Питомцы. Глава 7 неполная

Истории

Мы знакомимся с разными собаками: Эрик, Морс, Гильда, Зара, Макс, Дарий, Арни, Арчи, Софа, Хильда, Хелли... Я не помню имён хозяев, почти ни у кого. У меня вообще плохая память на имена, а на лица — фотографическая. Странно встречать людей в толпе, и точно знать, что знакомы, но не помнить — как, где, и при каких обстоятельствах мы познакомились. Лицо помню, а имя нет. Собаки запоминаются лучше.

Хелли — хаски из соседнего дома. Пока Корса была маленькой, они играли вместе, носились кругами по три часа, без остановки. Хелька худая, маленького роста, но очень юркая и активная. С ней много гуляют: утром папа семейства, днём сын, после учёбы, вечером мама. В выходные папа увозит Хелли за город, чтобы она могла от души набегаться. Одна проблема — она не ест. Чтобы накормить упрямую собаку, хозяева идут на хитрость: отец раскладывает еду по маршруту вечерней прогулки, а его жена идёт с собакой следом, позволяя ей "добыть" пропитание в условленных местах. Да, подбирать съестное на улице нельзя, но людям пришлось пойти навстречу собаке, чтобы сохранить её здоровье. Недобор веса был серьёзным, а уговорить пса поесть невозможно. Ещё у Хелли была привычка, отчасти продиктованная её худобой и, возможно, слабостью — если она устала, она ложится и лежит. Хозяева вынуждены нести её на руках. Она тощая и лёгкая, и носить собаку не тяжело, но её поведение выглядит комичным. Лёжа на руках хозяина, Хелли ведёт себя так, словно гуляет сама: принюхивается к прохожим, засматривается на мимо проходящих псов, усиленно машет хвостом, при виде знакомых. Дома у неё есть своя лежанка у окна: оставаясь одна, Хелли часами смотрит во двор, наблюдая за людьми и животными. Я иногда машу ей рукой, проходя через двор, и она смотрит на меня в упор так, словно всё про меня знает — без любопытства, но с некоторым осуждением.

Хелли старше Корсы, и Корса растёт на её глазах. Они дружат, узнавают друг друга издалека, играют, бегают... До одного случая.

Несколько раз подряд мы встречали хвостатую подругу, в сопровождении мужчин — отца или сына. Сын позволял собакам поздороваться, и бежал дальше, а отец давал возможность девочкам побегать, подуреть. Всё было хорошо, ничто не предвещало. Но потом мы встретились, когда Хелли была с хозяйкой. Собаки начали играть, то приближаясь, то удаляясь, и в какой-то момент, оказались рядом с нами. Корса, навалившись на мои ноги боком, огрызнулась на Хелли, и та бросилась на неё, нацелившись в морду. Такой злобы её хозяйка ни разу не видела у своей питомицы, до сих пор. Моя собака увернулась, и зубы противницы прокомпостировали её ухо, Корса взвилась, и вцепилась хаске в шею, по обыкновению, припечатывая худенькую лайку к земле, но Хелли не сдавалась. Она кусала её лапы, выворачиваясь и хрипя. Они сцепились в шерстяной ком за одно мгновение, и с визгом покатились по поляне, окружённые облаком клочьев шерсти, пыли и агрессии. Мы, две хозяйки, среагировали молниеносно — расхватали сук за шкирки, и растащили в стороны.

Женщина с хаской сразу ушла. Потом она рассказала, что за те несколько секунд, Корса прокусила Хельке морду, и пожевала бок — от укусов осталась гематома. У Корсы же было прокушено ухо, следами зубов покрыты передние лапы, рваный укус на задней ноге, и только через пару дней обнаружились коросты на боку. В её могучей шерсти гематому нащупать непросто, если она не подаёт признаков болезненности в месте прикосновения, а она их подавала везде. Только, когда укусы обросли коростами, они хорошо прощупались в её подшёрстке. Гематома была большой, поэтому её обнаружили уже после корост.

Долгое время мы обходили Хелли стороной. Почему она тогда так набросилась на Корсу? Вероятно, повлияла близость хозяйки: Корса огрызнулась на собаку, в процессе игры, как делала это много раз, а Хелли решила, что она угрожает женщине, вот и бросилась защищать своего человека. Корса — добрая девочка, пока на неё не агрятся, но в случае "наезда" тут же даёт отпор. Сошлись звёзды.

Спустя несколько месяцев, мы столкнулись с Хелли совершенно неожиданно, она была с хозяином, отцом. Как ни в чём не бывало, хаски побежала к Корсе здороваться, приплясывая передними лапами — предлагала поиграть. Я, не веря глазам, ждала реакции от своей собаки, и та весело "затанцевала" в ответ. Я отпустила её с поводка, и обе собаки, как в старые добрые времена, помчались нарезать круги по поляне. Я рассказала мужчине тот случай, он равнодушно пожал плечами — ерунда. Ни хрена себе, ерунда... Мы эту ерунду еле разняли. И у меня, и у той женщины, остались укусы на руках — непонятно, чья собака кого цапнула, в пылу ярости.

— Нет, если уж собаки дружат, то они дружат... Жена что-то говорила об этом, но я думаю, она преувеличивает.

Это он мягко намекнул, что я тоже преувеличиваю. А как поспоришь, если эти суки мирно играют в свою собачью чехарду, прямо здесь и сейчас? Я молчала. Мужчина лузгал семечки. Собаки играли. Идиллия.

Через неделю, я увидела Хелли снова. На этот раз она была с хозяйкой. Посомневавшись, я взяла Корсу на поводок, и окликнула женщину. Хелли тоже обернулась на зов, и хозяйка едва успела перехватить её, буквально в прыжке. Холодные злые глаза хаски не предвещали ничего хорошего, её загривок встал дыбом, она хрипло зарычала, вырываясь из рук владелицы. Корса сразу же сдетонировала — шерсть драконом, вдоль всей спины, рычание и злые слюни... С трудом мы развели собак по сторонам. Вот так. Как будто это две разные Хелли — в сопровождении мужчины, и в сопровождении женщины.

Дружба имеет свойство заканчиваться. И у собак тоже.

