образовании навалом, а работать некому. Я всю информацию внимательно читаю, перевариваю и вспоминаю. Боже, как же всё было просто и понятно в той далёкой и уже не существующей стране, под названием СССР, где я сдавал выпускные школьные экзамены в далёком июне 1976 года. А впереди был выпускной вечер и встреча рассвета вместе со своим классом.


То, что я сдам экзамены, мне было понятно. Я всегда хорошо учился, с охотой. У меня были прекрасные учителя, о которых я с теплотой вспоминаю и сейчас. Спасибо им и низкий поклон. Да и светлая память. Сами понимаете, если я окончил школу полвека назад, то всех моих учителей практически на белом свете уже нет. А кто ещё и остался в живых, то дай бог им здоровья, хоть какого, в их преклонные года.


Так вот, пока я сдавал выпускные школьные экзамены, у меня особого волнения не было. Сдам, конечно, и получу свой аттестат с нормальными оценками. Так и получилось. Все оценки «пять», кроме двух «четвёрок». По русскому языку и литературе. Но это не из-за безграмотности, а из-за конфликта с преподавателем, которая пришла на смену моей любимой учительнице русского языка и литературы – Софье Климентьевне. Я как то об этом упоминал в своих рассказах. Ирония судьбы. «Четвёрки» по русскому языку и литературе не помешали мне заниматься все эти годы этой моей «литературной деятельностью». А всё большее число читателей говорит, что я это делаю не зря.


Главное, что во время сдачи выпускных экзаменов в школе, меня уже одолевала другая, главная забота. Как поступить, и удастся ли это сделать, в Кременчугское лётное училище гражданской авиации. Кто читает эти мои «Записки», которые я пишу уже восемнадцатый год подряд, тот уже знает, что мне удалось поступить,  нормально отучиться  и окончить с отличием это  училище в 1978 году.
О вступительных экзаменах в училище, медкомиссии, психотборе и мандатной комиссии я уже писал подробно. Повторю, конкурс в том, 1976 году, в самом Кременчуге, был 45 человек на место. Я попал в группу абитуриентов номер тринадцать. Вся группа – это тридцать человек. Видимо так было удобнее приёмной комиссии формировать группы по тридцать человек. Вот, из тридцати человек нашей, тринадцатой группы абитуриентов, прошёл всё это «сито» (подача документов, медкомиссия, психотбор и экзамены) только я один. Набрав при этом необходимое количество баллов. Две «пятёрки» на двух экзаменах: по математике – устная сдача; русский язык – сочинение, плюс баллы по школьному аттестату. И то, после собеседования на мандатной комиссии, мне  сказали, мол, посмотрим, пройдёте ли вы ещё по конкурсу. А конкурс, повторяю, был огромный. В 1976 году многие молодые люди, обладающие исключительным здоровьем, а нас медики проверяли, как при отборе космонавтов, даром, что училище гражданской авиации. Малейшая зацепка со стороны медицины – и свободен. Может, и ещё какие-то были подводные течения при отборе мандатной комиссией, мне то неведомо. Но видимо повезло мне, и удача повернулась ко мне лицом. И 13 августа 1976 года мне на домашний адрес в Кривом Роге пришёл вызов, что я зачислен курсантом на первый курс училища по специальности «лётная эксплуатация вертолётов» (читай – вертолётчик), и просьба прибыть в училище не позднее 28 августа 1976 года. Я везунчик, попал в тринадцатую группу абитуриентов, прошёл только один из всей группы, и тринадцатого августа мне пришёл вызов в училище. Поэтому числа «13» я не боюсь и считаю его счастливым для себя.


