Сфера 2

Majak
Это точка невозврата.
Расположен маяк где-то в самом центре густой и непроглядной серой мглы. И пока жертва, даже случайно оказавшаяся в самых глубинах ее, не наткнется на маяк, у нее всегда есть шанс покинуть столь таинственное, но мрачное место. Потому что маяк уже никого и никогда не отпустит.
Надежно прячется он, растворившись в густой и непроглядной серой мгле, будто остается ее частью.
Кажется маяк черной нематериальной конструкцией. Выглядит маяк черным, еще более густым и плотным силуэтом самого себя. Проходит сквозь него физическая материя, не встречая никакого сопротивления и рассекая пустой воздух. И наверху этой густой тени яркий источник света, пронзающий мглу в четырех направлениях мощными толстыми лучами, которые просто теряются в ее толщах. 
Предупреждает маяк об опасности, о смертельной опасности.
Возвышается он посреди опустошенного места, некогда бывшего процветающим и полным людей городом, пропитанным атмосферой света человеческих улыбок, детского смеха и озорства, людской открытости и сострадания, всеобщей людской, какой-то даже наивной теплоты и добра.
Почти не осталось жизни теперь в этом накрытом густой пеленой тумана месте. Крайне редко можно услышать во мгле людскую речь, сбивчивую, невнятную, неуверенную. Как будто это речь крайне нездоровых психически людей, не могущих совладать с собственной речью. Голоса их постоянно дрожат, голоса их почти без эмоций, будто некий страх, таящийся в них, не позволяет выразительности, стремясь удержать интонацию на одном уровне, но позволяет нечастые и небольшие поблажки.
Голоса же эти безмолвны. Ты можешь слышать их подлинное звучание лишь у себя в голове, в то время как на самом деле вокруг царит гнетущая тишина, продирающая все твое нутро.
Тем не менее голоса рассказывают тебе происходящую вокруг обстановку.
Мол, город этот никуда не делся, будто и не переживал никакого ужаса, а то, что случилось с ним однажды, оказалось совсем малозначительным, не особо повлиявшим на всех и каждого, кто населял его. Лишь очень редкие отдельные случаи последствий страшных событий, случившихся здесь однажды, остаются в памяти людей, чьи голоса звучат у тебя в голове.
И находясь рядом с маяком, ты начинаешь все больше проникаться этой мрачной и загадочной мглой, хранящей в себе тайны, не должные выйти за четко обозначенные пределы времени и пространства.
Больше того, маяк позволяет тебе вспомнить название города.
Это совершенно точное название, конечно, прежде тебе незнакомое, но ровно до той поры, пока ты не позволишь безмолвным голосам у тебя в голове взять некий верх над тобой, заставив их звучать и звучать снова. Только для того, чтобы гнетущая тишина вокруг маяка не смела давить на тебя, подвергая неким пыткам, которые испытывают обладатели этих голосов и по сей день, когда говорят с тобой.
Войдя внутрь черного плотного силуэта маяка, устремляющегося куда-то в бесконечность незримой небесной выси, ты словно открываешь глаза, чтобы увидеть мертвый опустевший город как на ладони, во всех подробностях. Ты не возвышаешься над ним. Ты просто можешь быть во всех его точках одновременно, рассматривая каждую улицу, каждый переулок, переулок, каждый дом, каждое строение, каждую яму и трещину в дорожном покрытии. Но в то же время, оказавшись внутри черной густой дымки физически нематериального маяка, ты чувствуешь еще что-то. Что-то до физической боли противное, мерзкое, угнетающее все твое нутро, подобно едкому дыму, вдыхаемому твоими легкими, скапливающемуся у тебя в горле, отчего возникает непреодолимое желание сплюнуть всю эту грязь снова и снова.
Ты не услышишь здесь ни единой ноты музыки.
Мак не позволит тебе воспроизвести ее даже по памяти, если, конечно, тебе есть что вспомнить.
А ведь мелодии так и стучатся в твое сознание, пока ты можешь наблюдать прежний цветущий и невероятно живой город, у которого очень маленькая история. Потому что это очень молодой город, возведенный людьми в сжатые сроки из необходимости просто быть. И тяжкий труд при возведении города сохранил песни и мелодии душ тех, кто отдал их ради существования этого места, кто вложил душу в каждый фрагмент его и для себя, и для будущих поколений. Оттого каждый угол города прекрасен и представляется неповторимым. И оттого эта горечь во рту так мерзка и до ужаса нестерпима.
Хранит маяк души создателей опустевшего города.
И в том вся его хитрость, в том вся его хищность, при которой жертве уже не выйти из густой серой мглы.
Превращает маяк тебя не столько в наблюдателя, сколько в участника, прошедшего свой путь вместе с началом города и до самого последнего его момента, окончившегося запустением, и даже уже после. Но нет, не думай, что те голоса, что ты слышишь в своей голове, это голоса таких же пленников до тебя, познавших жуткую и леденящую историю, свершившуюся когда-то, заставившую городских жителей безвозвратно и бесследно исчезнуть из этого места. Лучше рассчитывай на то, что это голоса тех, кто вынужден был остаться, быть растворенным навеки, либо же унести с собой тайны города в землю, еще оставаясь молодым и юным.
Все, что делает маяк с такими, как ты, оказывающимися внутри его силуэта, перед которыми весь город как на ладони, принуждает их к правде, которая никогда не станет доступна за пределами этого места.
Быть может, это звучит так, как будто сам маяк стал источником той страшной силы, после которой все кардинально изменилось. Звучит так, будто бы сам маяк, словно виновник жутких и леденящих кровь событий, в качестве некоего наказания вынужден теперь находиться где-то в центре этого опустошения, окутанного мрачной непроглядной мглой, неразрывно слившись с ней в единое целое и предупреждая о своей вине за ее пределами. Чтобы никто не смел подходить ни к этому месту, ни к нему самому, выделяющемуся и прячущемуся в его глубинах.
И ты можешь почувствовать, что это действительно так, и оказавшись в глубине черного нематериального силуэта маяка, ты находишься будто в самом центре фантастического скопления энергии, от которой нет спасения в принципе, грозящей вот-вот вырваться на свободу.
Ты даже можешь почувствовать обжигающее кипение этой энергии вокруг тебя, ее голос – пронзительно грубый, звеняще тяжелый, какой-то особый, ни с чем несравнимый. Как будто бы энергия эта никогда людям этого города не принадлежала, как будто голос этот пришел к ним из самых дальних частей Вселенной, совершенно чуждый им, но с невероятной легкостью приспособившийся к образу жизни, самого их существования, подстроившийся под условия их бытия. Подстроившийся и позволивший людям прикоснуться к нему, чтобы убедиться в невероятном могуществе столь необычного и загадочного гостя.
И когда людям удалось что-то познать об этой энергии, даже немного проникнуться к ее голосу и получить удобную и необходимую им пользу, все рухнуло в один миг.
Все оттого, что люди потеряли бдительность, слишком доверившись своему будто бы чужеродному гостю, для которого даже построили особый дом. Или же глухую клетку, стены которой не спасли их от этой фантастической мощи.
Она поразила каждый сантиметр, каждый миллиметр, каждый микрон города, настигла каждый живой организм, будь то люди и звери, будь то растения, будь то даже вода. Эта энергия пронзила каждую стену в городе, и не было на его улицах такого места, где можно было укрыться от этой ужасной силы.
Только бегство спасало тех, кто понимал, что произошло.
И хоть не обладала эта энергия разумом, не имела способности мыслить, удивительным образом именно она сжалась в правильную форму, уплотнилась, вытянулась, приобретая этот жуткий черный силуэт того маяка, который поддерживает густую серую мглу вокруг.
И слишком сильно предположение о разумности как столь разрушительной для всего живого силы, так и густой серой пелены, поглощающей каждого гостя, до встречи с маяком имеющего возможность уйти как можно дальше и не возвращаться больше сюда никогда. Слишком сильно предположение, слишком высокая вероятность, но есть один нюанс, который играет для тебя существенную роль в этой смертельной ловушке.
Ты вне этого места на самом деле.
Ты можешь испытать все эти чувства и эмоции от своего пребывания рядом с маяком, даже внутри него.
Однако тебя нет возле него.
Тебя нет внутри этой густой серой мглы.
Вот в чем все возможное для тебя удовольствие даже с учетом этих неприятных ощущений в твоих легких и в горле.
Вот в чем предостережение Сферы, позволившей тебе быть и здесь, и по ту сторону от этого места с возможностью вовремя уйти. Ты – не просто гость, путник, случайно забредший в столь опасное место, и таких мест на самом деле не сосчитать. Но тебе ли я говорить об этом? Ты не просто наблюдатель трагедии и ее последствий, и тебе еще только предстоит поднять по маяку на самый его верх, чтобы оказаться в самом настоящем святилище, обители множества вопросов и ответов на них. И не для таких как ты маяк посылает свое предупреждение, будто возвышаясь над серой мглой (хотя по факту остается внутри нее), направляя лучи света в разные стороны. Потому что все что угодно может оказаться за пределами этого плотного серого тумана, и вчерашняя твердь под ногами в данный момент твоего нахождения внутри черного силуэта маяка вдруг предстанет перед тобой смертельной трясиной, которую невозможно преодолеть.
Ты – что-то необычное, что-то неестественное.
Как будто ты знаешь и о возможностях этой страшной сокрушительной энергии, и о том, что ждет тебя на самом верху маяка, и о том, о чем рассказывают голоса у тебя в голове, знакомом тебе не понаслышке. И даже больше, истории, излагаемые тебе голосами, точь-в-точь повторяются снова и снова, и даже теоретически недопустимы хотя бы самые незначительные изменения.
Все потому, что это не первый маяк, оказавшийся перед тобой где-то посреди густой серой мглы, окутавшей некогда прекрасные улицы и закоулки целого города.
Таких жутких мест за твоими плечами далеко не мало.
И Сфера даже требует от тебя одного посещения подобных пятен в мироздании за другим, ограждая тебя при этом от пагубного физического их воздействия на твое тело. Лишь твое сознание может подвергнуться неприятным ощущениям, сохранившимся  однажды в твоей памяти.
Что это – твоя работа, твоя судьба, твое предназначение, очередная задумка Сферы только с одной ей понятной целью?
Но ты не просто делаешь свое дело, намеренно ища маяк.
Ты знаешь, что именно тебе нужно делать и как вести себя в подобных его условиях.
Потому что все одинаково.
Потому что ничего не меняется.
Потому что ничего не менялось на протяжении очень долгого времени.
Потому что ничего не изменится, и измениться не может принципиально.
Раз за разом, эпоха за эпохой всегда происходит одно и то же. Ошибки, приводящие к масштабным трагедиям, повторяются регулярно, а самое главное, стабильно. Ошибки ничему не учат. Уж тебе ли об этом не знать? Уж не это ли ты можешь обнаружить на вершине маяка? Уж не ради ли этого ты стоишь внутри нематериального его силуэта?
Просчет ли это Сферы или же намеренное ее стремление ради сохранения самой Жизни – из раза в раз повторяющиеся одни и те же людские просчеты и недопонимания?
И при любом случае ты здесь, чтобы убедиться в том, что все в точности так, как и должно быть.
Тебе не нужно прилагать каких-либо усилий, чтобы добраться до вершины маяка, к источникам света, устремляющегося от него далеко за пределы густой серой мглы.
В одно мгновенье маяк оказывается где-то внутри тебя, где-то в твоем собственном сознании. Так как и должно быть по факту.
По факту его сила принадлежит тебе.
По факту тебе принадлежит сила самой Сферы, неподвластная никому и ничему внутри нее.
Ты знаешь об этой энергии все досконально. Хотя, конечно, вряд ли можешь объяснить некоторые подробности своих познаний. Но самое важное ты знаешь совершенно наверняка – эту энергию невозможно удержать вот так просто. И даже полностью подготовленный к ней человек всегда рискует стать ее жертвой. ВСЕГДА. Ибо энергия эта не может быть укрощена по природе своей, стремящаяся к постоянному движению и распространению, и в том заключена вся разрушительная мощь ее. Ибо движение есть Жизнь. И даже самое кратковременное запирание ее в одной конкретной точке, а значит остановка, даже пауза в таком движении непременно приведет к фатальной и непоправимой ошибке. Да, несомненно, что эта энергия несет в себе огромные блага для каждого человека, но это не значит его превосходства над ней, и именно в этом и заключается цикличность повторения одной и той же единственной людской неудачи раз за разом знакомства человека со столь удивительным и необычным существом, не имеющем возможности мыслить, но оттого не утрачивающим своей разрушительности.
Но ты знаешь, как вести себя с этой энергией.