Бладхаунд, имея довольно малый рост и длинные, висячие, уши, имел серьёзное имя — Гром. Ему очень понравилась Корсина активность, и мы какое-то время гуляли вместе, договариваясь заранее. Он отлично бегал, постоянно обманывал Корсу, уворачиваясь и отпрыгивая, в последний момент, а когда она, всё же, нападала на него, наваливаясь на пса своей широкой грудью, он стоял, как изваяние, глядя на нас — людей, словно спрашивая: мне её нести, или что делать? Он стоял монолитно, как советская лавка у подъезда хрущёвки, и как Корса по нему не ползала, не могла пригнуть приятеля к земле. Тогда она наваливалась на его шею, и он просто загибал голову, промеж своих передних лап, и противница скатывалась с него, как наездник с лошади — под копыта. При этом Гром смотрел на Корсу с некоторым недоумением, а она визгливо гавкала на него, злясь за своё поражение. Вообще, у неё был довольно высокий голос, узнаваемый. И лаяла она много. Для меня было большой неожиданностью, когда она, испугавшись чего-то в темноте, гавкнула туда утробным басом. "Умеет же!" — поразилась я, и рассказывала об этом всем: дочке, маме, собачникам, которые не прочь послушать... Вообще, собачники любят и поговорить, и послушать. Кто не любит — гуляет один, как я, например, но оказавшись в компании, всё равно, нарвёшься на собеседника, который или тебя разговорит, или сам не замолкнет. За редким исключением молчаливых прогулок, посвящённых наблюдению за своими питомцами. Хозяева Грома были, как раз, такими. Они здоровались, улыбались и молчали. И мне было комфортно с ними. Когда бладхаунд уставал от притязаний моей собаки, он шёл к своим людям, и тянул из их рук свой поводок. Тогда они улыбались и прощались. Иногда они так и уходили: Гром держался за поводок зубами, и уверенно шёл вперёд, а люди шагали следом. Я провожала их взглядом, и видела, как пёс останавливается на светофоре, оглядываясь на хозяев. Они чинно переходят дорогу, и скрываются из вида, так и не поменявшись ролями — Гром ведёт их на поводке за собой.

Однажды, играя, наши собаки как-то особенно раздурелись, и Корса, набрав разгон, неслась на своего молчаливого друга, а он, в нетерпении, подпрыгивал передними лапами, следя за ней горящими глазами. Добежав до него, Корса встала, как вкопанная. Гром этого не ожидал, и растерялся. Он вытянул шею, потянул носом, и гавкнул таким низким громким голосом, что Корса села, где стояла. А потом подскочила, и залаяла на него длинной возмущённой тирадой. Бладхаунд запрыгал перед ней, хлопая ушами, и они снова забегали по поляне.

— Теперь понятно, почему его зовут Гром, — сказала я.

— Да, у него с самого детства такой бас. Как гавкнет из-за дверей, люди думают, там, по меньшей мере, волкодав.

— А он взрослый уже?

— Нет, он ещё растёт.

— Понятно.

Вечером мы собирались большой компанией: собаки всех мастей, и люди, в общем, тоже. Обсуждали всё, что придётся, например, пользу кормовой серы и мясокостной муки.

— Ты знаешь, из чего эту дрянь делают?! — возмущался мужчина, лет тридцати.

— Ты мне ещё про состав колбасы начни рассказывать... — с выражением досады и скуки, отмахивается женщина, немного старше него.

— А ты покупаешь колбасу?! Серьёзно?! Ну, если ты ешь колбасу, то у меня нет вопросов больше. Можешь и мясокостную муку в суп насыпать. Я не удивлюсь даже.

— А чем плоха мясокостная мука? — интересуется у знатока женщина-пенсионерка, поправляя очки, — Помню, мы в деревне её всем давали. И рыбную тоже. Это считалось очень полезным.

— В деревне у Вас был свой скот, всё было экологически чистым. А то, что сейчас продают — промышленное производство, чувствуете разницу?!

— Не совсем. А в чём она?

— Они сжигают останки скота в огромных крематориях, и это — что останется — собирают по пакетам и продают вот таким дурам! — мужчина кивает на первую собеседницу, и та, лучась весельем, уточняет:

— А экологически чистую муку из костей живой коровы добывают? Или их томят в печи дети богоугодных девственниц?

Пенсионерка смеётся, знаток теряется на секунду, но тут же, с жаром, начинает доказывать:

— В этих крематориях, думаете, сжигают здоровый скот?! Они сжигают заражённых животных!

— Ты только что сам сказал, что сжигают останки — то, что осталось от разделки туш. А больных животных сжигают по особому протоколу.

— Вот! По протоколу! А где эти протоколы соблюдаются?! Сейчас эта дрянь во всех кормах, и чем дешевле корм, тем выше процент содержания муки! Это яд и зараза!

— А чем Вы свою собачку кормите? — спрашивает пенсионерка.

— Мясом! Говяжья обрезь, язык и вымя!

— А овощи?

— Собака не коза, ей не нужны овощи!

— То-то я гляжу, она у Вас запорами мучается... Не ждите, когда анус вывернет, дайте капусты. Свежая морковь очень полезна. Зелень. Творог хорошо, нежирный, яица куриные... А лучше — перепелиные, сырые, по яичку в день. Это и самим полезно... У неё и суставы раздутые, и живот круглый — ей не хватает растительной пищи, клетчатки... Собака — всеядное животное, не убивайте её своей брутальной заботой...

Пенсионерка так мирно увещевает парня, что он молчит. А собака его, действительно, страдает запорами — по полчаса тужится на краю поляны, даже скулит иногда... Он резко вспоминает про неотложные дела, и уходит. Больше они не гуляют с нами.