Вот и получается, что 1 сентября 2026 года (то есть через четыре недели) будет полвека, как я впервые увидел тех людей, с которыми так быстро пролетят два года и один месяц учёбы. Да, 1 сентября 1976 года я уже числился курсантом второй роты первого курса славного Кременчугского лётного училища гражданской авиации. Наша основная учебная база (казармы, столовая, штаб, учебно-лётный отдел) находилась в самом городе Кременчуге. А всего через девять месяцев, после сдачи экзаменов по теоретическим дисциплинам, в начале июня 1977 года, наша вторая рота уже превратилась во вторую учебную эскадрилью и перебралась на наш основной аэродром – Большая Кохновка. Девять месяцев теоретической учёбы не прошли даром, помимо всяческих наук мы ещё и сплотились в единый коллектив, состоящий из четырёх взводов. Вся рота, это примерно 120 человек, если мне память не изменяет. А на аэродроме – вторая учебная эскадрилья несколько переформатировалась – в три учебных звена или десять лётных групп.


Но сплочённый коллектив получился не только в результате девяти месяцев учёбы на первом курсе. Шла ежедневная, вроде незаметная, притирка нас друг к другу. Во-первых, возрастное отличие. Грубо говоря, в учебной роте, состоящей из 120 человек, как я говорил – это процентов семьдесят, вчерашние школяры, такие же, как я. То есть те, кто поступил в лётное училище сразу после окончания школы. А остальные – «армейцы», те, кто уже успел отслужить два года в нашей Советской армии. Вроде разница небольшая, всего-то два года, но это здорово ощущается на практике. Армейцы уже знают, что такое воинская дисциплина, привыкли к строгим армейским порядкам, знают строевую подготовку и владеют ею. Уже повидали все эти наряды, караулы, наряды вне очереди, привыкли к ранним подъёмам и довольно приличной физической нагрузке. В училище принимали после армии с пределом по возрасту – 22 года, если память мне не изменяет. Но у нас было несколько курсантов, которые поступали по индивидуальному разрешению Управления учебных заведений гражданской авиации. Там были ребята в возрасте и 25-26 лет. Да, что говорить, курсант, мой товарищ по родной шестой лётной группе, Коля Попов, если он жив, то дай ему бог здоровья и долгих лет, вообще при поступлении имел возраст, если память мне не изменяет – 28 лет!!! То есть, вы представляете, о чём я, семнадцатилетний юноша, мог говорить с двадцативосьмилетним мужиком, закалённым таёжным охотником из Берёзово. Поэтому, старшин (командиров взводов) и из замов, а так же старшину эскадрильи и его зама, естественно назначали из армейцев. Тех, кто уже сам ходил в строю и умеет командовать. И это совершенно правильно, по моему мнению. Дисциплина должна соблюдаться беспрекословно, и её надо уметь поддерживать.


Я же говорю, мы сначала притирались друг к другу. Ты уже  знаешь, что есть твой старшина взвода и его заместитель. А дальше старшина роты и у него есть заместитель. Всё нормально. Рота большая. Пока ты только запоминаешь имена, фамилии и лица. В основном, в своём взводе, который располагается в одном кубрике. Тридцать коек, и только по углам были двух ярусные койки. Ты привыкаешь, чтобы койка была правильно и быстро застелена, после того, как рота вернулась с пробежки. Сначала рота по команде дневального: «Рота, подъём!!!», вскочила, оделась и убежала на утреннюю пробежку. Пробежка, с голым торсом, если температура наружного воздуха позволяет. Пробежка по замкнутому маршруту, потом забегаем на училищный стадион, выполняем общеармейский комплекс упражнений, а потом уже обратно, в казарму. Заправить койки, оправиться, потом умываться, чистить зубы, бриться,  и  на утреннее построение перед завтраком.  Повторяю, армейцам, привыкшим к этому за два года – это всё, как трын-трава. А вот вчерашним школьникам, после домашней вольницы, приходилось по-разному. Кого в семье не баловали, и было много обязанностей по дому и по хозяйству, тем легче.  А с кого дома пылинки сдували – тем труднее.


Так вот, поначалу, товарищи, отслужившие в армии, попытались некоторые её порядки завести и в училище. Нет, я не о «дедовщине», во всех её проявлениях. Просто они стали понимать, что из армии за неуспеваемость не выгоняют, всё равно отслужишь два года, как миленький. А вот из лётного училища, если ты  систематически хватаешь на лекциях двойки, можно вылететь сразу. А знания то у них в головах за два года службы малость выветрились. И помочь им удержаться на уровне могут только вчерашние школьники. Вот и пришли мы к консенсусу, что надо помогать друг другу, добраться до той самой заветной мечты – вертолёта на аэродроме, а потом, если небо будет благосклонно к тебе, то и подняться в синюю высь и увидеть прекрасную землю внизу.