Ты чувствуешь движение ее, сформировавшей этот черный силуэт маяка, даже сейчас. Даже спустя время после того, как густая серая мгла поглотила город, и маяк полностью образовался и вспыхнул его свет, энергия эта все равно не остановила свой ход, циркулируя теперь туда и обратно, но не останавливаясь даже на ничтожно малые паузы.
Разрушительная энергия маяка представлена в чистой ее форме.
И ты можешь почувствовать, как вливается она в тебя и выходит обратно, установив с тобой полный родственный контакт, так происходит круговорот крови в физическом теле. Будто сейчас ты сливаешься с маяком в однородное естество.
Все так, все правда, и все твое существо соткано из той же энергии.
Или что еще невероятнее – ты есть источник ее, которому Сфера доверила немалую часть себя.
Ты – свет, устремляющийся от маяка во все стороны, предупреждающий всех и каждого о твоем существовании. Но тебя никто не услышит, ты знаешь о том, что людское сознание не способно услышать тебя по определению, предусмотренное условиями Сферы так, чтобы оставаться глухим и практически недалеким даже при всем своем максимуме.
То, что ты чувствуешь в этот момент, оставаясь внутри маяка и одновременно вне его владений, происходит как в твоем теле, так и в твоем сознании. Ты всегда чувствуешь эту энергию, она столь практически вечна в тебе, пока ты существуешь, пока ты можешь мыслить, пока ты можешь чувствовать свое присутствие. Пока, наконец, Сфера говорит с тобой, продолжая процессы начала все новой жизни.
Стоит тебе вытянуть руку и попытаться подхватить на ладонь эту черную нематериальную массу с намерением удержать ее, как эта энергия будто откликается тебе, отзывается в твоем мозгу, проникая в каждом фрагменте твоей памяти.
-Ну, это, ну там, ну, я не знаю, ну, в общем, - из самых глубин черного силуэта маяка доносится до тебя голос девочки подростка, пытающейся объяснить что-то выходящее за рамки ее строго ограниченного людского сознания, - Это как, ну, знаете, ну, это сложно объяснить. Ну, вот когда, ну, вот бывает, что ты как будто просыпаешься, а на самом деле еще нет. Вот это такое чувство, когда ты хочешь что-то увидеть, ну, что-то услышать, там, сказать, а на самом деле ты понимаешь, что ничего нет. Ну, вот, ну, я не знаю точно, как это происходит на самом деле…
Она продолжает что-то невнятно объяснить, становясь каким-то непрерывным фоном в твоей голове.
И кажется, что этот голос девочки подростка является подлинным голосом всего маяка, заглушающий все прочие голоса, при котором каждое новое слово ее раздается все с большим эхом, и постепенно невозможно ничего понять.
Голос девочки подростка понемногу усыпляет, заставляет твое сознание максимально расслабиться, убеждает тебя в спокойствии и умиротворении, убеждает тебя в абсолютной бесшумности и невидимости, с которыми ты раз за разом оказываешься подобных местах. Маяк будто приветствует тебя, и в то же время предупреждает о своем могуществе, наделенный твоей собственной силой.
Но вдруг раздаются новые и громкие голоса на фоне усыпляющего невнятного голоса девочки подростка.
Ты слышишь громкие голоса собой двух мужчин. Время от времени они отдают друг другу какие-то нечеткие для тебя команды, вызывая в твоей голове образы некоего огромного производственного помещения, в котором ты находишься прямо посреди его стен.
Ты хорошо знаешь, что это за место.
Это место рождения маяка.
Место, которое было предопределено еще до того момента, как люди, построившие город, нашли его в своих попытках удержать столь невероятную по своей силе энергию в одном месте, в своих попытках заточить ее в тесной клетке.
Ты знаешь, однако, при всем при том, что маяк опасен.
Ты отлично понимаешь, что энергия его, энергия тебя, энергия самой Сферы, которая гораздо более могущественна в сравнении с тобой, создавшая тебя, в конечном счете, разрушится сама собой.
Ты отлично понимаешь, что маяк недолговечен.
Вся его грозная мощь, все его величие над этим местом, в котором он единоличный правитель, движется лишь к концу.
К разрушению.
К распаду.
К затуханию.
Ты тоже движешься к этому финалу своего Небытия.
Все движется в одном направлении, как бы оно не казалось разносторонним или разнонаправленным.
Твоя защита не идеальна.
Это то, что тебе необходимо знать в первую очередь при каждом новом твоем посещении опустевших мертвых улиц, накрытых густой серой мглой.

Absolute Zero
Это отсутствие времени.
Иногда это отсутствие самого пространства.
Кто-то может назвать это концом всего бытия, погружение его в черную бездну, где нет даже первородного Хаоса. И эта картина невероятно ужасна в своем хладнокровии и безжалостном порядке вещей. Куда еще более ужасна в сравнении с осознанием неизбежности полного Ничто, к которому все стремится по природе своей, просчитанной Сферой.
Я говорю так потому, что я видел абсолютное Ничто собственными глазами и проникался им всем своим существом.
Я видел то, откуда рождается первородный Хаос, стремящийся критическому своему сжатию, в результате чего происходит умопомрачительно невозможный по своей колоссальности взрыв, даже не выброс энергии, порождающий целое Бытие Вселенной. Из Ничего возникало Все, представляя мне раскрытое во всей своей красе представление, от которого мое сознание стремилось просто раз и навсегда поломаться.
Это было совершенно потрясающе.
Я не мог поверить в то, что видел своими собственными глазами.
Еще я слышал звучание Абсолютного нуля, пульсацию полного Отсутствия, частоты Ничто, имеющего, казалось, четкую конкретную массу и форму. Как будто даже в таком Отсутствии имелся ясный и вполне продуманный смысл, недостижимый мне для понимания, но вполне открытый для наблюдения.
Это чудесное насыщение и выделение низких и средних частот, плавающих по высоте. Такое приятно грубое и грозное, будто пронзающее металлическими нитями, отчего все внутри как-то окисляется, а рот сам собой наполняется соленым привкусом. Однако ты не можешь избавиться от этих ощущений.
И не можешь, и не хочешь одновременно.
Как будто знаешь, что-то большее, чем можешь себе представить, но именно по этой причине твое собственное сознание требует этой спасительной и приятной ломки, принуждая тебя к примитивному расслаблению, чтобы веки твои опустились и прильнули к глазам как можно плотнее и черное Ничто не имело ни малейшей возможности проникнуть в твою голову.
Но еще я видел возвращение Бытия Вселенной в состояние прежнего Ничто и Отсутствия, к первозданной пустоте, откуда должен был начинаться первородный Хаос.
Я воочию видел пульсацию самой Сферы, ее жизненную активность, ее дыхание, процесс ее мышления, не имеющего привязанности к ходу времени, которым Сфера являлась на самом деле. Расширение – сжатие – снова расширение – снова сжатие. И так происходит Цикл. Будто долгий и плавный выдох, и столь же плавный и продолжительный вдох, невозможный для окончательной остановки.
Я видел, как Бытие Вселенной постепенно умирало, проходя этот длительный, но по факту мгновенный Цикл, демонстрируя величие устройства Сферы, величие ее Гения.
Но еще я видел, слышал и чувствовал то, что существовало между началом и окончанием этого Цикла, между выныриванием Бытия Вселенной и ее погружением в Абсолютный ноль. Я слышал крайне плотный и густой звук, время от времени наполняемый дополнительными частотами, но совсем не меняющий общего тона. Каждая из этих частот содержала в себе жизненный цикл множества цивилизаций, мелькавших на фоне Цикла Бытия Вселенной какими-то вспышками молний на темном небе, наглухо закрытом штормовыми облаками.
Я много раз слышал разговоры о конце времени, о конце самого Бытия.
Я много раз слышал об Армагеддоне, рано или поздно должном случиться в силу устройства мироздания, неумолимо движущегося к своему завершению. Просто потому, что нет и не может быть ничего вечного по воле Творца, да и сам Творец однажды канет в историю.
Но я могу сказать другое.
Я могу сказать, совершенно, убежденный в своей правоте – лишь Сфера вечна, знающая о том, что Небытие – всего лишь этап, лишенный времени, но имеющий определенные границы.
Я же видел затухание звезд, от сияния и тепла которых зависели обитаемые миры. Я видел, как рушились они, погребенные по воле холода и тьмы. Я видел вечный лед, окруженный мертвой холодной пустотой космоса.
Всегда и всюду я слышал все эти ужастики о последнем дне мироздания, о самом Хаосе, о страшных катаклизмах и катастрофах, сопровождающих его и губящих все живое. Я слышал бурях, о цунами, о землетрясениях, об извержениях супервулканов, жертвами которых должны были стать миллионы и миллиарды. Я видел, как полудикие и вроде как считавшиеся разумными люди приносили в жертву и просто убивали себе подобных, чтобы умилостивить вдруг из ниоткуда взявшихся божественных созданий, управляющих силами природы и всего мироздания, разгневанных людскими безобразиями и глупостью и оттого решивших покончить с человекоподобными созданиями раз и навсегда. При этом почему-то речь шла об уничтожении всего мироздания, а не только населяющих его вроде бы разумных существ.
А сколько было предсказаний конца времен.
Чего только не придумывало людское воображение, растерзанное собственными страхами, которые люди придумали для себя сами.
А сколько пророков было на моем веку, распространяющих ужастики глобального масштаба.
Всех и каждого волновал этот самый главный вопрос собственного существования, собственного выживания, собственного будущего перед лицом неизбежности.
Потому что эта неизбежность всегда витала вокруг.
О, неизбежностью было напичкано всякое мироздание, населенное живыми разумными существами вроде человекоподобных.
И время от времени я и сам задавался вопросом – ради чего?
Я видел самых настоящих прокаженных, просто зараженных каким-то вирусом здравомыслия, вообще возможностью мыслить, анализировать и делать какие-то выводы. Целые цивилизации были безнадежно поражены им. Безнадежно и намеренно.
Имело ли смысл созидание для них мирозданий, заранее обреченных на гибель?
Имело ли смысл такое цикличное существование их?
Самое главное, я не смог и не смогу в дальнейшем ответить на эти вопросы, ибо Сфера слишком трудна для понимания ее ее же созданиями, по факту остающимися ее собственными частями.
Я видел чистую правду, столь же холодную и безжалостную в своей механике и физике, подобно взрывному механизму, которому просто все равно из-за невозможности мышления всех компонентов.
Я видел солнца, вокруг которых кипела разумная и просто жизнь, основанная на инстинктах. Я видел, как жизнь тянулась к ним, согреваемая теплом солнечного света. Я видел, как остывала она по ночам, как погружалась в сон, напитанная за день жизненной силой, освещаемая холодным блеском звезд или омываемая дождями, дающими драгоценную влагу или загоняющими в надежное сухое укрытие, где можно согреться.
Но я видел так же вполне себе сухую механику, физику, химию, составляющие основу каждого из тех мирозданий, о которых я говорю.
Я видел запущенные однажды процессы, ведущие только лишь к окончанию их.
Я видел, как солнца, эти источники света и тепла, эти карлики и гиганты, обладающие огромными запасами энергии, постепенно становились смертельной угрозой для тех, кто неотделимо зависел от них каждое мгновенье своего физического существования. И не имело значения наличие разума и превосходства над ним примитивных животных инстинктов. ВСЁ, АБСОЛЮТНО ВСЁ, что имело в основе своей живую материю, было подчинено солнечному теплу и свету.
И тепло и свет неумолимо набирали свою разрушительную мощь, от которой не было никакого спасения.
И даже укрытия под землей в глубоких норах со временем утрачивали свои защитные способности, становясь просто камерами смерти, в которых становилось просто невозможно дышать от все нараставшего пекла.
Просто небесные светила выделяли тепло и свет все более тяжелых своих элементов, составлявших их образование и имевших куда больший тепловой и световой эффект, но без которых не имевших возможности быть сформированными в источники своей энергии. И тогда тепло и свет обретали страшную убийственную силу, вместо приятных ласок просто сжигавшую практически все, чего она достигала, преодолевая все меньшее расстояния. Ведь все более тяжелые элементы светил, выделявшие все больше энергии, принуждали солнца расширяться, захватывая все больше и больше пространства вокруг. И когда рядом с ними оказывались заселенные жизнью  территории, у последних не оставалось ни единого шанса не быть проглоченными смертельным источником тепла и света. Они просто испарялись, сожженные до полного ничто.
И в то же время постепенно выгорающие элементы светил от более легких к более тяжелым обозначали начало, середину, и конец жизни их, и всесокрушающее расширение каждого такого солнца предвещало скорое его затухание с последующим погружением освещаемых им территорий в вечную тьму.