— Мы взяли его весной, — рассказывает женщина о своём лабрадоре, — в марте. А у нас тогда уже жил кот, Персик. И мой сын часто играл с Персиком лазерной указкой. И этот повадился тоже за ней бегать. Он же маленький был — сам, как кошка. И вот, он, значит, к указке этой привык, и носится за ней, весь дом громит. Уже и Персик не играет — боится. Вырос, хламина-то, а сам того не понимает, что вырос... Ну и вот, осенью, пошли мы гулять. А темнать стало рано, мы не привыкли ещё к таким потёмкам, ну, то есть, лабр не привык. Он весну уже забыл, а осень ещё не знает. И вот. Идём мы через парк, а там стоит мужик, и курит сигарету. Наш придурок, как увидел красный огонёк, так и понёсся, очертя голову, к этому мужику — играть! А мужик испугался так, прям, издали вижу, что паника у него... И я кричу ему: "Брось сигарету!" Ну, собаке уже кричать поздно — он уже не понимает ничего, не слышит. А мужик услышал: бросил окурок, и встал на него, и стоит, понимаешь, по стойке смирно. Вот, прям, вытянулся, и стоит! Ну этот дурак добежал до мужика, понюхал, поискал — нет огонёчка, всё — расстроился, и пошуршал дальше. А мужик стоит. Мы мимо проходим, а он такой: "Он у вас — что, курить бросает?" Я как заржала! Я квартал хохотала, не могла остановиться! Так и не объяснила бедному мужику, что случилось...

Все смеются.

— Ой, я тут от отца вещи привезла, зимой, а ему инструмент сгрузила: он собрался дачу ремонтировать, и попросил... А провозились как-то долго, и он уже заторопился, занервничал... И он сидит за рулём, а я Арчи, заодно, вывела, и чемодан ещё какой-то ему в багажник закинула, захлопнула, и он рванул, как по выстрелу... А поводок-то захлопнулся крышкой багажника. Ладно, длинный. Ладно, посередине где-то, его прихватило. Батя рванул, и мы за ним. Арчи не понял ничего, он со двора на жопе выехал, потом уж побежал. А я на ногах еду за машиной, как сёрфер за катером. А  у отца всё заднее сиденье под крышу завалено — барахло на дачу, и он в зеркало заднего вида, естественно, не видит ни хрена... Пока по переулку ехали, ещё ничего, а я думаю — на дороге-то асфальт и реагенты... Ладно, он через гаражи решил срезать. Сбавил ход на узкой дороге, и я догнала машину, и давай ему по багажнику стучать! Он в боковое зеркало глянул, а там Арчи по сугробу волочится... Остановился, выскочил, заорал на меня!... А я что сделаю?! Если б он дальше ехал, да на проспект вырулил, я не знаю, что бы с нами было!

Я, в свою очередь, тоже вспоминаю покатушки на ногах.

Это было во вторую Корсину зиму. Мы часто ходили на горку, как раз возле той поляны, где собирались собачники, немного в стороне. Корса тогда тянула, как заправская ездовая собака — и ледянку, и меня на поводке. Команду "рядом" мы с ней так и не освоили, как и команду "жди", но об этом потом. Юля каталась с горы, собака бежала рядом, обгоняя девочку по снегу. Внизу она встречала свою маленькую хозяйку радостным визгом, хватала её за штаны и куртку, отбирала ледянку из рук — веселилась от души. Вместе они забирались наверх, и всё повторялось, пока, однажды, Корса не попыталась съехать вслед за Юлей. Собака ступила на лёд, потеряла сцепление, и жутко перепугалась. Она бесплодно махала разъезжающимися лапами, заваливаясь на бок, её крутило и разворачивало, и в конце концов, она неуклюже скатилась, бороздя носом снег, с края ледяной дорожки.

Всё. С этого момента, она возненавидела горки, и запретила Юлечке кататься. Когда дочь пыталась съехать вниз, Корса подбегала, и вытаскивала её со льда на снег зубами. Ещё, она отнимала у Юли ледянку, уносила подальше, и бросала в снегу, не давая нам забрать её. Собака усвоила: лёд — это опасно, и всеми силами старалась уберечь девочку от зла. Когда я держала Корсу, а Юля катилась с горки, собака сначала лаяла на неё, пока могла её видеть, а потом лаяла на меня, явно "ругая" за безответственность. И смех, и горе.

Я взяла Корсу на поводок, и стояла на вершине горы, пока ребёнок катался с ледяной дорожки. Мне стало скучно стоять просто так, а собака рвалась изо всех сил, а мои сапоги имели очень скользкую подошву... Короче, всё сошлось, и я пустила Корсу догонять Юлю, поехав за ней с горки, стоя на ногах.

Ветер в лицо, свист в ушах, адреналин в крови — какой русский не любит быстрой езды? Собака предпринимала попытки и меня вытащить со льда на снег, но я окрикивала её: "Где Юля?! Догоняй Юлю!" Дочь звала собаку: “Корса, бежать! Ко мне, Корса!" И собака тащила меня вниз по склону, просто с бешенной скоростью. Внизу, под горкой, была обледенелая дорогая — въезд к зданию, стоящему тут же. Машин почти не было, а на дороге удобно развернуться, скатившись вниз, когда Корса прыгает на Юлю, а я выпускаю из рук поводок, проезжая дальше. Потом дочь поднималась по натоптанной тропинке в снегу, а я вела собаку по целине: лучше набегается, крепче уснёт. Я и дочь раньше гоняла по целине — мне по колено, ей по пояс. У неё была слабость выдоха, велели тренировать лёгкие — шарики надувать. Шарики ей не нравились, а с ненормальной матерью не поспоришь, если она решила идти поперёк парка. Кстати, дочь научилась ходить очень быстро, и не жаловалась на усталость на дальних прогулках. И с выдохом всё наладилось.
Короче, резвились мы пару часов, на морозе минус двадцать пять, днём, на неделе — лучшие обстоятельства для прогулок: никого лишнего.

Корса быстро находит в наших покатушках какое-то своё удовольствие, и скоро мы катаемся по очереди — Юля, и я с собакой. Наконец, дочь заявляет, что пора домой. Я прошу "ещё разочек", она легко соглашается, и сидит на середине горки, подначивая нас. Я приказываю Корсе бежать, собака срывается с места, Юля отползает с ледяной дорожки, но не далеко. Пропустив собаку, она резким движением делает мне подножку.

Дальнейшее я помню плохо. Классик писал о чём-то похожем: смешались люди, кони... Головы, ноги и хвост, единым кубарем, с разгона, вылетели с горки, и грохнулись об ледяную дорогу. Собака словно схлопнулась в этот момент: её больше никто не видел — ни я, ни Юля. Да, собственно, я вообще ничего не видела. Распластавшись на спине, я пыталась вспомнить, чем люди дышат. Спустя несколько мучительных секунд, я сделала первый судорожный вдох, чувствуя странную вибрацию в черепной коробке. Дочь на четвереньках приползла ко мне. Глаза виноватые, но смех, зараза, сильнее. Она хохочет, сквозь слёзы, не в силах сдержаться:

— Мам, прости... Я больше так не буду...

