Гипербореи. Книна Третья

Гипербореи. Книга третья: Возвращение
Часть первая. Секретарь
Антон Полетика не был талантлив — и знал это с такой ясностью, с какой только бездарные люди знают о собственной бездарности: не как диагноз, а как приговор, обжалованию не подлежащий. Но то, чего ему не хватало в пере, с избытком компенсировалось в локтях.

Он пришёл в Союз писателей не с рукописью, а с бумагой. Бумага была выписана из обкома. Рекомендация гласила: «товарищ Полетика А. Г. зарекомендовал себя как активный борец за идейную чистоту советской литературы». Под рекомендацией стояла подпись, которую никто не решился оспорить, и печать, которую никто не решился рассмотреть.

Его произвели в секретари на том же заседании, на котором Артур читал вслух свой новый роман.

Роман назывался «Колодезь». В нём говорилось о хуторе, затерянном в ковыльной степи, где старики помнят слова, которым нет перевода ни на один язык, и где земля хранит остовы кораблей, пришедших с севера в ту пору, когда океаны отступали. Рецензенты — те, что остались от прежнего состава — писали: «пронзительно, смело, народно». Полетика, не читая, написал: «мистика, космополитизм, отрыв от задач социалистического строительства».

Две характеристики разошлись по инстанциям, и характер Артура был предрешён.

Полетика действовал без злобы. Это было самое страшное: он не ненавидел Артура — он просто не понимал, зачем тот существует. Талант был для него как чужая валюта: признать — значит обесценить свою. И потому он не спорил с Артуром, не опровергал, не полемизировал. Он просто перекрыл Артуру кислород — slowly, methodically, со вниманием бухгалтера, сводящего дебет с кредитом.

Сначала — запрет на публикацию. Потом — изъятие из библиотечного фонда. Потом — товарищеский суд, на котором Артура обвинили в том, что он «превращает советскую деревню в площадку для мистических спекуляций». Артур молчал. Он молчал так, как умеют молчать только люди, у которых слова — единственное имущество и которые понимают, что любое сказанное сейчас слово будет истолковано против них.

Потом был звонок. Не телефонный — из тех, что делаются по инстанциям. Артуру предложили выбор: тихая работа в областном архиве, где он будет описывать колхозные отчёты, или — дверь.

Дверь была открыта на Запад.

Часть вторая. Эмиграция
Артур уезжал в октябре, когда степь уже пожелтела и небо стало низким и жестяным. На перроне стояли трое: сам Артур, Полетика и баба Дарья, которая принесла в платке хлеб-соль, но подарить побоялась — посто-о-о-он, а вдруг это тоже пройдет по статье.

Полетика сказал:

— Мы не гоним. Мы освобождаем тебя от ответственности перед советским читателем.

Артур посмотрел на него долго — так долго, что Полетика отвёл глаза. Артур взял чемодан и сел в поезд.

Баба Дарья перекрестила вагон, когда он тронулся.

За границей Артур жил трудно. Не в том смысле, в каком трудно живут все эмигранты — чужой язык, чужой быт, чужая валюта. Артуру было трудно писать. Слова, которые он привык ронять в родную глину, здесь отскакивали от мрамора и бетона. Он писал по-русски, но видел, что русский его становится тоньше, звонче — как нож, который точат слишком усердно: металл блестит, но уже не рубит.

Первая книга, вышедшая в Париже, прошла незамеченной. Вторая — сборник рассказов «Степные корабли» — была замечена одним критиком, который написал: «Этот человек пишет так, будто вырос на земле, которая помнит больше, чем помнят люди». Третья книга — роман «Арктида» — сделала его имя.

Роман рассказывал о стране, которая погибла от холода, но не от холода природы — от холода сердец. О людях, которые строили корабли спасения, но не все корабли были деревянными: иные были из слов, иные — из молчания, иные — из предательства. Критики спорили: был ли это роман о древности или о современности. Артур молчал. Он вообще разучился говорить.

Потом была Нобелевская премия.

В Стокгольме,;;ая золотую медаль из рук короля, Артур сказал речь на русском языке. Переводчик переводил. Король кивал. Артур говорил:

— Мне дали эту премию за то, что я писал о земле, которая не умеет лгать. Она не умеет, потому что она — земля. Но люди, которые на ней живут, научились. Я — один из них. Я тоже умею лгать. Но я перестал. За это меня выгнали из дома. И за это же мне дали medal. Я не знаю, что правильно. Я знаю только, что дом — там, где степь помнит остовы кораблей.

Зал аплодировал стоя.

Часть третья. Возвращение
Времена переменились — как меняются они всегда: не потому, что люди становятся лучше, а потому, что старые злодеи умирают, а молодые ещё не отрастили когти.

