Завтрашний выбор

Когда птица с отрубленной головой выскочила из блюда и ударила крылом по щеке невесты, никто не закричал.
В бронзовых чашах качнулась вода, певцы сбились, хозяин сжал пальцами серьгу, будто хотел удержать на месте собственную судьбу. Птица прыгнула на край стола, опрокинула фиолетовый соус, постояла, пошатываясь, и рухнула среди ломтиков айвы. Тогда Ильма улыбнулась. Все опустили плечи, но лишь до следующего движения ее ресниц.
Свадьба шла уже третий день. Жениха к вечеру внесли в парчовом мешке; с утра он искал на южном склоне для Ильмы редкие цветы, пригодные к венцу. Никто не решился сказать, что праздник испорчен. В этот дом бедствие всегда входило как приглашенный родич: с места ради него вставали, чашу наливали, спрашивали о дороге.
Я сидел рядом с Ильмой, хотя еще на рассвете поклялся уйти, едва она произнесет мое имя. Она произнесла его пять раз, всякий раз иначе. В первом звучало обещание, во втором — лень, в третьем — насмешка над обещанием, затем такая ласка, что у меня заныло под ногтями, под конец — пустота, белая, праздничная, бездонная. Я остался.
Ее красота была бесчестна. Она не требовала поклонения: ей хватало взгляда, брошенного вскользь, уже раненного похотью. Ильма могла повернуть голову так, что прошлая ночь становилась вымыслом, завтрашняя — долгом, нынешняя — тонкой чашей на краю стола. Я видел усталость под ее блеском, видел скуку, видел хищную детскую прихоть без ребенка внутри, видел полное отсутствие глубины в те мгновения, когда остальные падали перед ней почти ниц. Всё это лишь усиливало страсть. Красота, лишенная правды, иногда держит крепче правдивой уродливости; она легче проникает туда, где у человека спрятан стыд перед собственным желанием.
— Если бы мое желание удержалось до заката, — сказала она мне, когда мертвого жениха унесли за занавес, — я велела бы связать тебя шелком и увезти в дальние сады. Или велела бы бросить тебя вниз, в черные воды. Но оно линяет быстрее змеи. Пока я поднимаю руку, мне хочется спасти тебя. Пока опускаю — уже хочется смотреть, как ты пропадаешь.
Она засмеялась, взяла из блюда ягоду, раздавила ее пальцами.
— Оттого люди живут долго. Их спасает перемена хотений. Прямое желание убило бы всякого к первому полдню. Слабость растягивает жизнь, как тонкое тесто. Ее потом зовут благоразумием.
Я хотел ответить остроумно, как отвечают мужчины, потерявшие власть над собой и желающие сохранить достоинство. Я склонился к чаше с вином. Мысли внутри меня тасовались без движения рук. Ильма приложила ладонь к моей чаше.
— Скажи: «останусь». Сначала всю тяжесть голоса положи на начало. Потом на конец. Услышишь двух разных зверей.
Я промолчал. Птица на блюде дернула лапой. Потеря головы не повредила ей настолько, насколько повредила бы человеку; быть может, человек слишком гордится верхней своей частью.
К полуночи под полом послышался стук, чуждый музыке. Певцы смолкли. Гости глядели на плиты, где между узорами проступала темная влага. Хозяин поднялся и велел никому не двигаться. Приказ оказался слабым; все зашевелились.
Плита у ножки стола подалась вверх. Из темного низа вылезла женщина в платье, давно лишенном цвета. Волосы ее липли к вискам, веки блестели, на руках — земляная сырость. Ее звали Арсуна. В этом доме о ней говорили редко: она умерла в год чрезмерной жары, когда Ильма еще училась ходить по залам с закрытыми глазами и угадывать людей по шагам. Арсуна кормила ее, бранила, укрывала, таскала воду, хоронила птиц, терпела все капризы, затем ушла вниз, как уходят вещи, оказавшиеся слишком нужными.
Она оглядела пир без удивления.
— У вас тут пируют мои дни, — сказала она.
Никто не спросил, как мертвые умеют поднимать плиты. При таких явлениях вопросы только уменьшают страх, а страху в ту ночь полагалось вырасти.
Ильма наклонилась к ней через стол.
— Бери, какие узнаешь.
Арсуна улыбнулась. Ее губы двигались с усилием, будто слово было тяжелее камня.
— Узнаю почти все. Этот час, когда ты бросила человека ради новой ленты. Этот, где солгала больной. Этот, где пожелала любви от скуки и получила ее. Этот, где могла стать доброй и передумала изящно, с нежной музыкой.
Гости зашептались. Ильма, вместо гнева, порозовела от удовольствия. Ей нравилось слышать перечисление своих гибельных поступков; каждый казался драгоценным.
— А его? — спросила она, указав на меня.
Арсуна посмотрела. Ее взгляд не различал плоти, он проходил сквозь поступки, еще не совершенные, и выбирал там самые слабые.
— У него желаний много. Ни одно не хочет брать вину на себя.
Тут птица вскочила. Безголовая она прошла по столу, оставляя в соусе кривые следы крови, и все желания в зале начали меняться местами. Женщина, только что мечтавшая о чьем-то падении, стала просить малой болезни для себя, чтобы ее пожалели. Толстый певец, всю жизнь любивший похвалу, вдруг захотел исчезнуть из памяти слушателей и сел на пол, потрясенный собственной свободой. Хозяин застонал: ему захотелось вернуть жениха к жизни, хотя до этой минуты он думал лишь о расходах на продолжение пира.
Я ощутил в себе целую стаю желаний. Спасти Ильму. Отдать ее Арсуне. Бежать. Поцеловать мертвую женщину в закрытое веко. Ударить птицу кубком. Стать разумным, прожить долгое время среди мягких уступок, забыть этот дом, брать по утрам теплый хлеб, стареть без великих клятв. Затем — сгореть с Ильмой сейчас, в ее лживой красоте, пусть даже пламя окажется нарисованным.
Ильма приблизилась так, что ее венец коснулся моего виска.
— Решай, пока я страшна, — прошептала она. — Завтра меня причешут, утешат, назовут бедной вдовой. Я стану удобной для всех. Ты такую меня уже не захочешь.
Арсуна протянула ко мне руку снизу стола.
— Дай мне твой завтрашний выбор.
В эту минуту я сделал поступок, причиной которому не были ни страх, ни страсть, ни жалкая ученость сердца. Я поднял чашу и произнес свое имя. Оно вылетело изо рта тусклым мотыльком, ударилось о край кубка и упало внутрь. Арсуна выпила.
Ильма засмеялась. Гости отпрянули. Хозяин перекрестил воздух пустой ладонью, не зная нужного знака. А я остался без имени, легкий до ужаса, как человек, которого уже некому позвать обратно.
Птица вывела лапой на скатерти темный знак. Прочитать его никто не сумел.
Ильма взяла меня за руку.
— Теперь ты мне любопытен, — сказала она. — Но ненадолго.
Мы пошли к дверям. Под полом Арсуна смеялась и плакала одновременно. За нашими спинами пир снова начинался с первого блюда, с мертвого жениха за занавесом, с чаш, с фиолетового соуса, с той самой птицы, которой, вероятно, предстояло взлетать всю ночь.
У порога Ильма обернулась:
— Завтра я пожелаю другого.
— Тем лучше, — ответил я.
И мы вышли в темный сад, где листья висели неподвижно, словно их только что придумали и еще не велели шелестеть.