Я видел абсолютные куски льда, огромные в своих размерах, бывшие прежде красивыми и величественными мирами, пережившими кое-как агрессию своих солнц, которые не смогли дотянуться до них своими телами, но спалившими дотла все, что было на поверхности своим излучением.
Я видел совсем крошечные, микроскопические льдинки, представлявшие прежде массивные светила, мощные источники жизни для находящихся по соседству с ними мирозданий. Выработав практически всю свою мощь тепла и света, прежде раздувшись до огромных размеров, они просто съеживались, скукоживались в самые настоящие точки, не имеющие возможности ни излучать свет, ни передавать тепло.
Я видел целые скопления таких замерзших песчинок в целой космической пустыне всего лишь одного Вселенского Бытия.
Постепенно таких льдинок становилось все больше и больше.
И я не говорю еще о прочих космических катастрофах вроде взрывов солнц, превращений их в пустоты, стремящиеся поглотить как можно больше своих соседей.
Все это было признаками надвигающегося завершения Цикла для одной-единственной Вселенной из бесчисленного множества других Вселенных, составляющих нутро Сферы. Все это напоминало все новые болячки, открывающиеся на теле живого организма, приходящего со временем в негодность и откровенную дряхлость ближе к смерти.
Все это слишком походило на неизбежность возвращение если не домой, то куда-то обратно во чрево матери.
И казалось мне, что это было самое лучшее место из всех, которые я помнил и знал, еще даже оставаясь внутри материнской утробы.
Как будто во мне жили воспоминания из моего собственного не существования, как будто я помнил свое собственное бытие, пребывая в Отсутствии, пребывая в Ничто, пребывая внутри Абсолютного ноля.
Как будто даже Абсолютный ноль являлся материальной реальностью, способной к образованию первородного Хаоса, из которого вырываются мироздания, прорабатываемые и просчитываемые вплоть до мельчайших их деталей самой Сферой.
И реальность эта была невероятной, воистину фантастической в своем содержимом, что допустила Сфера.
И покинув ее однажды ради того, чтобы родиться внутри другой реальности, чтобы услышать песнь сердцебиения матери, любившей и желавшей своего дитя, чтобы петь ему колыбельные, кормить с ложечки, таскать на руках, холить и лелеять, и чувствовать себя свершившейся женщиной, познавшей материнский инстинкт, я будто совершил какой-нибудь ужасный проступок, самую главную ошибку, которую невозможно простить. Однако, та, новая для меня, реальность обладала своими собственными достоинствами, призванными умалить возможное мое разочарование моим решением оказаться внутри нее, чтобы…
И я так и не нашел ответа на этот вопрос – чтобы что?
Наверное, для того, чтобы познать абсолютную катастрофу, которой одни разумные существа пугали других разумных существ, будто предвидя или зная больше тайн в сравнении со всеми прочими. Ибо самые точные предсказания пророчат только их исполнители.
Где-то на интуитивном уровне я понимал, что моя прежняя жизнь, которой просто не могло быть уже только потому, что Ничто не может быть ни  формой, ни временем, была прекрасна и наполнена самыми приятными переживаниями, какие только могут быть во мне.
Где-то на интуитивном уровне ты понимаешь, что Абсолютный ноль – ширма, прикрытие для подавляющего большинства, и только совсем единицы, которых можно по пальцам рук пересчитать (возможно, что и одной хватит), если такие вообще существуют, знают совершенно наверняка, убеждавшиеся в своих знаниях не раз, что за тонкой шторой полного Отсутствия скрывается розовый блеск восходящего на горизонте океана и гор солнца. И это Вечное солнце. Тепло и свет его воспроизводят себя сами, растрачиваясь, чтобы восполняться снова и снова.
И твое понимание этого факта лишь становится сильнее с каждым мгновеньем.
Все, что тебе нужно – протянуть руку и пронзить ей эту тонкую пленку Абсолютного ноля, кажущегося все больше и больше попросту невозможным в его фактическом существовании.
Все, что тебе нужно – малейший рывок, едва заметное для визуальной фиксации движение, чтобы в полный прах рассыпалось это хрупчайшее изваяние застывшего во тьме и холоде навсегда бытия, которое уже стремится к своему максимальному сжатию до прежней критической массы.
Я пришел оттуда.
Там мой подлинный дом.
Там дом, который еще не был придуман и возведен Сферой.
Там мой дом, которому предстояло стать.
Я совершенно точно помнил его на своем интуитивном уровне. И хотя это место ни разу не дало о себе знать за всю мою жизнь в этой реальности, куда я пришел в самый первый раз, чтобы наблюдать крушение всего сущего, что только было доступно для моего наблюдения и восприятия, я знал, что оно и есть.
Может быть, все дело было в моем неверии в реальности происходящего. Может быть, все дело было в моем внутреннем стремлении вырваться за пределы конечного ужаса, как понимания тщетности и пустяковости мирской суеты, устраиваемой разумными существами из страха перед неизбежным концом, чтобы просто отвлечься от суровых условий их существования в физическом мироздании, катящимся только к закату. К полному Отсутствию. К Абсолютному нулю.
Может быть, все дело было в моей невозможности исправить этот мерзкий порядок вещей в свою пользу.
И тогда я постепенно все больше проникался мыслью о том, что хочу, чтобы это Отсутствие не заканчивалось, даже не прерывалось ни на мгновенье. Ведь Абсолютный ноль был моей единственной возможностью оказаться там, где солнце медленно всходит над морем и горами на горизонте.
Ты даже не представляешь, на что способен Абсолютный ноль во всей своей полноте звучания. О, этот голос его, эта мощь, врывающаяся в твое сознание на полной скорости, прямо с ходу.
Невероятно удивительно эта скорость совпадает с ритмом Цикла Вселенского Бытия, характеризующимся выбросом его из первородного Хаоса и в его же возвращение. Мгновенье и какая-то максимальная растянутость хода событий идеально совпадают друг с другом во время этого гипнотического звучания. И так и должно быть на самом деле там, за горизонтом, откуда медленно и царственно вечное солнце восходит над целым миром, практически недостижимым, но существующим, готовым принять часть его обратно.
Ты хочешь достичь этого момента окончания Вселенского Бытия под воздействием полного Отсутствия, понимая здесь и сейчас, что только лишь Ничто и есть Всё. И в Ничто и заключен тот смысл твоего существования, подобного твоему выныриванию из бездны на миг, чтобы не глотнуть воздуха, но увидеть намного больше, чем тебе кажется, а после этого вновь устремиться в самую толщу холода и пустоты Абсолютного ноля.
И пока ты знаешь правду, в твоих руках вся полнота власти.
Над всеми, над всем, безжалостная и прагматичная, холодная, без прикрас, которые могли бы вызвать в тебе обычное людское сострадание. И чем больше слез переживаний и скорби в ожидании неизбежности исчезновения в толщах полного Отсутствия, тем сильнее становишься ты.
Это твое время.
В это время тебе просто нужно предаться своей зависимости от всех твоих ожиданий.
Это время, когда твое возвращение обратно в твой отчий Дом работает на тебя.
Это время, когда голос Абсолютного нуля, где не может быть никого и ничего в принципе, где нет ни времени, ни пространства, рассказывает тебе совсем иное, вливая те образы, которые хранились лишь в твоей интуиции.
Это время. Когда Абсолютный ноль овладевает всем твоим природным естеством, всем твоим сознанием, всем твоим мировосприятием. Всем твоим отношением к твоему месту и времени здесь и сейчас.
Не удивляйся своему собственному воображению, в котором непременно будут преобладать темные, даже черные оттенки, и вся существующая палитра цветов будет представлена лишь одним элементом. Абсолютный ноль способен проникнуть и обязательно проникнет в каждую частицу тебя, овладеет твоим сердцем, вытеснит из тебя все, что казалось тебе в твоей жизни важным и единственным, даже ожидание завершения Цикла Вселенского Бытия.
Абсолютный ноль изгонит из тебя страх и трепет перед неизбежным, которое ты вряд ли увидишь в свой период жизни. Конечно, если ты не захочешь увидеть это величайшее событие всех времен, попытавшись вновь выйти за пределы полного Отсутствия в очередную реальность, ограниченную временными рамками ее существования.
Да, это желание сильно.
И даже вернувшись в твой подлинный Дом, скрывающийся по ту сторону полного Ничто, ты не сможешь выдернуть это желание из своего очистившегося, как ты будешь думать, сознания с корнем.
Абсолютный ноль слишком заманчив.
Даже при всем своем ужасе, на который он только способен, стремление коснуться его почти непреодолимо.
Абсолютный ноль еще это отсутствие самой Сферы.
То, что находится за пределами ее, крайне надежно отделенное от Сферы чем-то таким, что оказывается сильнее полного Ничто. То, что часть за частью озаряется восходящим вечным солнцем.
Ты понимаешь, что это солнце не имеет отношения к обычной звезде в космосе, обладающей потенциалом света и тепла, благодаря которому рядом с ней может существовать жизнь. Ты понимаешь, что это солнце вообще имеет какой-то иной смысл, выходящий далеко за рамки просто светила.
Ты понимаешь насколько оно огромно.
Ты понимаешь, что это солнце велико настолько, что для тебя было бы лучше просто закрыть глаза, чтобы не видеть его, чтобы просто не умереть от невозможности представить себе его размеры. Это солнце может быть даже больше самой Сферы, хотя еще никому и никогда не удавалось определить ее границ.
Но несмотря на свое возможное умопомрачительное превосходство над ничтожностью Сферы светило за ее пределами, плавно восходящее над горизонтом, не стремится разделаться с ней. Даже с учетом наличия этого непроходимого барьера между Сферой и солнцем иной формы Бытия, незнакомой ей, светило не направляет весь свой бесконечный потенциал на уничтожение.
Это сосуществование Сферы и огромнейшей и абсолютной мощью света и тепла бок о бок, пусть и разделенное надежной защитой Абсолютного нуля, который кажется таким хрупким, но вместе с тем невозможным для преодоления вопреки всем твоим фантазиям и надеждам, представляется максимально идеальным на самом деле.
Ты понимаешь, вдруг, что тебе известно об этом практически все, и в то же время, однако, практически ничего, вот просто совсем.
Это такое чувство некоей раздвоенности, максимального понимания двух частей твоего сознания – временного, пребывающего в физической реальности здесь и сейчас, и подлинного постоянного – которое остается с тобой и оставалось с тобой всегда.
Ты воспринимаешь полное отсутствие как некую буферную зону, как последний рубеж, находящийся между двумя состояниями существования всего, что только тебе возможно.
Все из-за стремления выйти за пределы Абсолютного нуля, который я на твоем месте воспринимал как наглухо запертую дверь, ключ к которой просто обязан где-то быть, и найти его на самом-то деле не составляет труда, и надо всего лишь внимательно следить за подсказками. Не сомневаешься же ты, что твои чувства и эмоции от восприятия этой стихии как-то отличаются от моих собственных? Не сомневаешься же ты, что голос полного Отсутствия, обращенный к тебе, содержит внутри  что-то такое, что было недоступно мне однажды?
Голос Абсолютного нуля дает тебе возможность уже хотя бы просто представить такую возможность твоей принадлежности тому, что именно происходит за пределами Сферы.
Да, именно это я и почувствовал в самый первый раз, когда коснулся этой невероятной силы, состоящей из нестабильных низких и средних частот, высота которых не имеет четкой фиксации.
Будто сама Сфера указывала мне, что именно я должен был испытывать в этот миг.
Будто сама Сфера направляла меня через непроходимую дверь холода  и отсутствия времени и формы.
Я видел, как умирала Сфера, сжимаясь в невидимую точку на фоне Превосходящего солнца, чтобы затем вновь обрести прежние свои признаки существования. Именно это бесконечное солнце гарантировало ей периодическое возрождение, подлинное бессмертие, на которое не способно ничто внутри самой Сферы.
Я видел все это так, как если бы Сфера не то, что выбрала меня, но создала меня именно для того, чтобы я гарантировал ей прежние ее возможности неостановимого создания и продолжения самой Жизни.
И я делал это, прекрасно понимавший, что с каждым разом ее возрождения отдалялся от Сферы в пользу бесконечного солнца.
Я был Иным.
Я хотел быть Другим.
Я жаждал быть Отличным, понимая при этом весь ужас, весь гнев, все осуждение, все недовольство, готовое обрушиться на меня со всех сторон, в основе которого лежал примитивный животный страх, даже хуже, ничем не прикрытая беспомощность.