Артура пригласили обратно. Официально — «в связи с признанием заслуг перед отечественной литературой». Неофициально — потому что нобелевский лауреат был нужен стране как витрина: смотрите, мы умеем растить великих, мы просто не всегда умеаем их держать.

Его встречали на том же перроне. Бабы Дарьи уже не было — она умерла семь лет назад, и её крестное знамение, которым она провожала Артура, было последним, что он увёз с собой из родины. Но на перроне стояли другие бабы, другие Дарьи, другие кресты.

Артура везли по степи. Ковыль качался. Небо было тем же — низким, жестяным, октябрьским. Машина проехала мимо хутора Колодезный, и Артур попросил остановиться. Он вышел, постоял на обочине, посмотрел на балку, где, по преданию, встал на сушу флагман гиперборейского флота. Балка заросла лопухом и репейником. Остова корабля видно не было — может, никогда не было, может, ушёл в землю глубже.

Артур постоял и поехал дальше.

Его приняли как героя. Честь — не по заслугам перед отечеством, а по заслугам перед человечеством, что, по местному разумению, было одно и то же. Ему дали квартиру в областном центре. Ему дали машину с водителем. Ему дали тираж — тридцать тысяч экземпляров «Арктиды», с предисловием, в котором говорилось, что «творчество Артура всегда было связано с родной землёй и советским народом».

Артур прочитал предисловие, аккуратно вырвал его и выбросил.

Часть четвёртая. Сумасшедший дом
Антон Полетика к тому времени уже три года сидел в сумасшедшем доме.

Он попал туда не сразу. Сначала — после смены власти — его сняли с секретарского кресла. Не с позором, а с обычной бюрократической сухостью: перевели на пенсию с формулировкой «в связи с реорганизацией». Полетика не возражал. Он вообще перестал возражать. Он только стал повторять одну фразу — сначала про себя, потом вслух, потом — непрерывно:

— Я был прав. Я был прав. Я был прав.

Его жена сказала детям: «Отца надо показать врачу». Врач сказал: «Деменция». Дети сказали: «Ну что ж». И Полетика оказался в учреждении, которое в документах называлось «психоневрологический интернат», а в разговоре — просто «дом».

В доме он был тих. Не буйствовал, не кричал, не плакал. Он сидел у окна и повторял:

— Я был прав. Я был прав.

Что именно он был прав — никто не понимал. Может быть, он был прав в том, что Артур — не советский писатель. Может быть, в том, что талант — это вещь опасная и что люди, обладающие им, несут хаос в порядок, который дороже любого таланта. Может быть, в том, что он, Антон Полетика, всю жизнь делал то, что должен был делать, и если мир перевернулся — это не он виноват, это мир.

В тот день, когда Артуру вручали звание Героя Советского Союза — не за литературу, а «за выдающиеся заслуги перед советским народом и укрепление культурного престижа СССР», — в психоневрологическом интернате санитарка принесла Полетике завтрак.

Полетика не ответил. Он сидел у окна, и глаза его были открыты, и губы застыли на полуслове — на том слове, которое он повторял три года подряд. Слово было «прав».

Санитарка позвала врача. Врач констатировал остановку сердца.

В протоколе написали: «Ишемическая болезнь сердца. Острый инфаркт миокарда».

Никто не связал две даты — ту, на которой Артур стал героем, и ту, на которой Полетика умер. Они совпали случайно, как совпадают даты рождения и смерти у людей, чьи жизни срослись в одну — так срастаются деревья, посаженные слишком близко: корни переплетаются, и когда одно падает, другое чувствует толчок, но не понимает, откуда.

Артур узнал о смерти Полетики через неделю. Ему позвонил кто-то из старых знакомых — не близкий, а из тех, кто звонит по такому случаю, потому что молчать неловко.

Артур положил трубку. Постоял. Потом сел за стол и написал — не роман, не рассказ, не очерк. Он написал три строчки:

Полетика умер в день, когда мне дали звезду Героя. Он всю жизнь думал, что я его враг. А я только сейчас понял, что он был моим ангелом — чёрным, кривым, с печатями и резолюциями, — но ангелом. Ибо без него я бы остался секретарём сельского клуба в Колодезном и никогда не увидел бы Стокгольма.

Прощай, Антон.

Он не стал это публиковать. Он положил лист в ящик стола — туда, где хранил вырванное предисловие к собственной книге.

И пошёл на балкон смотреть, как над степью садится солнце — то самое, что гипербореи в древности называли «последним», потому что за ним шла полярная ночь, длиной в цивилизацию.

Но ночи больше не было. Только степь, и ковыль, и тишина — такая, в какой слышно, как растёт трава и как осыпается штукатурка с остова корабля, который, может быть, никогда не был кораблём, а может быть, был — но это уже неважно.

Так закончились Гипербореи — не гибелью, не воскрешением, а тихим шёпотом степи, в котором смешались последнее «прав» и первое «прощай».