 Вы знаете, человеческая память устроена очень своеобразно. Что плохое – забывается, а что хорошее – помнишь всю жизнь. Мне повезло, и у меня на первом курсе появился добрый приятель, друг и наставник – Коля Арнаут. У нас была одна тумбочка на двоих, между нашими койками. Коля уже отслужил в армии, был сержантом, командиром танка. Если память мне не изменяет, он служил в ГСВГ (группа советских войск в Германии). Когда мы ближе познакомились, то я поинтересовался, почему у него такой, чуть-чуть необычный акцент и такая фамилия: «Коля, ты что, молдаванин?». Коля ответил, что он не молдаванин, а гагауз, и столица их автономии – город Комрат. Вот тогда я и услышал подробный рассказ об этом народе и его обычаях. Коля меня прикрывал, когда кое-кто из ретивых «армейцев» пытался поначалу качать права. До учёбы в училище я много чего умел делать руками, работать с разными инструментами, пришивать пуговицы, подметать и мыть полы, убирать за скотиной. Но вот чего мне никогда не приходилось делать за первые семнадцать с половиной лет моей жизни, так это подшивать белый подворотничок на стоячий воротник кителя. Коля, сидя на соседней койке, понаблюдал минут пять за моими попытками присобачить этот подворотничок, отобрал у меня иголку с ниткой, подворотничок и китель, сказал: «Смотри, Саня, один раз показываю!». И буквально за каких-то полминуты половина подворотничка была аккуратно подшита. Я внимательно смотрел за всеми манипуляциями Коли. А потом он передал мне мой китель обратно и сказал: «Давай, вторую половину доделай сам, а я посмотрю!». Получилось. Не так быстро и ловко, как у Николая, но получилось. Потом уже я так наловчился, что мог очень быстро и аккуратно подшить свежий подворотничок, чтобы он виднелся ровной тонкой полоской из-за края воротника кителя. Спасибо тебе за науку, Коля! Когда мы перешли на аэродром Большая Кохновка, то попали с Колей в разные лётные группы разных звеньев. А после выпуска из училища встретились на переучивании в том же, родном училище. Только я переучивался на МИ-6, а Коля на вертолёт МИ-8. А потом уже судьба нас развела по жизни. Доходили до меня слухи, что Коля погиб где-то в аварии на вертолёте. Я очень переживал. И только сейчас, когда появились современные средства коммуникации, интернет, все эти гаджеты, я узнал в «Одноклассниках», что Коля жив. Мы обменивались открытками, поздравлениями. Но сейчас, и с Молдавией, тем более Гагаузией, даже в «Одноклассниках» связь плохая. Много позже, когда у нас появилась своя группа WatsApp и МАХ, я узнал, что Коля попал за границей в тяжёлую аварию на вертолёте, но выжил, долго восстанавливался. Слава Богу, что так обошлось. Живи, Коля, сколько боженька отпустит, долгих тебе лет!