Я хотел быть Иным, чтобы перешагнуть через нее, будучи убежденным в том, что под ногой моей при следующем моем шаге окажется твердая опора. И я ЗНАЛ, что такая опора была на самом деле. Я ЗНАЛ о том, что невозможно, чтобы не было никакой твердой опоры под моими ногами в тот момент, когда я осмелюсь, когда просто придет время для меня пересечь эту надежную защиту между Сферой и тем, что оказывается за ее пределами, тем, что позволяет ей совершать один Цикл за другим, тем самым, оставаясь вечной и полной Жизни.
Я видел это осуждение.
Я слышал это осуждение.
Я чувствовал это осуждение всем своем естеством.
И, кажется, те низкие и средние частоты, плавающие по высоте, металлическими нитями проходящие сквозь меня, чей голос я просто не мог отпустить или вообще забыть (уму непостижимо) уже загнали меня в самые глубины полного Отсутствия, откуда назад уже было нельзя.
Нельзя, да и незачем.
Я знал, что мне суждено было оставить всё и всех ради одной-единственной цели, к которой я вдруг стремился, оказавшись под воздействием голоса полного Ничто, представившего мне погруженное во тьму и холод Вселенское Бытие.
Чувствовал ли я себя неким Пророком, который раньше всех остальных понял или же только начинал понимать? Нет. Но и ты не почувствуешь, пойми.
Это только твое.
Голос Абсолютного нуля принадлежит лишь тебе.
Он принадлежит тебе настолько, что готов принудить тебя к совершению самых мерзких гнусностей, которые могут только поселиться в твоем мозгу, и наверняка поселились с первых же нот, ворвавшихся к тебе в голову.
Оказавшись полностью в его власти, ты чувствуешь всю неприкрытую к тебе откровенную ненависть, в основе которой нет ничего, кроме страха. Она исходит, кажется, отовсюду, и нет ни единого намека на свободное от нее место.
Полное Отсутствие позволяет тебе чувствовать явное отторжение тебя Сферой.
И, черт возьми, это такое удовольствие!
Да, голос Абсолютного нуля невероятно ласков к тебе.
Этот голос прекрасен.
Этот голос вливает в тебя особые силы, о которых можно только мечтать. Это просто как-то сильно, это будто окрыляет, поднимает тебя далеко от всего и всех, устремляя тебя к той единственной точке невозврата целой Сферы, к которой она стремится ради собственного возрождения.
Это мгновенная скорость.
Эту скорость невозможно почувствовать. И в этот миг тебе открывается весь Цикл существования Сферы, от самого ее появления до полного сжатия с последующим новым выбросом из глубин Абсолютного нуля.
Абсолютный ноль даже тогда не пропускает вечное огромное солнце со всей его мощью бесконечности света и тепла, будто образованный им, подчиняющийся лишь его воле.
Абсолютный ноль – твое подлинное, что всегда с тобой, глубоко скрытое, но непременно одерживающее верх, чего ты ожидаешь, чего хочешь, к чему стремишься.
Да, это мне так знакомо.

Zwei Sonen
Это некоторое сомнение, которое всегда остается с тобой. Всегда, при каждом твоем решении, при каждом твоем опасении, при каждой твоей уверенности.
Я был Звездой. Во всех смыслах этого слова.
Я был ярок. Я сиял. Мой свет ничем не отличался от сияния солнца в небе. Ни днем, ни ночью я не переставал затухать, а ночью я достигал, казалось, абсолюта в своем сиянии и блеске.
Я блистал на самых больших и самых знаменитых сценах.
Я читал невероятные, сложные и удивительные по своему смыслу тексты собственного сочинения. Впрочем, я никогда не сочинял, просто перенося свои воспоминания и переживания на бумагу или куда-то еще, что подходило для ручного письма.
Для кого-то я оставался Пророком, самым настоящим святым, самым настоящим Мессией, чье имя прописано на иконах или в священных писаниях на первом месте, невозможное для забвения, передаваемое из уст в уста поколение за поколением.
То, что я делал, было моим призванием, моей путеводной звездой, моим эго, которое не требовало от меня быть припрятанным как можно глубже, чтобы люди никогда не узнали о нем. То, что я делал, было моей четкой уверенностью в моем собственном восприятии окружающей меня действительности, в немалых сомнениях, касающихся ее значимости лично для меня.   
То, что я делал, было продиктовано мне самой Сферой, и являлось по факту ее требованием, против которого я просто не мог восстать. Ну, если не восстать, то хотя бы избежать. Уже потому только, что для меня самого мой труд, относившийся к Сфере, был интересен мне, всегда полный неожиданностей или прямого влияния на мое физическое существование.
То, что я делал, имело для меня, наверное, единственный подлинный смысл.
Про себя я хотел толпы и толпы слушателей, бесчисленное их количество, внимания к моей деятельности всех и каждого. Хотя, конечно, я отлично понимал, что, как говорится, на весь мир не будешь мил. И тот вкус, что я мог предложить и предлагал, по нраву придется далеко не всем.
Когда я только начинал свою авторскую деятельность, посвященную Сфере, в голове моей царил полный сумбур уже готовых мыслей, которые мне только предстояло собрать в правильную последовательность и объединить во вполне понятное хотя бы для меня самого единство. И строчка за строчкой я приближал созидание очередного гения, смысл существования которого должен был быть понятен хотя бы нескольким из самых близких мне в физической реальности людям. Я, однако, не знакомил их со своими уже изложенными в строках мыслями, опасаясь про себя оказаться хоть и понятным, но мало кому интересным. Тем не менее, кое-кому из них удалось ознакомиться с ними уже после моей первой публикации их для общественности.
Сложная и тяжелая литература – был первый вердикт, услышанный мной из уст этих людей.
Литература, но уже не макулатура, а, впрочем, мне, казалось, было все равно. Ибо Сфера продолжала от меня требовать изложений в письменной форме.
Сфера, казалось, создала для меня все условия, подходящие для письменного пересказа немалой доли того, что я знал о ней, и что она хотела передать через меня другим.
Сфера наделила меня наклонностями к чтению и письму.
Сфера наградила меня таким физическим здоровьем, при котором я смог бы добывать себе еду, не особо напрягая голову и неся как можно меньше ответственности за свой труд. Сфера избавила меня от необходимости заполнять мозги лишней информацией, требующей активной мыслительной деятельности, которая наверняка мешала бы мне сосредотачиваться на моих письменных изложениях все свободное время. О, Сфера предоставила мне много свободного времени, чужими руками и определенными событиями принудив меня к отвлечению от всего прочего, что никак ее не касалось.
Не сомневаюсь в том, что тебе все это так знакомо как моему преемнику (или преемнице), кто сменит меня, когда придет мое время уйти раз и навсегда.
Сфера всегда создает необходимые условия, начиная их далеко загодя, чтобы исчезли все преграды, в том числе, непредвиденные. Хотя для Сферы, конечно, не существует непредвиденных преград.
Так что «сложный и тяжелый текст» первых моих рукописей граничил с «вполне осознанными формами» и «четкой мыслью» оценок некоторых критиков и читателей. Мне, конечно, было приятно услышать их положительные отзывы, пусть не столь многочисленные, но указывающие на меня и мои способности передать определенную информацию. Тем не менее, я чувствовал, что мне не столь уж и важно знать об оценках моих работ, и гораздо важнее была сама возможность писать, практически не обдумывая сюжет, таившийся в строках и не ища смысла между ними. Сфера требовала от меня не останавливаться, пока у меня оставались возможности к продолжению своего хобби в свободное от суровости физической реальности, где моему физическому телу была необходима постоянная подпитка, время. И вот именно, что я воспринимал свою писательскую деятельность просто как хобби, как какое-то увлечение, к которому не стоило относиться столь уже серьезно, поскольку я не был профессионалом в письменном изложении своих мыслей.
Я не считал, что мое стремление к нему должно стать основным источником моей трудовой деятельности, и как следствие, источником моего заработка. Только не деньги. Ни в музыке, ни в литературе, ни где-либо еще, когда речь идет об искусстве.
Хотя, по правде сказать, я не считал свою деятельность искусством. Только не литература, смысл которой сводится к умению запудрить мозги трепом о ком-то или о чем-то, что по сути своей не является важным, ни для кого другого, кроме самого автора. У меня не было такого образования, чтобы книжки писать. Лишь моя собственная тяга к чтению, поддерживаемая родной бабкой, и ее поддержка в изучении родного языка – и больше ничего, если, конечно, невероятное воображение можно признать еще одним косвенным фактором, предусмотренным Сферой для моего стремления говорить о ней.
С детства я общался со Сферой в своих собственных снах, кажущихся полной нелепицей, состоящей из мешанины самых странных образов, нуждавшихся в расшифровке. Однако я чувствовал ее голос в них, обращенный ко мне через каждый из них, в котором нередко принимали участие все те, кого я знал в этой жизни, остававшиеся главными действующими в этих образах лицами.
Уже в детстве я пытался что-то из них воспроизвести в строках, задерживая в памяти обрывки своих собственных сновидений, что казалось мне невероятно забавным.
Однако первый мой небольшой сборник, принесший мне некоторую известность, не содержал ни строчки из моих снов, смысл которых никогда ни разу не поменялся спустя годы. Я записал его, и практически сразу приступил к новой работе, общий смысл которой так же оставался посвященным Сфере, и я не собирался рассказывать о чем-то другом, не для того я решился заняться писательством всерьез, чувствуя, что оказался готовым к этому.
Со мной пытались связаться после выхода в свет первой моей работы в публичный доступ.
Это были люди, которые хорошо, однако, поняли то, что я пытался донести в своих образах. Я получил несколько писем от них, в каждом из которых мне предлагали указать куда больше деталей, посвященных Сфере, перед четким лицом которой я пытался поставить читателей один на один. И некоторым из них эта идея пришлась по вкусу. Как будто я рассказывал им о том, что мне стали известны их самые глубокие тайны. Я чувствовал в этих посланиях даже чей-то страх, который оказывался неким наркотиком, желаемым быть принятым еще и еще.
Я начал новый материал, имея в голове идеи, возникшие еще до окончания написания предыдущего.
Я никогда не ставил перед собой задачи максимального сжатия сроков выпуска каждой новой своей работы. И все же это очень быстро превратилось в обязанность – записывать не менее двух и более страниц в день. Я заранее просчитывал количество страниц, которые должны были быть в той или иной моей рукописи, и старался придерживаться этих своих планов. Я имел право изменять это количество страниц только лишь в сторону увеличения, но не уменьшения. Как будто это Сфера запрещала мне урезание каждого моего изложения.
Больше того, я мог пытаться что-то добавить от себя в каждый свой текст, однако не имел права удалять из него ничего из уже записанного, занявшего свое место на странице. Я писал одновременно и черновик, и чистовик, практически лишенный возможности на обдумывание каждого своего слова с последующей правкой формировавшихся текстов.
Это напоминало некую диктовку, при которой диктующий находился лишь в моей голове, думающий за меня, но пользующийся моими руками и прибегавший к помощи моего собственного сознания. Потому что даже я сам часто не знал, куда выведет сюжет читателя в следующий момент. Мысли так и лезли ко мне в голову по худу развития сюжетной линии, мол, а что, если будет так? Идеи посещали меня даже когда я занимался другими делами, не забывая, однако, о своих рукописях и о действиях, происходящих в них. И я знал, что это были не мои идеи, поскольку я не замечал подсказок, которые могли бы вести меня в правильном направлении. Подсказками служила сама Сфера, чей безмолвный голос направлял меня.
Тем не менее, мне было в удовольствие говорить на тему Сферы, рассказывать о ней что-то, наиболее важное, имеющее глубокий смысл, несмотря на то, что смысл заключен в каждом ее решении.
И потому заинтересованная моими рукописями аудитория ждала очередной мой (ну, почти мой) труд.
И невзирая на мою независимость от чувства обязанности перед кем-либо сторонним выдать очередной рукописный материал как можно раньше, я старался уложиться в минимальные сроки написания. Будто старался избавиться как можно быстрее от некоего тяжкого груза, взваленного на мои плечи мною же самим. Будто эта независимость от чувства обязанности перед кем-либо сторонним выдать очередной рукописный материал как можно раньше лишь только казалась мне, и этот негласный, незримый договор между мной и моими поклонниками о сроках, все-таки, имел место, и я просто не мог нарушить его. Или же того вновь хотела Сфера, желаемая быть услышанной через меня.
И вот моя вторая рукопись наконец-то увидела свет и предстала-таки на обозрение публики, лишь увеличившейся за тот период времени, что я потратил на новую работу.