— И не надо, — хриплю я, садясь,  натягивая спавшие сапоги, и разыскивая в снегу свою шапку, — Зачем ты это сделала?

— Я хотела посмотреть, что будет...

— Посмотрела?

Дочь хохочет уже без слёз.

— Ага!

— Понравилось?

— Очень! Но, я, правда, больше так не буду!

— Верю. Спасибо. А где собака?

Собаку мы не находим, и идём домой, зовём её, и поминутно оглядываемся. Корса ждёт у подъезда, прижавшись к дверям, поджав рыжий зад так, что она похожа больше на круглого зайца, чем на собаку. Юля бросается жалеть её и извиняться.

А весной девочку настигла карма. Она собирала веточки, возле кустов, Корса бегала неподалёку, я поглядывала на обоих, краем глаза залипая в телефон, а по дороге шёл мужчина с лабрадором. Оба парня были крепкими, тренированными, и тот, который пёс, весил не меньше хозяина. Молодой и задорный, он помчался к нам, и его владелец, зная Корсу, решил он бежит здороваться — Юлю он не видел за кустами. А лабрик бежал не к собаке — он бежал к Юлечке, за самой любимой игрушкой — палочкой. Корса даже гавкнуть не успела, я — тем более, а дочь обернулась на шум собачьего пыхтенья, и встретила прыжок лабрадора лицом к лицу. У этого пса не было большого опыта общения с детьми, он всё возможное время проводил на тренировках и выставках, со взрослыми и тяжёлыми участниками, поэтому не знал, что будет, если прыгнуть на грудь ребёнку. Они вместе пролетели метра три, без всяких преувеличений, и девочка грохнулась на спину на ледяную поляну. А сверху на неё грохнулась 80 килограмм живого оптимизма, выбив из лёгких весь воздух, до капли. Лабрадор перепугался, и бросив всё, виновато потрусил к хозяину, который взял пса на поводок, и скрылся из виду. Корса ошеломлённо смотрела на свою маленькую хозяйку, пытаясь осмыслить произошедшее. Опомнившись, она бросилась вылизывать её, и я с трудом отгоняла собаку, помогая дочери подняться. Юля судорожно открывала рот, не в силах ни вздохнуть, ни заплакать, паника у меня росла, а я не знала, что делать. Наконец, она вдохнула и со свистом выдохнула, после чего, всё-таки, смогла дышать снова. У нас обеих слёзы брызнули из глаз, но я свои подавляла изо всех сил:

— Юля, ты — герой! Ты летела, как настоящий супермен! Такого пса поймала, обалдеть! Он же весит, как слон! — бодро треплюсь я, подбирая сапоги, слетевшие с девочки при ударе об землю, — Кто другой уже развалился бы, размазался бы по земле! Ну, ты крепка... Ну, ты монстр... Через год будешь таких собак сама раскидывать. Одной левой.

Юля сначала раздражённо фыркает, плача, потом улыбается сквозь слёзы, а потом и вовсе смеётся, хромая, и не рискуя делать резкие повороты.

— Я думала, у меня голова оторвётся, — признаётся она, — и рёбра сломаются.

— У меня бы точно сломались, — уверенно заявляю я, — я бы душу выплюнула, если б на меня такой хлам лапами в грудак, свалился. А ты сильная, крепкая. Ты молодец.

Инцидент забылся за несколько дней, и сейчас дочь вспоминает его с улыбкой. А на моей голове прибавилось седых волос. И каждый раз прибавляется, когда я вспоминаю об этом. Слава богу, всё обошлось.

Ну а пока, при виде горок, где катаются дети, я реагирую сразу: беру собаку на поводок, и по возможности, иду другой дорогой. Потому что, Корса бежит спасать неразумных человеческих детёнышей от злого льда. Она вытаскивает с горки на снег всех, без разбора, и угрожающе лает, не позволяя людям выходить на лёд. Это она ещё каток не видела... Есть знакомые, которые воспринимают это её поведение, как игру, и завидев нас, зовут: мы тут, мол, с детьми катаемся, идите к нам!  Я вежливо киваю, и помахав рукой, ухожу. Объяснять что-то, как правило, бесполезно.

Помню, в первый год с Корсой, мы шли с прогулки домой, и в одном из дворов встретили семью, где маленький ребёнок, чуть младше Юлечки, запросил собаку. Именно эту собаку. Истерика была ужасающей, мне предложили продать Корсу... Чувство омерзения не проходит до сих пор, при воспоминании об этом инциденте. Такое же досадное чувство вызывают и те, кто зовёт нас на горки: "А пусть собачка за нами побегает!" Она не бегает, она спасает жизнь и здоровье людей — собака не видит в этом игру, она видит реальную угрозу. И как бы она не ошибалась, это глум — дразнить её заведомо опасным поведением, ради собственного веселья.

С этого года, мы не ходим на горки вместе: если Юля идёт кататься, Корса остаётся дома.

Недалеко от той же поляны, где мы собираемся с собачниками, растёт большое кривое дерево. Дочь забирается на него, и собака не может её найти. Это очень смешно, и я подначиваю собаку: "Где Юля? Ищи Юлю!" Но, в конце концов, девочку, как всегда, выдаёт смех. Корса поднимает голову, смотрит пристально и долго, и идёт штурмовать ствол дерева, на которое забралась её маленькая хозяйка. Предприняв несколько попыток, она падает, и злится. Собака начинает кружить под деревом, и лаять, требуя, чтобы девочка вернулась на устойчивую землю. Дочь спускается, и Корса проверяет снова свои возможности по древолазанию. Разочаровавшись, она больше не пускает Юлю наверх. Это собака-воспитатель. Она лает на меня, но без особого энтузиазма — похоже, Корса напрочь разочаровалась в моей родительской разумности.