Одним из моих любимых фильмов является фильм «Старшина», где в главной роли старшины Кацубы снялся прекрасный актёр Владимир Гостюхин. Его старшина Кацуба настолько достоверен и выразителен, что каждый раз, когда я смотрю фильм (он у меня на DVD-диске), восхищаюсь его работой. Конечно, он фронтовик, танкист, тяжело ранен в боях, и вот его направляют после госпиталя в авиационное училище, чтобы он помог будущим военным лётчикам пройти всю школу авиационных и армейских наук. Кацуба делил со своей эскадрильей все тяготы и лишения суровой курсантской жизни. Я, когда смотрю этот фильм, всегда вспоминаю родное училище. Нам не в пример было легче, всё-таки я учился в мирное время, а не как курсанты в фильме, где действие происходит в 1944-1945 годах. Настолько мне знакомы все эти нюансы, показанные в художественном фильме. Вот знаете, только одна сцена чистки картошки, навевает много воспоминаний. Если ваш взвод дежурный, то и чистка картошки – это ваша обязанность. Вот сидишь так над своим ящиком картошки, а каждый курсант должен почистить ящик картошки приличных размеров. Ножик у тебя такой, какой попался, и сидишь ты над этим ящиком, как Кощей над сундуком со златом. Кто-то быстро и споро управляется, кто-то не очень, видать дома не приходилось картошку чистить. И вот знаете, что больше всего запомнилось? Это действия нашего курсанта Сергея Лунёва. Он был старше нас, поступил в училище после армии. Мы все комсомольцы, а он – коммунист. Роста он был среднего, не сказать, что щуплый, но физическая сила чувствовалась. Это было видно, как он выполнял упражнения на брусьях и перекладине в спортзале. И ещё была в нём какая-то основательность, твёрдость. Вот почистил курсант свой ящик картошки, и может спокойно уходить. Но Серёга, несмотря на то, что уже давно и споро управился со своей картошкой, спокойно подсаживался к тому, у кого дело не так спорится, и ещё много картошки осталось в ящике. Он молча начинает помогать чистить эту картошку, пока не управятся вдвоём. Я запомнил это. Никаких лишних слов, а просто человек подставил плечо, если можно так выразиться, тому, кому сейчас трудно. Я Серёге Лунёву доверял безоговорочно и хотел быть таким же, как он.


У нас нормальные были старшины, спокойно управлялись с ротой, а потом и с эскадрильей. Я им немного завидовал. Всегда подтянутые, внешний вид, что надо. Ну, понятно, армейская выучка и закалка дают себя знать. Жаль, что многих из них нет уже на свете. В конце сентября 2026 года будет сорок восемь лет, как наша эскадрилья выпустилась из родного КЛУГА (Кременчугское лётное училище гражданской авиации). Самым молодым моим ровесникам уже стукнуло по 67 лет. А наши старшины были на три, пять, а то и шесть лет старше нас.  Но многие уходили не из-за возраста, а от болячек, семейных неурядиц, а то, из-за того, что лишились неба, своей главной работы – летать. Лихие девяностые ударили по всей стране, не только по авиации. Работы не стало, авиаотряды разгоняли, и чтобы выжить, многие шли таксовать, вахтёрами, или работали на трёх работах. У кого семьи распадались, кто-то не мог себя найти в этой новой «капиталистической» жизни. Не выдерживало сердце, или ещё, какие болячки обострялись – и уходил человек.


Когда мы после окончания училища разлетелись во все концы огромной, необъятной страны, под названием СССР, где работа для лётчика (пилота вертолёта) была в любой глухомани, никто не надеялся на скорые встречи. Да и будут ли они. Жизнь показала, что если попали в одно управление гражданской авиации, со своими однокашниками, но в разные города и отряды, то ещё существует возможность встретиться. То на занятиях в УТО (учебно-тренировочный отряд), или на тренажёре, или даже в одном аэропорту. Мне повезло, шесть моих однокашников, после переучивания на вертолёты МИ-6 и МИ-8, попали в один аэропорт – Печору, и в один лётный отряд – 338-ой. С другими, кто попал в Ухту, Инту, Воркуту, я мог увидеться случайно, если мы пересекались в этих аэропортах на дозаправках или ночёвках. Или при учёбе в УТО, в Сыктывкаре. А вот с теми, кто по распределению или собственному желанию уехали в Якутию, на Чукотку, в Среднюю Азию или на Кавказ, как ты с ними можешь увидеться? Практически, никак! Если только в Москве, пролётом. А это один шанс на миллион. Поэтому, те, с кем я навсегда расстался полвека назад, растворились почти бесследно. Почти.