Признаюсь, теперь я ждал отзывов. Но отнюдь не критиков, которых я не хотел знать, и которых не хотел слушать. Впереди маячила очередная тема, перед началом воплощения которой в строчках я намеревался взять хотя бы короткий перерыв и немного перевести дух. На самом деле я потратил достаточно много физических сил сидя за писаниной, напрягая глаза и вдыхая удушливые запахи оживленных и шумных улиц, которые не гарантировали мне даже спокойного глубокого сна. А может быть, все дело заключалось в увеличившемся объеме работы, которая приносила мне реальный заработок.
И в какой-то момент во время этой необходимой мне паузы перед началом нового материала я получил очередное письмо с предложением приехать туда-то в такое-то время и выступить перед публикой со сцены.
А спустя всего день ко мне домой явились несколько человек, озвучившие содержимое полученного мной вчера послания уже устно.
Разумеется, что я никого не знал из них, однако мне было сложно устоять перед атмосферой уважения, которое было оказано мне во время моего общения с ними. Они говорили со мной достаточно интеллигентно, культурно, не допуская в свою речь грубых слов, обращаясь ко мне исключительно на «вы». Все это были люди моложе меня по моему физическому возрасту, холеные, олицетворявшие собой нечто высоко моральное и нравственное.
Мне было объяснено, что вышедшие в свет две моих рукописи возымели некоторый эффект в литературном сообществе, а мое имя, подлинное имя, которым я не стеснялся подписываться под своими трудами, имя, полученное мной от родителей, оказалось в этих кругах не пустым звуком. Больше того, потенциал, заложенный в первых моих работах, еще только обещал раскрыться в полную свою мощь.
-Никто до Вас еще не рассказывал о Сфере, - открыто говорили мне во время этого общения, - Это обширная тема, предложенная Вами для изучения, просто огромный пласт, в котором Вы отлично разбираетесь. Ваши рассказы о Сфере принуждают воображение работать.
-Я думаю, мне определенно нужно время на подготовку. Я не могу выступать на людях как автор с отработанным материалом. Обязательно нужно что-то новое, - пытался соображать я, явно пришедший в восторг от этой лести, - Мне просто нечего читать со сцены. Да и опыта у меня такого нет, я простолюдин, обычный чернорабочий. Наверняка буду нервничать, запинаться, заикаться.
-Сколько Вам нужно времени на написание нового полноценного материала?
-Я не знаю, правда. Я полностью завишу от своей основной работы. Три-пять месяцев хотя бы. Мне не всегда выпадает такая возможность, чтобы полностью сосредоточиться на том, что я пишу. Мне нужно что-то есть, а мои рукописи пока еще только лишь что-то отвлеченное от суровой действительности, и на мое пропитание не влияют.
Молодые люди переглянулись между собой, явно понимавшие, что именно я пытался до них донести.
-А если мы предложим Вам необходимые условия?
-Вас настолько интересует эта тема о Сфере? – уточнил я, понимая, что мог оказаться в полном говнище.
-Вы даже не представляете, насколько, - улыбнулся один из них, - Это действительно очень интересная тема. Мы готовы предоставить Вам место для проживания, а самое главное, для работы.
-Мне все равно нужно подумать. Дайте мне неделю, - настоял я, для которого вот такой исход, на самом деле круто менявший мою жизнь, был полон рисков и оттого - моей нерешительности.
Они позволили мне подумать, совершенно не давя на меня, практически не влезая в мою привычную жизнь, будто забыв о моем существовании. И я действительно ожидал того, что они обо мне забудут, даже несмотря на их явный интерес к моей персоне и к тому, что я писал и выставлял на всеобщее обозрение.
Но вот я оказался, в конечном счете, далеко от моего привычного чернорабочего существования, поддавшись этой откровенной авантюре, полный опасений и сомнений.
Мне, однако, предоставили даже не отдельную комнату, а вполне подходящий под мои (да и вообще человеческие) потребности дом. Мне было уютно здесь с первой же секунды моего в нем пребывания. Мне было не просто уютно, мне было вполне легко сосредоточиться, мне было легко писать, даже как-то быстрее. Необходимые мысли так и лезли в голову, чтобы не только задержаться в ней и набраться дополнений, но и подождать перенесения их в читаемый вид, когда я просто имел возможность смотреть в окно, из которого открывался вид на такую же оживленную улицу. Только в этот раз эта оживленность играла мне на руку. Однозначно она помогала мне засыпать, прекращавшаяся едва ли не за полночь.
Мне было комфортно здесь. Мне было комфортно писать без стремления достижения конечного результата, и я получал удовольствие от самого процесса обличения своих мыслей в слова и предложения, образующие один абзац за другим. Я понимал, что тот материал, ради написания которого мне требовалось три-пять месяцев, озвученных мной моим гостям, получался гораздо быстрее. И меня это устраивало. По крайней мере, с ним я мог уже выйти на сцену, где меня ждали.
Здесь, в этом доме, я уже чувствовал себя увереннее в ожидании этого момента. Мысль о предстоящем моем выступлении на сцене перед множеством людей, где я должен был читать для них, ожидавших меня, ожидавших моих мыслей о Сфере, которая стала для них приятным открытием, больше не вызывала во мне такого мандража, таких опасений и сомнений в правильности моего выбора. Предстоящее выступление было фактом, который казался теперь обыденностью. И внутри я приходил к мысли о том, что я должен был быть готов и был готов еще не к одному такому выходу к слушателям с темами о Сфере.
От меня хотели не просто этих рассказов.
Я чувствовал, что мои заметки о Сфере, кажется, повлияли на целый образ мышления, став невероятным по своей силе открытием, внезапным обнаружением, самым настоящим просветлением, вытеснившим все прочее из голов определенного круга людей, что стало вдруг совсем неважным, совсем малозначительным.
И тогда это был уже не круг поклонников моего творчества.
Это вполне могла оказаться некая секта, образовавшаяся по моей воле.
И тогда в голове моей само собой вспыхивало яркое сияние огромного солнца, о существовании которого я будто догадывался, но вместе с тем не мог бы в него поверить, настолько оно было невероятным и фантастическим в одной только вероятности своего бытия. Я видел это светило полностью, оставаясь на фоне его невидимой даже через микроскоп точкой. Я видел это солнце, его свет, его энергию, излучаемую всего в одну сторону, и принимаемую мной со всей охотой в собственных снах, открывшихся мне в этом спокойном месте.
Я не знал, откуда этот образ навязывался ко мне. Я не хотел этого знать, понимая, что так и должно было происходить со мной, пока я посвящал всего себя своему писательству о Сфере, со всеми ее возможностями, со всеми ее требованиями по отношению ко мне, как к некоему ретранслятору ее безмолвного голоса, который я неустанно слышал в каждом новом своем предложении.
Я чувствовал это солнце внутри себя, в каждой частице моего сознания, в каждой частице моего собственного физического тела, в каждом своем движении, в каждой своей мысли. Пожалуй, оказавшись в новых условиях, полностью подходящих для моей сосредоточенности на письме, я мог со всей ясностью ощутить наличие этого света и тепла, которыми был окружен со всех сторон.
Они, однако, стремились вырваться из меня, захватить все, что меня окружало в этом физическом бытие. Казалось, что этому солнцу было тесно внутри меня, казалось, что я оставался для него неким проводником в этот мир, нутро которого светило желало покинуть как можно быстрее.
Однако я должен был быть сдержаннее.
Я должен был быть как можно терпеливее, как можно хладнокровнее, имея перед собой вполне четкую картину созидаемых в строках образов.
Мне откровенно помогали с ними. Мне доставляли какую-то еду. Я мог выходить на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, которого вдруг оказывалось недостаточно через раскрытые окна. Я, впрочем, не мотался по улицам, просто выходя из дома и присаживаясь на прочную лавочку рядом с ним. Я наблюдал движение, происходившее у меня перед глазами, которое откровенно очищало мою голову от всяких ненужных и сторонних мыслей. Так проходил целый час или около того, а потом я просто возвращался в дом, готовый продолжать свою рукопись.
Несколько раз меня навещали гости из числа все той же интеллигенции. Молодые и в возрасте. Я определенно впечатлял их своим непривычным для них контрастом. Я был обычным чернорабочим, у которого не имелось сколько-нибудь вообще образования, не говоря уже о литературных навыках, сводившихся только к умению с раннего детства читать и писать. И вместе с тем, я привлек их внимание своими трудами: уже двумя готовыми, и третьим, находящемся в активном процессе написания. Что это было – талант или природный феномен, или еще что-то, быть может, даже кто-то, кто был внутри меня, взявший мои руки с намерением излагать через меня свои мысли, это оставалось некоей нераскрытой тайной для них. Я говорил с ними просто, конечно, не допуская в свою лексику ничего похожего на брань и откровенную матерщину, я, который оставался чернорабочим без образования, из обычной семьи таких же трудяг. И я видел в глазах этих людей откровенное замешательство: будто это не я завел разговоры на столь интересную тему как Сфера, будто это был не мой уровень мышления, и все, что мне необходимо было в этой жизни – бутылка крепкого алкоголя и каждодневные попойки в обществе таких же забулдыг. Я видел в глазах этих людей сомнение по поводу моих талантов, по поводу моего собственного авторства.
Ну как такой простак может заводить столь заумные разговоры практически на философские темы?
Меня спрашивали о продвижении очередной моей работы, и я вполне откровенно отвечал, что она близится к завершению. При этом я, конечно, оберегал свой труд от сторонних глаз во избежание откровенного плагиата. Я отчетливо видел это желание узнать о Сфере что-то еще, чтобы говорить о ней так, как будто говорить больше не о чем.
Я чувствовал нараставшее день за днем напряжение вокруг меня по мере приближения очередной моей рукописи к завершению. Они хотели, чтобы я представил им новый свежий материал, чтобы погрузиться в него с головой. Не просто читать его, но услышать его из моих уст напрямую. Как будто я должен был толкать речь по заранее подготовленному черновику.
И вот я, наконец-то, вышел на эту небольшую сцену перед полусотней людей разных возрастов в строгих костюмах и элегантных платьях в небольшом зале, где атмосфера тишины и какой-то утонченности, казалось, складывалась десятилетиями, установив свои строгие требования, нарушение которых представлялось святотатством и каралось самыми суровыми способами.
Мое выступление планировалось на несколько частей, я должен был зачитать свою новую работу целиком, разбив свое чтение не на один вечер, чтобы не утомлять своих поклонников и не утомляться самому.
Я никогда не был искусным оратором, и я никогда не работал над своей дикцией, хотя, конечно, пытался придать своему голосу соответствующих эмоций для выразительности чтения по шпаргалке. Просто я даже не рассчитывал на то, что однажды мне придеться читать вслух перед множеством людей. Но все когда-то происходит впервые. Надо было постараться. И я старался. И мое выступление растянулось на четыре вечера, каждый из которых продлился полтора-два часа. И с каждым новым вечером я замечал, что слушателей только прибавлялось, что однозначно придавало мне уверенности, и мой голос становился все выразительнее едва ли не с каждым новым предложением.
И когда мне аплодировали в конце каждого выступления, я чувствовал множество самых позитивных эмоций.
И уже после последнего моего выхода на эту сцену, когда я вернулся в дом, за последние месяцы ставший для меня родным, меня вновь навестили гости с предложением выступить в другом городе. Тот же самый «репертуар», если угодно, хорошая оплата за выступление, больше людей. А самое важное - известность.
Они ХОТЕЛИ, если так можно выразиться, продолжения банкета. В общем плане мне предлагалось больше рассказывать эти истории о Сфере в устном формате, чем излагать их в строках.
-Очевидно, что Вы владеете глубокими познаниями о том, о чем пишете, - предлагали мне эти люди, - Не все, однако, можно представить в письменной форме, и то, что уже Вами представлено – небольшая часть, то, что лежит на поверхности. А то, что глубже, должно передаваться из уст в уста, как говорится.
-Вы прямо из меня какого-то пророка хотите сделать, - пытался сдержать я эмоции и не мог этого сделать, - Который выступает с проповедями то там, то здесь, собирая толпы страждущих.
-Именно это Вам и предлагают, - заявил мне на следующий день очередной мой гость, в годах, серьезный и весь из себя такой важный, - Быть то там, то здесь, собирая целые толпы. В этом заключен смысл всех ваших повествований, если Вы еще не поняли за все то время, которое посвятили Сфере, в чем я лично сомневаюсь.
Он говорил со всей серьезностью, стараясь не пускать на лицо ни капли улыбки.
-Канва Ваших рукописей – альтернатива прежней модели существующего порядка вещей. Даже не столько альтернатива, сколько дополнение, в корне меняющее общепринятое, но устаревшее мнение о появлении всего сущего, которое давно нуждается в чем-то вроде развития.
-В принципе, я Вас понимаю, - кивнул я головой, действительно понимая его мысль.