Начиная с самых первых наших длительных прогулок, мы постоянно троллили Корсу, когда она переставала обращать на нас внимание: убегали от неё, прятались, или Юля пряталась, а собака искала. Это принесло, в последствии, неоценимую пользу: ни на одной прогулке Корса не терялась — она всегда проверяла наличие хозяев поблизости, никогда не убегала далеко и без оглядки, а если пыталась, я просто бежала в противоположную сторону, и она, бросив всё, неслась меня догонять.

Однажды, зимой, мы шли по дорожке, и Корса увлеклась изучением запахов и следов, ускорилась, и ушла довольно далеко. Я позвала её, но она и ухом не повела. Рядом стоял большой бетонный постамент, оставшийся от придорожной рекламы. Мы с Юлей залезли на него, и просто стояли, по стойке смирно. Собака одумалась, а нас на дорожке нет. Она забегала туда и обратно, заметалась. Останавливалась, принюхивалась, присматривалась — прямо возле бетонного блока, а мы смотрели на неё сверху вниз, и ждали, когда же она нас заметит. Выдал нас, естественно, смех. Услышав сдержанное ржание, собака подняла голову, увидела, как близко к ней мы стоим, и зашлась в таком истерическом лае, что мы хохотали до колик. Она запрыгнула к нам на постамент, спрыгнула обратно, и лаяла, лаяла, лаяла... А вот нечего на зов не откликаться!

Придя домой с прогулки, я нахожу Мурзика, жующего новые Юлины туфли. Этот гад сделал из них босоножки... Новые! Специально от собаки в шкаф спрятала! А он в шкаф залез, и там их обглодал. Корса жрёт колготки и тапки, а кот — туфли, сапоги и мебель. Он изжевал голенища моих демисезонных сапог в бахрому. Мурзик, что с тобой не так?!

Мама жалуется, что Ушка нападает на неё. Играя, кошка прыгает на одеяло, ловит укрытые им ноги и охотится за мамиными руками, не давая ничего делать.

— Я стояла у дивана, потянулась за пультом от телевизора, а она, вон, чего... — мама показывет руку, по которой протянулись длинные кровавые полосы, — Я — не мышь!... Сначала этот придурок на меня нападал, — мама кивает на Мурзика, — потом этот белый бес, будь он неладен, а сейчас ещё и эта фурия! Так ладно бы, во время игры, как Мурзик, так ведь нет! Она нападает, когда ей вздумается! А если я, скажем, кипяток несу?! Или она на нож напорется? Эта тупица не понимает, чем чреваты её нападки!

Тупица не понимала. Тупица сидит в коридоре, и жуёт мой наушник, выпавший из кармана куртки. Второй наушник, лёжа напротив кошки, жуёт Корса. Это ж надо — они объединились единственный раз, чтобы отнять у меня музыку. Сволочи.

В неожиданно солнечный, осенний день, мы с Юлей ушли гулять с собакой, а мама уехала по делам. Одурев от солнца и отсутствия людей с Корсой, кошки взбесились. Они носились по пустой квартире, как дикие звери по джунглям. Вернувшись домой, мы застали перевёрнутые мусорки, сорванные с окон шторы, кастрюли, раскатившиеся по полу, покрывала, сбитые в комок, вещи, сброшенные с вешалки... И мирно спящих кошек, по разным углам. Они так убегались, что даже Мурзик нас не встретил. Маминому возмущению не было предела: она кричала, что сдаст уродов на живодёрню, поотрывает им лапы и хвосты, и выкинет с балкона. Я грела ужин и мыла посуду, а Юля рисовала комиксы про сказочных пони. Через час мама кормила "ублюдков, чтоб они сдохли", и гладила Мурзика, который преданно смотрел ей в глаза, участливо выслушивая тирады проклятий. Даже взволнованно мыркал, на особо эмоциональных фразах, и трогал лапой мамино лицо.

Вскоре я обратила внимание, что Вася стал подозрительно задумываться в углах квартиры, начал принюхиваться к хвостам других кошек, и задерживаться в укромных местах. Не дожидаясь момента, когда он додумается в этих местах сделать первые пробные лужи, я помчалась с ним к ветеринару.

Кастрацию кот перенёс хорошо, и от наркоза отходил недолго, но забавно. В отличие от Мурзика, которого всё куда-то манило, и тянуло путешествовать, Вася жаждал пообщаться. Когда я принесла его домой, естественно, Мурзик сразу улёгся рядом, согревая кота своим теплом. Так что, очнувшись, Вася первым увидел именно его. Он так обрадовался! Начал ластиться об его морду своей, вылизывал его нос, бодал его лапы... А уж мурчали они хором, как два заправских трактора. Оклемавшись немного, Вася решил разнообразить компанию, и нашёл Ушку в углу дивана. Пока он к ней крался, кошка взъерошилась, и начала стучать его по лбу лапой, со скоростью профессиональной машинистки, но Васька зажмурился и полз — у Мурзика научился. Дополз, и положил свою непутёвую голову кошке на спину. Та застыла, и её космические глаза чуть не выкатились из орбит, от возмущения. Она начала рычать в голос, от чего Мурзик сразу лёг, подобрав под себя лапки, и прищурился, а Вася мурчал и мял лапами диван, возле самого кошкиного пуза. В какой-то момент, его массажная лапа попала на Ушкин бок, и кошка взвилась, как ужаленная — отвесила Ваське пару оплеух, поддала Мурзику, заодно, и сиганула на шкаф. Вася блаженствовал. Мурзик пошёл, было, его утешать, но тот ни на секунду не огорчившись, пошуршал искать собаку. С ней-то "пьяный" дурень ещё не здоровался.

Собака дрыхла в коридоре, скрестив все четыре лапы. Васенька, с разбегу, упёрся в этот суповой набор головой, и сел. Ушибся, наверно. Корса подскочила, спросонок, и ткнула кота носом, от чего он завалился на бок, и начал мять передними лапами воздух. Собака внимательно обнюхала его со всех сторон, и начала катать Ваську по полу носом. Он послушно перекатывался с боку на бок, мурчал, и ловил собачий нос лапами. Спустя некоторое время, кот одумался, встал, и побежал есть. Будто ничего и не было.

Через пару дней мама огорчённо вздохнула:

— Разжиреет Васька, после кастрации.

Я воззрилась на неё, мягко говоря, с недоумением:

— Что-то Мурзик, за все годы, ни разу не разжирел.

— Так то Мурзик. Он, вон, как носится. По дивану скачет, как заведённый!