 
Если бы не веяния нового, 21-го века и достижения современной электроники и средств коммуникации. Да-да, я имею в виду интернет, мобильную связь, все эти мессенджеры, типа МАХ, Telegram, WatsApp и прочие, ну и, конечно, современные гаджеты в виде мобильных телефонов, смартфонов и прочего. И вот тогда, из далёкого-далека, из твоей прошлой жизни, начали приходить весточки. Я уже писал, как мой телефон нашёл мой однокашник Коля Ивашкевич, меня приняли в нашу группу КЛУГА-78 в WatsApp, а потом, когда этот мессенджер прикрыли, мы перешли в МАХ, там теперь и общаемся.


И тогда, через много лет после выпуска из училища, я стал получать хоть какую-то информацию о своих друзьях-товарищах. Я ведь их помню такими, какими они были в училище. Да и выпускные фотографии помогают моей памяти. А здесь, в мессенджере, помимо переписки, шуток, замечаний, анекдотов, новостей об авиации, авиационных происшествиях и шутливых открыток, стала приходить информация о том, какие они, мои однокашники, сейчас. Некоторые, как я, выставляют свои фотографии, кто-то стесняется. А чего стесняться? Ясно же, что мы не помолодели. Не постарели душой – это понятно, а вот «морда лица» претерпела некоторые изменения. Да, мы седые и лысые, у кого-то, как у меня, например, появилось брюшко. А что вы хотите, пятьдесят лет назад, почти, я выпускался из училища «тонкий, звонкий и прозрачный». Не худой, а такой себе подтянутый юноша весом пятьдесят четыре килограмма и ростом сто восемьдесят четыре сантиметра. Зато, сейчас, при том же росте (может на сантиметр утоптался), имею вес сто пять килограммов. Этакий дядя, монументального вида, с седой башкой и очень внимательными глазами. У всех у нас дети, внуки, даже правнуки есть, кое-кто женат уже не по первому разу. Это жизнь, кому как повезёт. Стыдиться здесь нечего. Мы свою дорогу в авиации прошли честно, и как говориться, «никто пройденного пути у нас не отберёт». Среди моего выпуска осталось летающих ещё два человека. Дай бог им здоровья, и ещё полетать за нас и как боженька управит. Мой однокашник Андрюша Денисов, царство ему небесное, стал «Заслуженным пилотом России». Мы были в одной, шестой лётной группе, наши койки в кубрике были рядом, одна тумбочка на двоих. Мы вместе попали в Печору, в Коми управление ГА, только я переучился на вертолёт МИ-6, а он на МИ-8. Наш однокашник, Мехман Агаев, стал «Героем Азербайджана». Он на своём МИ-8 успел сесть на горящую плавучую буровую в Каспийском море, забрать людей и взлететь. А через минуту буровая взорвалась. Мехман мне присылал видео этой посадки и взлёта (снимали с корабля, находящегося неподалёку от горящей платформы). Сейчас связь с Мехманом практически прервалась, потому что WatsApp почти не тянет, а МАХ – это российский мессенджер и у Мехмана его нет. Вот так, понемногу, и набиралась информация о моих товарищах: где они, как они, кому и какая досталась лётная дорога. Кто-то поработал за границей – в Африке, в Латинской Америке, в Юго-Восточной Азии. А кто-то, как мои товарищи из Печоры, всю свою лётную жизнь проработали здесь, на северАх, в Республике Коми, в соседних регионах, на Ямале, по ту сторону (восточную) Уральских гор, в Архангельской области, и Ненецком автономном округе. Каждому досталась своя доля. И приход «святых девяностых», как говорила бабка Наина (вдова Ельцина), ударил по всем. Резко сократился объём работы, расформировывались экспедиции «Заказчиков», на которых мы работали, увольняли лётный состав, продавали на сторону или резали на металлолом вертолёты. Мои родные МИ-6 за все годы эксплуатации в Печоре (с декабря 1971 года по февраль-март 2002 года) имели производственный налёт более 166000 часов (если память мне не изменяет - 166178 часов). На одиннадцать машин, в лучшем 1989 году, выходило 10890 часов производственного налёта. Почти по тысяче (1000!!!) в год на одну машину. А потом налёт стал неуклонно падать, до 4000, потом до 2000, а потом, за год всего 413 часов. А потом пришёл приказ (после катастрофы МИ-6 на Таймыре) прекратить эксплуатацию этого типа вертолёта. И всё. Лётный состав разогнали, кого-то переучили на вертолёт МИ-8 (но там и своих экипажей хватало, а их налёт тоже падал), а вертолёты МИ-6 порезали. Правда, один ушёл в частный музей авиации в Германию (СССР-21133), один – в музей в Самару (СССР-21856) и один (СССР-21080), раскрашенный, как попугай, стоит на детской площадке соседнего города Усинска (100 километров севернее Печоры). Я со своими однокашниками переписывался, по другим городам и весям нашей необъятной России – примерно такая же картина. Сколько этот бардак унёс жизней, остаётся только догадываться. Но информацию по своим однокашникам я теперь знаю более или менее.