-Конечно понимаете, раз решились заговорить об этом публично. Меня устраивает Ваша точка зрения в том плане, что эта тема действительно обозначает некое движение в правильном направлении. Сфера – что-то такое, чего явно не хватает в общепринятых догмах, которым я в принципе следую и следовал всегда. Кажется, что Вы предоставили очень важный кирпичик, завершающий стену и представляющий ее именно как стену, а не что-то неясное, вызывающее вопросы, на которые у меня до сих пор не было ответов. И поверьте, подобный вывод сделал не только я.
-Мы сейчас можем договориться до целой революции, способной перевернуть в корне все, что было известно прежде.
-Вы уже это делаете в своих трудах, - только теперь улыбнулся мой гость, - И это то, чего людям не хватает на самом деле.
-Но тогда мне следует ожидать противодействия со стороны тех, кого все устраивает и кто получает от оболванивания большинства прибыль на этих, как Вы выразились, догмах.
-Вам необходимо было подумать об этом прежде, чем Вы взялись за свои рукописи.
-Я просто не ожидал, что мои заметки могут воспринять именно так.
-Соглашусь, - в свою очередь кивнул он головой, - Поэтому Вы вольны сделать выбор в пользу Вашего прежнего безмятежного образа ничем не примечательного чернорабочего, гнущего спину за копейки на благо процветания какого-то дяди со стороны. Но Ваши рукописи никуда не денутся.
-Да, я понимаю, - поспешил прервать его я.
Собственно говоря, мне не из чего было выбирать. Потому что всю свою жизнь работать горбом и руками я однозначно не смог бы. И что потом? И куда потом? Излагать мысли в строках – было моей единственной альтернативой. И только о Сфере я мог говорить, Сфера оставалась единственным моим направлением в литературе, как оказалось, достигшим своей цели.
Я ДОЛЖЕН БЫЛ предложить Сферу людям. И я предложил Сферу людям. И им зашло. И мало того, Сфера грозила перевоплотиться из темы во что-то гораздо более важное в сравнении с рассуждениями о ней, собирающими людей определенного круга в определенных местах с целью услышать и поговорить о ней в очередной раз. Тем более, за деньги, которые доставались мне не горбом и руками. Вот такой шанс, который я предоставил сам себе, поддавшись требованиям Сферы быть услышанной.
Разве Сфера не была мне союзником прежде, приведшим меня сейчас к этому разговору и предложению?
Так почему бы мне не полагаться на милость Сферы и впредь?
В конце концов, у меня были сторонники, число которых мне предлагалось только увеличивать.
-Что ж, Вы делаете мудрый выбор, - подытожил мой гость, терпеливо выслушав мои доводы, касающиеся мрачной перспективы стать дряхлым стариком, чьи силы были растрачены на физический труд в угоду кому-то кроме меня, - К такому способу прокормить себя прибегнуть много ума не требуется. Пусть он и не гарантирует никакого развития, к которому Вы стремитесь.
Этот человек стал моим основным помощником, самым первым из тех людей, которые последовали за мной, будучи уверенные в моем, скажем так, не отступничестве тем идеям, что я уже успел изложить в своих работах.
Ты слышишь этот приятный скребущий низкий звук? Это струны, жирное черное звучание их. Жирная черная точка, будто призывающая все вокруг стремиться лишь к ней. Как будто скелет, на котором держится все, что ты знаешь и что только можешь себе представить.
Я слышал ее.
Я стал слышать ее, слышать этот скребущий низкий звук с того момента как этот человек, о котором сказал выше, появился на моем пути. И все больше я приходил к мысли о том, что он и был этой черной жирной точкой где-то в самом центре, вокруг которого все, абсолютно все внутри Сферы двигалось и развивалось, продолжая и продолжая Жизнь. Он был неизбежен, и чем быстрее я принял его присутствие рядом, тем логичнее и нужнее он мне казался.
Я знал, что этот человек, понявший все то, что я хотел донести в своих рукописных трудах, не просто понявший, но не отвергнувший мои идеи, мои мысли и выводы, вряд ли уже смог отказаться от них, сложив в своих взглядах вполне ясную осмысленную картину, которая объясняла если не все, то очень и очень многое в его жизни. По факту этот человек воспользовался мной, получив то, что хотел бы получить, однако он ожидал большего от моей деятельности, а потому я продолжал и контактировать и беседовать с ним, будучи уверенным в необходимых мне ответах.
Я видел его все большее отстранение от прежнего образа его жизни. Я видел, как все больше он интересовался подробностями Сферы, о которых я пока что не был готов написать. Можно сказать, он сам излагал их, задавая мне вопросы, которых не было в моей собственной голове. Они бы, конечно, появились рано или поздно. Этот же человек сделал так, что они появились рано.
Однако не только один из множества поклонников моего творчества и моих мыслей меняли свое мышление.
Проведя, наверное, с десяток выступлений со сцены, в перерывах между которыми я постепенно готовил очередной материал, понимая и видя, что он получался куда более сложным уже хотя бы в написании, я чувствовал эти изменения каждой клеткой моего физического тела. Я чувствовал особую атмосферу в каждом из тех мест, где я был перед все ширящейся публикой. Никакой царственной тишины и величественного трепета, формировавшейся долгое время будто ради одного момента с моим участием в главной роли. Нет, всего лишь томительное ожидание, и невероятное облегчение.
Они внимали каждому моему слову. Они даже не столько слушали, сколько будто шли, ведомые мной за руку сквозь невероятно красочные образы, предлагаемые мною, но индивидуальные для каждого отдельно. И я вряд ли бы смог объяснить, как такое возможно.
Мои выступления в этот момент напоминали какие-то уроки, где я старался достать до каждого сознания индивидуально, хотя все слышали одно и то же.
Потом мне было предложено выступить на главной сцене одного из крупных городов. К этому моменту меня уже начали возить в сопровождении моих самых преданных поклонников как какого-то вельможу или что-то вроде того. Я не хотел никакой вычурности, никаких, как бы это помягче выразиться, понтов. А, впрочем, мне было как-то все равно, лишь бы не ногами топать.
Всего за год или полтора меня возвели в ранг какого-то оракула, какого-то провидца, что ли, навязывая всем остальным истину в моих познаниях относительно Сферы, мои заметки о которой воспринимались кем-то уже в качестве некоей азбуки, учебника жизни или что-то вроде того.
И я понимал, что происходит. Я вполне отдавал себе отчет в том, как именно воспринимаются мои работы. Я понимал, что у меня в руках обнаружилось вдруг некое оружие, сила, о которой я мог предполагать лишь в каких-нибудь темных своих извращенных фантазиях. Я понимал, что у меня появился вполне внятный голос, обладание которым не могло не иметь последствий.
Тем не менее, я записал еще один материал, о котором я сказал выше, достаточно сложный для написания, получившийся по объему не таким большим, как я хотел изначально, но в то же время достаточно сильный по своему смыслу.
Его завершение как раз совпало с моим визитом в некую школу Сферы, уже образованную кем-то из тех, кому удалось ознакомиться с прежними моими работами уже далеко за пределами моего города. Я понимал, что количество подобных заведений будет только расти, и что большинство действительно устало от прежнего сложившегося порядка вещей, придуманного и объявленного повсюду им самим, тем не менее, полного логичных дыр и несостыковок, взятого на вооружение определенным кругом лиц для осуществления ими действий в угоду личным интересам. В угоду власти. Я понимал, что рано или поздно что-то подобное должно было произойти, и эта освежающая искра не могла не вспыхнуть внутри тлеющего слоя молодых и дерзких, жаждущих предложить нечто новое, что придется по душе кому-то еще.
Конечно я хотел известности как автор. Даже не столько я хотел заработать на своем творчестве, понимая, однако, что своими горбом и руками я быстрее заработаю только болячки. Но вряд ли я мог ожидать ТАКОЙ известности, ТАКОГО результата.
Как было сказано в самом начале, я был Звездой. Я был ярок, вспыхнув внезапно мощной вспышкой. Я сиял благодаря поддержке тех, кого она пронзила насквозь. Я чувствовал себя самым настоящим Солнцем под лучами другого солнца, физического, но в то же время совсем нематериального, чей свет и тепло меня будто не касались вовсе. Ибо не для того я излучал свой собственный свет.
Сначала один большой город, потом другой.
И всякий раз я покидал эти города с еще большим количеством неравнодушных и услышавших, а самое главное, понявших меня людей, среди которых появлялись самые преданные мне поклонники, чьи жизни полностью переворачивались, уходя от безропотного служения кому-то к простоте собственного восприятия и восприятия окружающей их реальности.
И в какой-то момент одним из моих гостей, первым, но не единственным, которых должно было быть больше, стал представитель этих приверженцев устаревшей модели существования этого мира, основанной на том самом подчинении кому-то, кого никто никогда и в глаза не видел, только, как говорится, с чьих-то слов. И я был удивлен, на самом деле, поскольку за все то время, что я провел в своих выступлениях перед множеством самых разных людей, этот человек, как я уже сказал, стал первым, кто хотел говорить со мной на тему устаревшей модели существующего мироздания.
-Зачем ты это делаешь? – выпытывал он, и я прекрасно знал, что ему было от меня нужно.
Я даже вполне ожидал, что он попытается разделаться со мной, как с прямым конкурентом за владение большими деньгами и влиянием на толпу. Но именно по этой причине я мог его не бояться.
-Я делаю то, что умею, - отвечал я, всем своим нутром все его ничтожество и абсолютное Ничто перед лицом Сферы и огромнейшего солнца, непременно существующего по ту ее сторону, чье могущество обрушивалось на меня по окончании очередной своей рукописи, - И у меня получается не хуже, чем у таких как Вы.
Я говорил вполне уверенно, и это не могло его раздражать с учетом моей славы и моей популярности, разросшейся едва ли не на весь свет.
-Ты понимаешь, что вообще происходит? Ты понимаешь, что речь идет о существенных интересах? – не унимался мой гость.
-Да, речь идет о бесчисленных болванах, которые готовы снять с себя последнее в угоду ваших бездонных пупков и безмерного желания быть на высоте. Речь идет о рабах, - конкретизировал я, чувствуя изнутри постепенно зарождавшееся кипение, - О тех, кто так долго обслуживал вашу братию, что это стало для вас такой же обыденностью, что справление естественных надобностей поутру. Я понимаю, без них не будет и вас.
-Так устроено в мире: кто подчиняет, кто-то подчиняется.
-Даже не стану спрашивать о том, верите ли Вы сами в то, что сейчас сказали. ВСЕ МЫ из одного и того же мяса и костей. Все мы по образу и подобию, так, кажется?
-Ты не понимаешь, что ты говоришь…
-Я хорошо понимаю то, что я говорю, - бесцеремонно перебил я своего гостя, - А то, о чем я рассказываю, понимают те, которым давно пора перейти на ступень выше навязанных вами так называемых правил существования.
-…
-Я терпеть не могу таких как Вы, - мне пришлось даже чуть повысить голос, чтобы не дать ему вновь открыть рот, - Я наслушался ваших речей из каждого чайника. Все, на что вас хватает – треп о каком-то там смирении со своей участью и о том, что воздастся где-то в другой жизни. Жизнь всего одна, никакой другой не будет. Есть лишь этапы ее, напрямую связанные друг с другом. Именно этого от меня ждут в моей деятельности, именно об этом я и рассказываю в каждой своей работе. Так что оставьте всю свою чухню про загробное блаженство и страдания, в зависимости от степени подчинения вашим проповедям, как можно дальше. Терпеть вас не могу.
-Ты не сможешь сломать этот механизм, - предупредил он, - Он налаживал свою работу веками.
-Я не стремлюсь его сломать, и в этом вся ваша проблема.
Какое-то неприятное для меня мгновенье мой гость рассматривал меня, казалось, чувствуя мою растущую к нему неприязнь. И мне действительно было неприятно видеть его, быть в одной с ним комнате, и неизвестно зачем я вообще позволил ему явиться ко мне.
-Я думаю, ты сомневаешься, - наконец изрыгнул он, - Эта неуверенность видна невооруженным глазом. Думаю, ты и сам не знаешь, что тебе нужно. Но только не то, чем ты сейчас обладаешь, не те, якобы, знания, которые вбиваешь в их головы. Ну конечно, все дело в твоем страхе кануть в безвестность, обратно туда, откуда ты вдруг явился. В клоаку.
-Да пошел ты, - выпалил я, будто сработал некий механизм, стоило моему гостю надавить на некую кнопку, которую я, казалось, оберегал всеми силами, но как оказалось, недостаточно тщательно, - Нечего тебе предъявить, понял?
Он вдруг (да почему хоть вдруг?) рассмеялся.