— А Ваське что мешает носиться?

— Ну... Говорят же, что они лениться начинают.

— Но Мурзик не начал! И Мартиша похудела, наоборот, и активности не сбавила!

— Ну, я не знаю. А вдруг.

— И что?

— Ничего. Жалко.

Не прошло и месяца, как все мы разошлись по делам, даже Ушка с Корсой, и Вася с Мурзиком снова разгромили всю квартиру, вдвоём. Два ленивых кастрата, потерявших активность, ага. Шторы оторвали вместе с карнизами. Мамину подушку выволокли в коридор... Как?! Зачем?!

В этот раз мама свои проклятия начала с обещания оторвать им всё, что врачи не оторвали. Ну, и далее, по списку — всех на живодёрню, всех не кормить, чтобы меньше носились, всех с балкона... Говорю:

— Мам, у нас нет балкона. У нас лоджия.

— Я этого лешего бестолкового выкину, ему будет всё равно, откуда он летит!

А через полчаса она кормит "голодную прорву", и Мурзик не сводит с неё своих участливых глаз, а Вася, наевшись, спит, беспечно подставив миру свой кудрявый розовый живот. Как бы мама не сердилась на них, она никогда не причинила бы им зла.

Зимой, гуляя возле института, Корса находит птенца. Замёрзшая птица, распушив длинные перья, сидит в снегу, и не двигается. Пока я осматриваю находку, недоумевая, откуда здесь взялась юная курица очень странной внешности, Корса выгоняет на меня ещё одну, пободрее. Запихав птиц запазуху, я несу их домой.

— Кто это?

— Вроде, цыплята...

Мы рассматриваем неказистых птенцов, и не можем понять, что не так с их внешностью. Так и не придя к единому мнению, мы размещаем их в большой коробке, насыпаем всяких круп, ставим воду, а наутро я везу их к ветеринару.

Врач хохочет. Да, это куры. Просто они какие-то породистые, потому и выглядят странно. Он осматривает птиц, делает вывод, что они, визуально, здоровы, и отпускает нас с миром, дав рекомендации по уходу. Я строю клетку из садовой сетки и сосновых брусьев, и размещаю кур на лоджии. Что с ними делать, мы не знаем. Выпустить нельзя. Пусть живут пока. К концу зимы они заметно подросли, и обрели достойный вид. Одна птица была с шикарной львиной гривой, а вторая — в широченных серых штанах. Крапчатые, разноцветные, они были красивыми и совсем ручными, но все кончилось печально. Весной, эти куры начали кукарекать в два голоса на весь двор-колодец, с трёх часов ночи. Первый раз, когда они только пробовали свои голоса, мы сделали вид, что ничего не было, но на следующий день стало ясно, что держать их дальше мы не сможем: нас линчуют за такой будильник. Тройное эхо отзывалось на звонкие визгливые голоса молодых петушков, а они и не думали замолкать. В этот же день мы с мамой сварили из них суп. Дочь говорит, это был самый вкусный куриный суп в её жизни. Мясо не вкусное, по сравнению с магазинным, а бульон наваристый, да... На работе меня высмеяли: спасла птичек от лютого мороза — как спасла, так и сожрала, благодетельница.
Стыдно. Но вкусно. И ещё я поняла, что фермер из меня никакой: ни убивать, ни разделывать никакую живность я больше не буду. Не моё это.

А знакомая одна работает на забое свиней, говорит — так ей нравится! Не спорю, дело нужное, но я лучше полы мыть пойду. А, вот, Юля сказала, ещё в школе, что тоже могла бы работать на забое. Как знать — на словах мы можем всё, особенно в школьные годы. Сейчас она рисует — том числе, гуру, расчленёнку... Ей интересна эта тема: кровь, кишки, отсутствие кожи, и по сравнению с её художествами, забой — пешая прогулка, без лишних впечатлений, так что, не знаю. Может быть, из неё ещё получится фермер, а из меня он уже не получился.

Кангал

Мы встретились, конечно же, случайно. И конечно, Корса помчалась знакомиться с собачкой — ничему дуру жизнь не учит. Она начала нарезать круги, вокруг просто гигантской кангальской овчарки, а та стояла, наблюдая за новой знакомой одними глазами, и это было жутко.

Кобель, по имени Халк, стоял, как статуя, пока Корса пробегала под ним, как под столом, кусая то и дело, то за хвост, то за морду.

— Он у вас всегда такой спокойный? — опасливо интересуюсь я.

— С ним три года ни одна собака не играла, — вздыхает хозяйка, и её муж согласно кивает головой, — все боятся. А тут, такая бесстрашная девочка!

— Бесстрашная — это да, это точно, — уныло подтверждаю я, — её уж и трепали, и кусали, а всё бежит знакомиться, только зазевайся.

Халк пережил первое потрясение, и начал, понемногу, активничать: ловить Корсу лапой, перегораживать ей дорогу, тыкать увесистым носом в бок. Она восторженно встречала любое его движение, распаляясь всё больше. Через пятнадцать минут, она уже с рыком бросалась на огромного пса, а тот уклонялся от её нападок, или убегал, а если гнался за ней, то безбожно поддавался. До сих пор, Корса казалась мне довольно большой собакой — я уверенно называла её средней, но теперь, когда её голова легко помещалась в пасти кангала, как Васина — в её, она виделась мне маленькой задорной собачонкой. Владельцы Халка умилялись, глядя на их игру, а я умилялась, наблюдая за всеми ними. Таких больших собак, как этот конкретный экземпляр, я вблизи больше не видела ни разу. Юля могла бы кататься на нём, как на пони... И такой он клёвый добрый парень! Его хозяева рассказали, что дрессировка этой породы начинается рано — с восьми месяцев, и не должна быть жёсткой, потому что доверие между хозяином и собакой очень и очень важная составляющая дальнейшей работы. Кангальские овчарки происходят от пастушьих собак, а потому умеют принимать решения самостоятельно, без команды. В случае опасности или внештатной ситуации, уверенная собака, прошедшая полный курс адекватной дрессировки, интуитивно примет верное решение для спасения своих людей. В работе они злые и смелые, и на пути такого пса лучше не стоять, а в мирной игре — добряки и няньки...