 
Но помимо весёлых картинок, анекдотов, шуток в мессенджере, стала приходить мрачная и невесёлая информация. Спасибо Коле Ивашкевичу, он от руки написал скорбный список по всем трём звеньям нашей второй учебной эскадрильи. Аэродром Большая Кохновка, выпуск сентября 1978 года. Сорок один человек уже ушёл навсегда, треть нашей эскадрильи. Это те, про кого мы точно знаем. Ведь некоторые так и затерялись на просторах необъятной страны. Либо мы не знаем их телефонов, либо кто-то просто не хочет общаться по каким-то причинам. Но про этих, ушедших наших товарищей, мы точно знаем, что они улетели навсегда. Причины разные, но чаще от болезней. Не выдерживало сердце, инсульт или ещё какая хвороба.


У каждого из нас есть фотографии, которые были сделаны при выпуске из лётного училища. На них виды самого училища и города Кременчуга, общая большая фотография всей эскадрильи у памятника Ленину, на площади возле гостиницы «Кремень». Фотографии, где каждое звено в отдельности и само собой, фотография каждой лётной группы в отдельности. Все десять лётных групп. На каждой фотографии снимок пилота-инструктора этой лётной группы, вертолёта МИ-4 (на котором мы выпускались) и отдельный портрет каждого выпускника, как он выглядел в сентябре того, далёкого уже 1978 года. Все эти фотографии я отлично знаю, потому что на каждой из них надписи (номер группы и под каждым портретом фамилия и инициалы) сделаны моей рукой. Я помню, как сидел в красном уголке и старательно выводил эти буквы и цифры, чтобы потом скомпоновать фото, и мои товарищи, умеющие фотографировать, сделают окончательные снимки, которые и останутся на память у каждого выпускника. Помимо этих, официальных фото, есть ещё множество любительских снимков. У кого был фотоаппарат, тот и фотографировал своих товарищей из лётной группы в увольнении, на хозработах, в карауле, при работе на матчасти, на отдыхе в кубрике, на парашютных прыжках, на военных сборах, на аэродроме Глобино весной 1978 года. Много набралось снимков. У каждого из нас теперь есть такая небольшая фототека. И она, как машина времени, возвращает каждого из нас в то прекрасное далёко, но не в будущее, а в прошлое.
И вот, когда я иногда читаю эти скорбные списки наших ушедших товарищей, что теперь есть у всех, у нас, кто в мессенджере, то время от времени достаю свои фотографии, которые хранятся у меня в отдельном большом конверте. Читаю в списке фамилию моего ушедшего товарища, достаю фотографии и смотрю внимательно, вспоминаю. Ведь многие из ушедших навсегда, для меня так и остались молодыми, крепкими, весёлыми, здоровыми, как на тех, давних фотографиях. Я их больше никогда не видел после выпуска из училища. И только теперь, через много лет, узнаю некоторые подробности из их лётной жизни и их ухода. Но какими они были на тот момент, как выглядели в своей зрелой жизни, для меня навсегда останется неизвестным. Да это, наверное, и к лучшему. Как говорится: запомните нас молодыми, красивыми, живыми.