-Ты – никто, и ты это знаешь. И вся твое болтовня насчет Сферы – твое воображение, совершенно пустое.
Он давил и давил, с каждым своим словом попадая в одну и ту же точку и раздувая внутри меня все больший огонь неприязни и обиды.
Однако перед самым его уходом, когда этот человек развернулся, чтобы, наконец-то, оставить меня наедине с самим собой, с моими сомнениями, которые вдруг обрели существенный вес и навалились на меня каким-то всем скопом, и я понимал, что чувствовал их все то время, пока мысли о Сфере жили во мне, впервые добравшись до моего сознания много лет назад совершенно случайно, произошло то, что стало полной для меня неожиданностью.
Я совершенно точно могу сказать, что именно тяжесть этих сомнений и была той силой, которая вдруг вырвалась из меня, будто взрываясь внутри меня, где-то в самой глубине моего сознания, направленная только в одну сторону и с одной единственной целью. А цель в этот миг сжимала ручку входной двери с намерением выйти.
Мой гость, в принципе, добился своего.
Черная жирная точка, которую я неустанно слышал и хотел слышать еще, совершенно внезапно раскрылась до самой настоящей бесконечности, обнажая нечто невероятно огромное, наполненное светом и теплом, неиссякающими со временем. Все потому, что само время оставалось вне досягаемости для этого нечто.
Черная жирная точка вырвалась откуда-то в реальный физический мир подобно раскрытой пасти, вытянулась в длину навроде щупалец, полностью обняла и проглотила моего гостя прежде чем он успел вообще что-либо понять, и после вернулась в мое сознание обратно, вновь обретя прежние свои пределы черной жирной точки, приятно скребущей мой и твой слух.
Не должно быть никаких сомнений. Сфера требует, чтобы не было никаких сомнений.

Erntewod
Это огонь. Ритуальное и холодное пламя.
Один за другим пожирает оно все то, что было созидаемо тобой прежде.
Один за другим безвозвратно сгорают и растворяются в пустоте ставшие пеплом, исписанные твоей рукой листы бумаги. Целая стопка их, целая стопка тетрадей, которым было посвящено тобой немалое количество времени.
И то были не просто тетради.
То была вся твоя жизнь, прошлая, настоящая, будущая. То были твои планы. То были твои идеи. То были твои чувства и эмоции. Все то, что составляло тебя, все то, что было скрыто от тебя тобой же, как некое вспомогательное сокровище, как твой шанс на исправление серьезных ошибок. Да, в этих тетрадях были собраны твои воспоминания.
Все было зафиксировано тобой на бумаге.
Не дневник, растянутый по минутам и часам каждого дня, где время постепенно уступало тебе в скорости, и впоследствии вообще утратило свой смысл. И тебе удалось (или же было позволено) заглянуть наперед, чтобы сохранить для себя некие подсказки, благодаря которым можно было говорить о твоей готовности встретить каждый твой будущий день.
Больше того, в этих тетрадях были записаны тобой все возможные варианты изменяемого тобой в свою пользу будущего.
Пусть это не кажется тебе невероятным, ведь ты прекрасно знаешь, почему так происходило с тобой, стоило тебе лишь обратиться к Сфере в самый первый раз. Ну, потому что это было твоим желанием – знать все наперед, знать о своем собственном будущем. Это вполне естественное желание для каждого человека, и я так же не был исключением. И то, что открывалось тебе, переносимое тобой на бумагу в качестве полной автобиографии с совершенно точной датой указания смерти твоего физического тела в конкретной физической реальности, несомненно, тебя удовлетворяло.
Но даже потом, в ином месте, в ином времени, в ином физическом теле твой интерес к твоему собственному существованию не потух. Даже, наверное, только возрос. Как будто никуда не делись твои воспоминания о прошлом этапе твоей жизни, как будто все твои записи так же перешли с тобой из одной формы бытия в другую, дословно сохраненные в твоем сознании.
Кажется, постепенно они овладевают тобой.
Они всегда набирают силу.
Они всегда становятся важными настолько, что просто невозможно не поддаться их требованиям быть записанными на физический носитель в качестве важной информации.
Постепенно их становится все больше и больше: все больше и больше становится тетрадей (или чего там еще), исписанных твоей рукой. Постепенно ты становишься обладателем целой библиотеки, в которой можешь отыскать любое из твоих физических существований там-то и там-то, как некий летописец своей собственной жизни.
И на самом деле твой возраст и есть совокупность их, одного бытия за другим. Как будто вся твоя жизнь с момента твоего самого первого появления внутри Сферы минута за минутой проходила в перевоплощениях из одного тела в другое. Но именно так и было: каждая твоя жизнь в физическом теле в физической реальности сравнима всего с одной минутой твоей подлинной жизни, о которой ты можешь даже не догадываться, хотя, конечно, это не так.
Лишь сейчас, спустя свое подлинные детство, юность, отрочество, молодость, зрелость, проведенные в бесконечном перемещении внутри Сферы, ты можешь, наконец, перевести дух, вздохнуть с немалым облегчением, будто по завершении какой-то трудной, но очень важной миссии.
Лишь сейчас ты можешь приступить к этому важному ритуалу, который будто  записан у тебя в крови, или же ты просто пытаешься сделать то, что необходимо сделать, но даже не догадываешься, что это действительно целый обряд, действие, которое НЕОБХОДИМО для совершения тобой, чтобы подвести итог твоего подлинного существования.
Нет, ты не Сова, которая ведет летопись самих физических реальностей, где пребывает с самого рождения каждой из которых и до момента гибели мироздания, отслеживая хронологию происходящих в нем событий.
Ты куда важнее.
Ты не принадлежишь реальностям, пройденным тобой одна за другой.
Ты не принадлежишь Сфере.
Ты и есть Сфера, часть ее, знания и воспоминания о которой невозможны для удаления из твоего сознания. И даже после твоей подлинной смерти, ради которой и нужен этот ритуал, они все равно останутся, впитавшись в материю Сферы для формирования того, кто появится после тебя.
Все, что тебе нужно сейчас для завершения твоего бытия – провести ритуал Огня, ритуал, необходимый для Сферы, необходимый для тебя.
Все, что тебе нужно завершения твоего бытия – предать Огню все, что было отмечено тобой строчка за строчкой с самого первого листа до самого последнего в каждой из накопившихся в твоей библиотеке тетрадей. Но не думай, что все будет так просто, что достаточно просто разжечь костер, куда можно просто накидать целую кучу их и дождаться момента, когда в пепел обратится все, не оставляя ни единого следа.
В том все и дело, что ритуал требует постепенности и пошаговости.
В том все и дело, что ритуал предполагает изъятия из твоих воспоминаний всего того, что касалось твоего перемещения по времени и пространству Сферы. С самой начальной точки.
Все, что тебе нужно для свершения ритуала – вслушиваться в голос Сферы, обратившейся к тебе. Этот голос будет сопровождать тебя, пока ритуал не закончится, и даже после, когда у тебя не останется сил просто подняться с кресла, наблюдая горсть пепла на полу прямо перед тобой.
И вот, наконец, ты видишь, как нежного цвета голубое пламя медленно приступает к своей работе, плавно вспыхивая прямо из воздуха, но по какой-то твоей воле, постепенно захватывая все большее пространство тетрадного листа, обнаженного тобой.
Ты можешь не бояться этого огня, только набирающего свою силу от безобидного язычка пламени до грубых и хищных всполохов, занимающих его место, едва все больше страниц тетради, раскрытой в твоих руках оказывается охваченными им. Этот огонь совершенно безвреден для тебя, у него совсем иная цель, иная задача, предписанная самой Сферой. Этот огонь даже расслабляет тебя, позволяет тебе откинуться на спинку кресла с раскрытой тетрадью на коленях. Этот огонь вырывает из тетрадей один полыхающий лист за другим, кружит их в воздухе, не позволяет им опускаться на пол, превращает в пепел на лету. Зато ты отлично слышишь этот едва различимый на слух тихий треск обгорающей бумаги, который идеально вписывается в звучащий и звучащий в твоей голове голос Сферы, дополняя его некоей жизнью, о которой тебе вдруг становится известно только сейчас.
Этот огонь, кажется, зарождается в твоем собственном мозгу, в твоем собственном воображении, которое не кажется тебе таковым, но совершенно ясно представляется твоими воспоминаниями о каждой прожитой тобой жизни, открывающейся тебе вдруг совершенно ясно и едва ли не во всех подробностях.
Ты просто помнишь.
И это часть тебя, совсем неотъемлемая вопреки твоей прежней уверенности о  невозможности сохранения этой информации у тебя в голове после каждого твоего перерождения до момента твоего подлинного представления перед тобой же и обнаружения тебя в этом кресле в окружении бесчисленных тетрадей с твоими воспоминаниями.
Но именно сейчас ты чувствуешь воздействие этого приятного огня в своей голове.
Неудивительно, что ты хочешь, чтобы он не угасал внутри тебя.
И огонь – то единственное, что представляет для тебя интерес и целый смысл твоего существования в этот миг. Как будто вся твоя прежняя жизнь, состоящая из целой совокупности жизней, была посвящена одному-единственному событию, к которому Сфера готовила тебя еще до твоего физического рождения.
Огонь ведет тебя.
Огонь вновь рождает тебя.      
Огонь возвращает тебя к самому твоему старту, принуждая тебя вновь возвратиться к самому твоему началу, вновь пройти этот удивительный и богатейший на события, на чувства, на эмоции путь.
Огонь принуждает почувствовать тебя вкус жизни. И даже не одной, и каждая из таких жизней вновь делает тебя то праведником, то самым мерзким из людей, то героем, то любовником, то идеальным мужем, о, да, тысячи твоих ипостасей.
Тебе есть что вспомнить, на самом-то деле.
Тебе грех жаловаться на твое прошлое.
Каждое бытие, оставившее пусть не большой, но все же отпечаток в твоем сознании, конечно же повлияло на настоящее, подлинное твое естество. Да, это правда, что покинув одно мироздание и попадая в другое, ты чувствуешь отсутствие всякого интереса к тому, что было с тобой вот еще совсем недавно, что стиралось из твоей памяти перед выходом тебя из прежнего физического тела. Все прежнее становится таким ненужным, что совсем недостойно внимания, и о чем нет смысла даже пытаться вспомнить. Тем не менее, не все исчезает без всякого следа, не оставив главного.
Это как некие выводы, сделанные тобой еще в самом расцвете твоих сил в момент твоего пребывания в том или ином времени и пространстве. Как ядро, в какой-то момент достигнутое тобой, и все прочее – не более, чем ненужная шелуха, мусор, который отбрасывается твоим сознанием при переходе в иное бытие, и остается только самое необходимое.
И именно это и питает огонь во время ритуала.
И именно это придает огню сил, раздувает его от крохотного язычка пламени до могучих всполохов, пожирающих одну строчку за другой в каждой твоьей тетради.
Именно это возвращается Сфере.
И в ее голосе ты слышишь свой собственный, циклично повторяющийся как мантра, как молитва, как заклинание, лишенный, однако, растущей силы по мере приближении кульминации, в ходе которой открывается все больше фрагментов одной тебе известной Истины. Твой собственный голос так дрожаще хрипит на средних и низких частотах, повествующий, в общем-то, о чем-то пространном, но в то же время о чем-то ушедшем, что больше никогда не вернется, да и не должно возвращаться, исполнив свою роль. И кажется, что именно твой голос и направляет этот огонь в нужном направлении, будто некий локомотив движется по железной дороге, откуда ему не свернуть (без вмешательства третьих сил, естественно).
Истина же, о которой известно лишь тебе, и даже не Сфере, хоть ты и представляешь ее с самого первого момента твоего физического существования, оказывается на самом деле невероятно простой и доступной для понимания в голове даже малолетнего ребенка. Истиной, понятной тебе, исписана каждая твоя тетрадь, каждый лист ее, сгорающий в ритуальном пламени без остатка.
Нет никакой Истины.
По крайней мере, ее нет в том понимании, которое присваивают Истине  несведущие люди, даже ты когда-то, всякий раз, пребывая в новые время и пространство, будто прошлое никогда не смогло научить тебя правильным выводам на сей счет.
Нет никакой Истины. И не было никогда. И не может быть в принципе.
Есть лишь Сфера и ее бесконечное мышление, основанное на постоянных расчетах, происходящих каждый миг ее существования.
Тебе было известно об этом всегда, в каждом твоем существовании.
Собственно говоря, Сфера скрыта в каждом твоем слове в твоих предложениях. Все указывает на нее, каждый миг твоего существования, кочуя вместе с тобой из жизни в жизнь. И даже смерть, после которой от тебя ничего не останется, рассказывает о Сфере в самом конце твоего длиннющего повествования, начавшегося уже несметное время назад.