Корса пыталась сбить Халка с ног своей, уже совсем не широкой — по сравнению с ним, грудью, и приятель быстро понял, чего она хочет — упал, взметнув лапами грязный снег. Корса с восторгом вцепилась в его глотку, и Халк положил свою лапищу ей на голову, скрыв под своей пятернёй половину её длинной черепушки... Он был счастлив, поддаваясь случайной подружке, валяясь перед ней, пропуская её на поворотах, и "испуганно" улепётывая, как в замедленном кино.

Мы встречались ещё два раза, а потом они уехали домой — на Алтай. Здесь у них какая-то родня, которую они навещают раз в несколько лет, по особым поводам. Жаль. Надеюсь, там, на Алтае, у Халка, всё же, нашёлся какой-нибудь безрассудный четвероногий друг. Хочется в это верить.

Ёжики

После цыплят, мы нашли, в том же месте, двух ежей. Корса, конечно. Они должны были спать в это время, в начале марта, но что-то выгнало их из зимовья, и теперь они, похоже, голодали. Один ёжик, поменьше, ещё шипел на нас, сворачиваясь в неуверенный клубок, а второй, покрупнее, просто лежал, как большая губка. У ёжика поменьше были сломаны иголки, целым пятном, на боку. Юля попыталась взять одного ежа на руки, но они были очень колючими. Я попросила дочь присмотреть за собакой, а сама сняла куртку, завернула в неё ёжиков, и мы пошли домой. Активный ёж пытался выползти из куртки, слабый лежал мёртвым грузом, ветер пробирал меня до костей, тонкий свитерок совсем не спасал от холода. Собака, то и дело, напрыгивала на меня, пытаясь поближе познакомиться со своей находкой, я уворачивалась, а Юля осаживала её. В пути, мы потеряли Корсин поводок, пока добрались до дома.

Не вынимая ежей из куртки, я сложила их в большую коробку, и отогреваясь чаем, искала, что же они едят в неволе. Только сейчас я узнала, что молоко ёжики не пьют, и яблоки, особо, не едят, и уж тем более, не запасают их на зиму. Оказывается, ежи — хищники, и как большинство хищников, они всеядны: могут и зелень пожевать, и змею съесть, и разорить чьё-нибудь гнездо, но основной их рацион: черви, жуки, лягушки, мыши, слизняки. Где взять лягушек в начале марта? На форуме пишут, что больных и ослабленных ёжиков откармливали влажным кормом для кошек и собак. Кошачий влажный корм в пакетиках у нас был. Это хорошо. Теперь надо придумать, где разместить ёжиков на ночь. Они активны по ночам, днём спят. Держать их в коробке не вариант: Мурзик уже залез внутрь, и сввернулся вокруг обоих ежей, мурча и ласкаясь мордой об их иголки. На иглах, как на расчёске, собиралась шерсть с его морды, ежи раздражённо стучали, но не пытались нападать или спасаться бегством, отчего Мурзик таял на вершине блаженства. А Корса караулила снаружи, периодически засовывая в коробку свой длинный любопытный нос. Мурзик ласкался об этот нос, но Корса стремилась познакомиться с ежами, и кота игнорировала. При попытках принюхаться к ёжикам, она натыкалась на иголки, и отпрыгивала, лая на коробку. Через минуту она снова сидела, глядя сверху вниз, ожидая хоть какой-то активности от ежей, или надеясь, что Мурзик уйдёт, и можно будет пощупать ёжиков более подробно.

В конце концов, я решилась и высадила наших гостей в ванну, поставив им маленькую коробку с одной стороны, куда они могли бы залезть, и корм с водой с другой стороны. Гладкие края ванны не позволяли ежам вылезть из неё, а запертая из коридора дверь предохраня зверей от собаки.

Говорят, от ёжиков много шума... В первый день они не шумели совсем. Слабый большой ёж вызывал опасения своим бездействием, а второй, поактивнее, начал есть. К житью. Днём они то спали, то шуршали, а вечером мы выпустили ёжиков размяться в коридоре. Первое наблюдение, впечатлившее меня — это длинна ног ёжиков. У них удивительно длинные ноги. Когда ёжик задумчиво шагает куда-то, его колючий зад уходит далеко вперёд, а задняя лапка ещё задерживается в вытянутом состоянии, демонстрируя мягкую пяточку и когтистые пальчики. Это чертовски умиляет. Второе, замеченное ещё вчера, это их стук. Как кошки мурчат, неизвестно чем, так ёжики стучат. Это предупредительный стук, угрожающий. Иногда, они сначала стучат, а если угроза не уходит, сворачиваются в клубок. Меня завораживал этот стук, но провоцировать его специально было бы негуманно. К моей тихой радости, ежи принимали за провокацию всё подряд, и я наслаждалась их угрозами. Большой ёж начал есть, слава богу. Когда животное начинает есть в неволе, это всегда хорошая примета. Это лучшее и самое главное событие, при поимке любого живого существа, особенно, когда оно травмировано или ослаблено.

На ночь мы снова закрыли ёжиков в ванной, и они ползали, ели и фыркали всю ночь. Нам их не было слышно, но собака их слушала очень внимательно, сидя под дверью, и уперев нос в щель притвора. Она поминутно возбуждённо перебирала лапами, стуча когтями об пол, скулила, громко сопела носом, а потеряв терпение, начинала гавкать. Ёжики — не шумные животные. Собака — шумное животное. Из-за неё мы не высыпались все ночи, присутствия ежей в нашей ванне. Я подпрыгивала на каждый её лай, пока соседи не возмутились, а Юля наблюдала за её пляской перед дверью, и смеялась. Каждый вечер мы выпускали наших зверей на разминку, и они гуляли по коридору, изучая укромные углы, стуча, неизвестно чем, явно не лапами, а тот, что был слабее в начале, ещё и кусался. Он цапнул Мурзика за щёку, и его морду перекосило на несколько дней. Со своим мученическим взором, он стал похож на страдальца, больного флюсом, но его энтузиазма в сопровождении ёжиков это нисколько не убавило. Он ходил за ними по пятам, ластился, трогал лапой, и всё пытался заглянуть им в мордочки, за что, собственно, и получил укус. 