У кого-то из ушедших моих товарищей сыновья продолжили дело отцов и стали лётчиками. Правда, летают не на вертолётах, а командирами больших авиалайнеров. Главное, что они поднимаются в то же небо, где когда-то работали  их отцы. Небо то у нас одно на всех. Оно всех нас когда-нибудь примет. Лётчики ведь не умирают, а просто улетают навсегда.
Я же говорю, что за далью лет вспоминается только хорошее. Не ранние побудки, недоедание молодого растущего организма, какие-нибудь тяжёлые хозработы или лютое желание спать в половине четвёртого утра, на промозглом ветру, в карауле. А вспоминаются твои друзья, и первый ознакомительный полёт, когда пилот-инструктор поднял вертолёт в небо и дал тебе первый раз подержаться за «ручку» вертолёта. И ты, ощутив её упругую вибрацию и окинув взглядом поля и лесопосадки вокруг твоего первого в жизни аэродрома Большая Кохновка, вдруг понял: «Вот оно! Это моё! Не зря я терпел и грыз эти теоретические науки. Но я добрался до вертолёта, и дай бог, чтобы у меня всё получилось, и я научился летать!».  Наивный. Учиться летать надо всю жизнь, пока летаешь. Жизнь это доказала. Но даже сейчас, я, погрузневший, поседевший, навсегда отлучённый от неба, всегда буду помнить эту оглушающую радость чувства полёта. Запахи в кабине вертолёта, его вибрацию и голос в наушниках моего первого пилота-инструктора Владимира Павловича Дубовика, светлая ему память: «Ну и как? Нравится?!». Не то слово. Тысячи раз я потом поднимал в небо свою машину (и учебный МИ-4, и тяжёлый МИ-6, здесь, на северАх), но то первое впечатление останется со мной навсегда, потому что оно было первым.


Ушли далеко и навсегда не только мои друзья – однокашники, с которыми я учился в училище. Ушли многие пилоты-инструкторы, которые учили летать наши лётные группы. Время неумолимо, с ним не поспоришь. Слава богу, жив ещё наш комэск Владимир Павлович Дьяков. Ему уже пошёл девяносто второй год. Но он сохранил ясную память и всех нас помнит. Мы его первый раз увидели, как и он нас, в июне далёкого 1977 года. Сколько же нас, будущих лётчиков, прошло через его руки. Я до сих пор помню его голос в наушниках, когда запрашиваешь запуск двигателя: «Простак-5 (это такой позывной был у нашего стартового командного пункта), 35221, разрешите запуск? Разрешаю!». Ох, как быстро летит время. Я гляжу на старые фотографии, лица моих друзей, курсантов моей лётной группы, и других, всё, как будто вчера было. К сожалению, наше славное училище КЛУГА прекратило своё существование. За годы самостийности Украины его переименовали в Кременчугский национальный авиационный колледж Харьковского национального университета МВД Украины (авиацию передали в ведение украинским полицаям). А теперь, в связи с боевыми действиями, то, что было авиационным колледжем, вывозят куда-то на Западную Украину и сделают из него частную лётную школу. Если вообще это будет.


Но вспоминается мне что-нибудь весёлое, забавное. Мой закадычный друг Вова Семёнов, светлая ему память, был похож на доброго, слегка неповоротливого улыбчивого увальня. Это обманчивое впечатление. Вова, когда надо было, умел двигаться очень быстро и резко. Да и силушкой его бог не обидел. Этакий молодой медведь из Бурятии. Вова родом из Улан-Удэ. Сколько мы вместе с ним ходили в увольнения, наряды, иногда бегали в самоволки. Бывало, устраивали вечерний марш-бросок (бег по пересечённой местности, с преодолением препятствий). Это, если опоздаем на последний вечерний автобус от остановки «Кольцо пивзавода» до Большой Кохновки. И тогда, чтобы не опоздать на вечернюю поверку, приходилось нестись в полумраке через поля и кусты от пивзавода к аэродрому. Чтобы вылететь в последнюю минуту из кустов на краю плаца, позади построившейся эскадрильи, и услышав от заместителя старшины эскадрильи Владимира Буглевского на перекличке свои фамилии: «Семёнов! Шевчук!», прохрипеть пересохшим горлом: «Я! Я!». И старшина эскадрильи, Толик Григорьев, ещё глянет зорким оком на наши раскрасневшиеся от забега мордуленции, мол, вы у меня побегаете.


Мы с Вовой Семёновым очень любили пиво. Но его так просто не попьёшь на виду у всех, курсанты всё-таки. И вот однажды, в увольнении, Вова мне говорит: «Саня, я случайно нашёл такое место, где можно попить пивка спокойно! Хрен нас там кто увидит!». И объяснил, что на дебаркадере, который стоит у берега Днепра, есть в буфете маленький закуток, в стороне от стойки буфетчицы. Закуток этот похож на букву «Г». Все сидят перед стойкой за столиками, а мы, мол, возьмём пивка, вяленой рыбёшки (там, в буфете можно было купить такую не хитрую закусь) и будем сидеть в этом уголке, куда сто лет никто не заглянет. Сказано-сделано. Нагулялись по городу в увольнении, сходили в кино и решили посетить заветный уголок на дебаркадере, к которому пристают пассажирские речные суда «Метеоры», «Ракеты» и прочие, идущие вверх и вниз по течению Днепра.


Зашли, взяли по три кружечки пива на брата, золотистой рыбёшки на тарелке и убрались в закуток этой самой буквы «Г», в самый угол. Сидим, тихонько наслаждаемся пивом и рыбкой. В самый разгар посиделок из-за угла появляется начальник штаба всего училища – Ужахов. К сожалению, имени и отчества уже не помню, ведь почти полвека прошло. Он со своими кружками пива и закусью тоже решил забраться в этот уголок, подальше от посторонних глаз. А тут мы, с Вовой. Глядим мы с Вовой друг на друга, и мысли у нас в головах одинаковые: «Приплыли! Сам начальник большого штаба!». Но Ужахов оказался нормальным мужиком. Он сделал вид, что нас вообще не заметил. Сел за соседний столик к нам спиной и занялся тем же, за чем пришли и мы с Вовой. Не торопясь выпил своё пиво, прикончил рыбу, встал из-за стола и пошёл на выход, не оглядываясь на нас, будто и не видел в упор. Мы допили своё пиво, доели рыбу и пошли на свежий воздух, догулять своё время в увольнении. Организмы молодые, здоровые, всё быстро выветривается. Тем более, за отворотом околыша фуражки всегда с собой лавровый лист или сухие корки от мандарина, или в кармане кусочек мускатного ореха. В общем, к возвращению в расположение из увольнения, от нас, чем только не пахло. Но не пивом. Нет уже на свете моего друга Вовы Семёнова, как и многих других моих однокашников.
В Печору в октябре 1978 года нас прибыло семь человек. Один на МИ-8, и шестеро на МИ-6. Теперь в этом городе из моего выпуска остался один я. Трое ушли навсегда, один живёт в Сыктывкаре, мы созваниваемся и шлём друг другу в телефоне праздничные открытки. Двое растворились где-то на просторах нашей необъятной страны. А я всё ещё хожу по улочкам этого небольшого северного городка, который стал для меня родным, хоть я и родился далеко от этих мест. Хожу, думаю о своём, вспоминаю свою работу, своих товарищей, коллег по лётному отряду, с которыми я отработал столько лет в северном небе. Ещё встречаю, иногда, свой родной экипаж, вернее, тех, кто остался от него, своего бортмеханика - Виктора Григорьевича Поздеева, и своего бортрадиста/бортоператора – Виктора Васильевича Таранченко, с которыми мы пролетали в одной кабине более пятнадцати лет. Дай бог им здоровья, хоть какого-то, и долгих лет. А они старше меня. И, конечно же, вспоминаю свои училищные годы, самые лучшие и насыщенные в моей жизни. Столько пришлось преодолеть за эти два года и один месяц, сколько изучить разных наук, а главное – познакомиться и прожить бок о бок с людьми, которых я впервые увидел полвека назад. А многие из них останутся в моей памяти и сердце такими же навсегда. И снова видится мне асфальт плаца под ногами, синее-синее небо над головой, первые золотые листья на деревьях и будто я снова в сентябре 1976 года. А впереди дорога, которую надо пройти.