Его опухшая морда напомнила мне случай, когда Дарик пришёл, однажды, домой, с раздутой мордой. Врач пояснил, что, вероятнее всего, пёс поймал пчелу. Она ужалила его в нёбо, и распухла вся морда, в области рта. От этого она казалась более массивной и тяжёлой, похожей на питбуля. А туловище маленькой худой собачонки. Это было очень смешно. Он две недели смиренно гулял на поводке, не предпринимая попыток бегства. Я уже и забыла об этом...

Собака тоже ходила за ежами по пятам, раздражая их, и тоже получила кусь — большой ёж цапнул её за лапу так, что, когда Корса метнулась от него, он проволокся, держась за её ногу, несколько собачьих прыжков, а когда она всё-таки сбросила агрессора, он свернулся в клубок на лету, и шлёпнулся на пол, как игрушка-антистресс. После этого собака начала бояться ёжиков, но они манили её, и под дверью она сидела по-прежнему.

Я мыла и дезинфецировала ванну, мы могли помыться, а потом я вытирала всё тряпкой, и сажала ежей обратно в ванну. Они ели корм, громко чавкая, и шуршали когтями по эмалированной поверхности. Мы с Юлей, гуляя с собакой, каждый раз копали мёрзлую землю, добывая дождевых червей. Улов был невелик — не сезон, но ёжики встречали лакомство с огромным удовольствием. По мере таяния снега, мы копали всё больше червей, давая их с землёй, и ежи сжирали всё, под чистую. Влажный корм из пакетов привлекал их всё меньше, они ждали природных продуктов. Даже траву ели, которую мы им приносили — первую весеннюю зелень.

Когда снег в городе сошёл, я забрала ежей и увезла их в дендропарк. Там снег ещё был, но немного. Я выпустила ёжиков, и они, не раздумывая, пошли в разные стороны, словно не желали знать друг друга в новой, вольной, жизни. Насиделись вдвоём.

Летом пропала Ушка, в августе. Я ходила, искала, звала... Из-за мусорных контейнеров вывалился пьяный дворник, и заорал:

— Кошку ищешь?! Я убил твою кошку!

Я растерялась, и молчала. Сделала вид, что ничего не слышу, но мужик пошёл за мной, продолжая кричать на всю улицу:

— Я убил твою кошку! Она сдохла! Я их всех убью!

По тропинке шла женщина. Она услышала его пьяные вопли, и остановилась.

— Тебя, козла, и убивать не надо, сам подохнешь! — крикнула она дворнику, и тот резко стушевался, а она начала наступать, — Чего орёшь, подонок?! Чем хвастаешься?!

— Ладно, я пошутил, — буркнул пьяница, и скрылся за помойками.

Тело Ушки нашли дети, через пару дней. Она лежала, свернувшись на газоне калачиком. Казалось, что она спит, греясь на солнце. Говорят, в подвале травили крыс, и кошка могла поймать отравленную дичь...

Опять Мурзик орал со шкафа, тараща свои страдальческие глаза, и я брала его на руки, и носила, как младенца. Он никак не хотел оставаться в одиночестве, искал общества, третируя Васю своими переживаниями. Белый кот был прилизан до отсутствия пушистости, но его старший товарищ не мог справиться с собой, и снова шёл вылизывать младшего. Васька начал отбиваться, прятаться за собакой, и просто убегать, но страдания Мурзика требовали выхода, и он преследовал кота по пятам несколько дней.

Самовыгул зло. Больше у нас не было кошек и собак, гуляющих без присмотра — с 2017 года.

Зато были птицы. С птицами нет особых проблем: лечишь, кормишь, выпускаешь, и чувствуешь себя счастливей.

Однажды я нашла воробья, ножки которого бессильно болтались, без признаков травмы, словно он парализован. Когда я принесла его к ветеринару, Саша сказал, что мне нужно срочно родить ещё троих детей, чтобы не было времени подбирать всякую гадость на улице. Я с ним не согласилась, но посмеялась. Он делал уколы воробышку, и удивлялся, как эта пугливая птица ещё не окочурилась от страха на моих руках. Это он ещё не видел эту птичку в нежных объятиях Мурзика... Воробей поправился через несколько дней, запрыгал, как положено, и был выпущен в стаю сородичей.

Был ещё один воробей, стриж, и дрозд — на коротких передержках. Дрозд наколол крыло каким-то шипом или веткой, и жил у нас две недели, до выздоровления. Со стрижами слишком много возни, я чуть не сошла с ума, решая вопросы его питания. Слава богу, он не был птенцом, и восстановился за два дня. Ещё один стриж, подобранный через год, умер. Больше они мне, к счастью, не попадались.

Был голубь. Я увидела его на тротуаре, после дождя. Он полз, цепляясь клювом за асфальт, и помогая себе ободранными в кровь крыльями. Это выглядело жутко, как в фильме ужасов. Я подобрала птицу, и принесла к врачу. Отец и сын были на приёме вместе. Сказали, что птица плоха, и шансов у неё не много. Я возила голубя на уколы, а дома он сидел, нахохлившись в тёмном углу кухни, зарывшись клювом в мягкую шерсть Мурзика. Скоро он выздоровел, начал есть, порхать по кухне, и сидеть на открытой форточке, глядя на улицу.

Я принесла его в очередной раз к Соболеву, вопрошая, почему голубь не улетает? Валерий объяснил: птица очень возрастная, можно сказать, старая.

— Ему жить осталось, может, несколько дней всего. А может, месяц. Здесь его кормит, поит и бережёт молодая красивая девица — я бы тоже никуда не полетел. Можешь высадить его в любую стаю, он за тобой не погонится... А можешь оставить у себя, это не надолго.

И я оставила. Голубь был крупным, спокойным, почти не ворковал, и очень слабо, неохотно, клевался. Он нападал на Мурзика, играя, но быстро уставал, и либо спал, кутаясь с его хвост, либо сидел на форточке, распушив перья. Он тихо умер, в своём тёмном углу, не страдая и не принеся беспокойства.

Обеспечить спокойную старость — большое дело. Век наших питомцев короче человеческого, и это грустно. Можно жалеть себя и не заводить никого, а можно проживать это горе снова и снова, даря кому-то жизнь, радость и спокойный уход. Это личный выбор каждого: свой покой в обмен на покой живого существа, которому никто, кроме тебя, не поможет.    *