Сфера заключена в каждом событии, указанном тобой письменно.
Не было ничего, что не касалось бы ее в твоих последующих жизнях, и ты можешь устно рассказать куда больше об этом, скрывая от возможных  слушателей секреты, предназначенные только лишь для бумажных тетрадных листов, в свою очередь предназначенных для самой Сферы.
Только ты и Сфера в каждой тетради.
Только ты и Сфера в твоей библиотеке автобиографий, привязанных каждая к отдельным времени и пространству.
Только ты и Сфера, и в понимании этого свидания, что ли, и заключен верх возможного твоего блаженства, при котором ты можешь насладиться его исключительностью, которой просто не может быть ни у кого другого на твоем месте.
Только ты и Сфера, и вот, что имело и может иметь вообще какое-то значение.
Понимание твоей исключительной и крепкой связи со Сферой, как этого нерушимого союза, при котором все, что окружало тебя когда-либо, слишком ярко представлялось тебе фальшивкой, неспособной вывести тебя хотя бы на что-то отдаленно напоминающее эмоции, было и остается для тебя единственным составляющим твоего сознания.
Так было всегда.
Так не могло не быть.
Сейчас, сидя в своем кресле с раскрытой тетрадью на коленях, тающей в огне прямо у тебя перед глазами, ты можешь сожалеть о том, что происходит с твоими воспоминаниями, перенесенными тобой на бумагу. Всего лишь только МОЖЕШЬ сожалеть. Все потому, что даже твое сожаление от безвозвратном расставании с каждой тетрадью, как сожаление от безвозвратного расставания с твоим прошлым, богатство которого бесценно и нет во всей Сфере того, что могло бы сравниться с ним, так же, по большому счету, не имеет смысла.
Сколько доказательств собрано тобой, подтверждающих это твое откровение сейчас.
Этих доказательств столько, что они как мощнейшие обезболивающие, при которых все неприятные и мучительные ощущения практически незаметны. Ни одному наркотику не свойственно вызвать столь освобождающий эффект во время прихода.
Если только сама смерть может оспорить подобную силу.
Нет ничего, что могло бы достать до самой глубины тебя, до самой глубины твоего сердца, до самой глубины твоего естества.
Все предусмотрено Сферой. ВСЁ. ПРЕДУСМОТРЕНО. СФЕРОЙ.
Это значит для тебя, что все известно тебе заранее.
О, не счесть всех тех раз, сколько тебе говорили об отсутствии у тебя сердца, или о твоей черствости, даже безжалостности. Не счесть всех тех раз, когда тебя обвиняли в излишнем хладнокровии и в той мертвой невозмутимости, под которую в твоих тетрадях складывались строчка за строчкой твоей же автобиографии, где явно чувствовалась полнейшая пустота в описании тех или иных событий с твоим участием, пусть и косвенным. Так было всегда, в каждом твоем существовании. Это было твоей главной отличительной особенностью.
И это было твоей гордостью.
Это было тем, что сопровождало тебя.
Это было тем, чего хотела от тебя Сфера, предоставившая тебе шанс. Подлинный шанс, из-за которого сама смерть утрачивает против тебя все свои силы.
Стоит ли твоя отличительная, единственная и неповторимая особенность благодарности?
Ты отлично знаешь ответ.
Даже благодарность ничтожна и максимально умалительна в сравнении с тем, что происходит сейчас под диктовку огня.
Все, все до последнего листа, до последней строчки должно вернуться обратно во владения Сферы.
Но тебе не стоит  переживать, хотя и без того тебе все равно.
Потому что Сфера всегда придумывает таких как ты. Не пытайся понять никаких мотивов.
Их нет.
Их никогда нет. И не будет. И не должно быть. Сейчас ты об этом знаешь, ага.

Wrota Sfer
1. Это нечто огромное.
Но это целый монумент, возведенный кем-то или же чем-то в честь чего-то еще более крупного, просто не укладывающегося в твоем воображении. И твое воображение с первого мгновенья  осознания существования этого чего-то еще более крупного способно в этот миг распознать удивительный голос, раздающийся откуда-то из самой плотности некоей критической точки в самой глубине окружающего тебя физического мироздания. И ты сразу понимаешь, откуда именно этот голос раздается, достигая тебя.
Где-то Там находится Великий его Источник, о котором тебе просто нельзя не знать. Пусть не все, но только то, что остается самым важным, что позволяет тебе слышать такую гипнотическую пульсацию, ритм всего лишь напоминающую, проходящую сквозь ВСЕ мыслимые тобой и нет границы от края до края самой Сферы. Глубокий в средних частотах звон, идеально копирующий колебания струны, подхваченный стихающим, но лишенным эффекта пространства эхом, пытающийся быть мелодией и меняющийся в нотах, тем не менее, доносит до тебя необходимую информацию, в которой хранятся самые нужные и важные образы этого нечто, в чью честь ты можешь воочию лицезреть открывшийся перед тобой во всех своих деталях и полноте монумент.
Кажется, сама Сфера застыла в этот миг навечно, обратившись в серое однотонное изваяние, указывая на то, что именно из этого серого материала она состоит на самом деле. Возможно, камень, возможно, нечто иное, но не теряющее своих связующих все нутро Сферы свойств.
Вся поверхность изваяния испещрена высеченными на ней углублениями и выпуклостями.
Это как некий глобус, повторяющий в точности рельефы тех мест, что зафиксированы на нем.
Ты даже можешь касаться их руками.
Больше того, ты можешь взять это изваяние в руки, уверенно сжимая его в своих пальцах без опасений раздавить его просто потому, что у тебя нет для этого достаточных сил. И в этот миг ты чувствуешь себя будто больше всей Сферы, оказавшейся вдруг такой мизерной, что она целиком помещается у тебя на ладонях.
Но именно сейчас в твоих руках Сфера представляет тебе свои истинные размеры, на фоне которых тебя практически нет.
Это изваяние у тебя на руках - взаправду карта.
Это действительно карта Сферы, высеченная с внутренней стороны.
Это карта Сферы в момент старта нового Цикла, при котором запечатлены все возможные элементы ее существования, исчезающие впоследствии, хоть постепенно, хоть молниеносно. Это допускаемые Сферой пространства, где ход событий предрешен с самого начала. Это время во всех его пониманиях, на самом деле несуществующее, но в тот же самый момент ведущее свой ход, обозначенное совершением событиями, имеющими в своем начале другие события, и продолжающимися следующими событиями.
Только ты можешь попытаться объяснить то, что высечено с внутренней стороны монумента у тебя перед глазами, каким-то простым языком, просто чувствуя и осязая его пальцами.
Но даже тебе необходимо приложить такие усилия, чтобы облечь эти ощущения в языковую форму.
В какой-то момент тебе может показаться, что то, что ты держишь в руках – не единственное в своем роде, передающее смысл другого не  единственного в своем роде.
В какой-то момент тебе может показаться, что то, что ты держишь в руках, откуда идет этот чистый приятный голос, этот звон, слишком напоминающий ритм, идеально копирующий колебание струны, имеет если не копии, передающие ту же самую информацию о самом начале нового Цикла, при котором запечатлены все возможные элементы, то однозначно сильно похожие по своему смыслу артефакты. Ведь именно артефакт, обладающий некоей силой, покоится в твоих пальцах.
Не может быть, чтобы он был настолько неповторимым, настолько уникально индивидуальным, заключив в себе такую тайну, от которой можно просто с ума сойти. Даже тебе. Так не бывает, чтобы такое величие, такая важность, смогла бы оказаться у кого-то в руках. Она СЛИШКОМ неповторима, чтобы оказаться в чьем-то владении.
И вот ты обнаруживаешь вдруг, что то, что покоилось у тебя на ладонях только что, возвышается над тобой, превратившись в огромных размеров стену. Ты все так же можешь коснуться ее пальцами, проводя ими по каждой впадинке, по каждой выпуклости. Только сейчас вот-вот, и прямо перед тобой возникнет вертикальная щель, обозначающая наличие твоего возможного проникновения внутрь. Не поверишь, но так действительно может произойти в подтверждение опровержения твоих возможных ожиданий не единственности артефакта, построенного в качестве указания на нечто еще более огромного в сравнении с тем, что вдруг оказывается прямо перед тобой.
И еще ты можешь двигаться вдоль всех этих рельефов в любом направлении, в то же время оставаясь напротив прямой вертикальной щели возможных ворот внутрь.
Одновременно с тем ты, обладая неоспоримым преимуществом над этим глобусом, можешь легко оказаться внутри него. Поверь, его силы достаточно, чтобы быстрее молнии затянуть тебя в его недра. И что может оказаться там, тебе, наверное, так же сейчас известно.
Однако ты никогда и ни с кем не поделишься этими знаниями, предпочитая пользоваться ими самостоятельно.
И не в том дело, ты хочешь получать выгоду от этих знаний персонально, чтобы тебе, как говорится, досталось все: все чувства, все эмоции, все впечатления, все воспоминания. Нет, то, что передает этот монумент, посвященный еще большему чему-то, что трудно назвать этот как-то иначе, чем просто Сфера, не подразумевает распределение между кем-то и кем-то, между несколькими участниками наблюдения его, касания его пальцами, или же удержания его в ладонях с последующим обнаружением возможного входа внутрь.
Тем не менее тебе не нужно тратить каких-то усилий, чтобы оказаться внутри этого изваяния.
Тебе не следует знать никаких заклинаний, чтобы велеть ему обнажить свое нутро перед тобой.
Ты знаешь, однако, что внутри монумент полый. Это же монумент – искусственное образование, пусть и обладающее секретами, недоступными ни для кого другого, кроме тебя.
И самый главный из них – его голос, исходящий из самых дальних глубин монумента. Войдя внутрь, ты не обнаружишь физической преграды за своей спиной, это совершенно точно. Ощущение такое, что твое появление здесь словно из воздуха, и там, где только что была стена, теперь лишь темная пустота.
И еще этот голос, все еще остающийся таким далеким, но пронзающий время пространство несмотря ни на расстояния, ни на условия.
Поверь, войдя внутрь монумента, ты однозначно приближаешься к нему, мчишься к нему навстречу.
Поверь, эта возможность движения навстречу Великому Источнику, звучащему у тебя в голове, на чей зов просто нельзя не ответить, доступна только благодаря рельефам, высеченным изнутри незримых и неощутимых сейчас стен.
Да и сами рельефы недоступны для тебя в эти мгновенья, надежно скрытые темной пустотой вокруг.
Как будто твои глаза плотно закрыты и ты просто стоишь на одном месте, не чувствуя под ногами твердой опоры, но тем не менее ты движешься, будто левитируешь, не зная никаких физических преград навстречу Великому Источнику этого очаровательного звона, неустанно звучащего в твоем сознании.
Вряд ли оно сейчас способно представить тебе хоть какие-то визуальные образы, заставить работать твое воображение.
Но ты знаешь, с чем ты можешь сравнить этот голос.
Он происходит всего лишь в одной точке, никуда не смещаясь и не занимая всю звуковую панораму, он надежно остается на своем месте так, как будто так и должно быть по задумке кого-то или чего-то. Этот голос однозначно принадлежит внутреннему пространству, спрятанному внутри изваяния, этот голос будто остался здесь при возведении его, сохраненный в своем первозданном виде.
Этот голос родился откуда-то из Небытия, обозначив точное начало нового Цикла, откуда Сфера вновь появилась после своего прошлого сжатия.
Этот голос будто и есть Сфера.
Этот голос будто и есть ее подлинное звучание – своевольное, хладнокровное и восторженное, подобное безжалостной прямой линии, прошедшей сквозь пространство от края до края, как прочный стержень скрепившей пространство под стенами изваяния изнутри.
Этот голос таким и останется, не исказившись под воздействием каких-либо звуковых эффектов вроде объемности звучания или усиления и ослабления насыщающих его частот. Он не должен искажаться, и в том и заключен его смысл в угоду тебе.
И кажется, что ты уже на месте, что касаешься Великого Источника руками или вообще проникаешь в него, становясь его частью.
И в том и заключено все твое намерение оказаться внутри застывшего мгновенья нового рождения Сферы.
И в том заключается стремление тех, кто (или что) увековечил этот миг, важный для всех и каждого.
Как будто они знали о твоем существовании, как и о том, что однажды ты окажешься здесь, или же нарочно привели тебя сюда именно с этой целью.
Как будто твое подлинное естество обрело существование за пределами Сферы, однако тебе всегда было известно обо всех ее секретах, и именно благодаря тебе кто-то (или что-то) получил шанс навечно записать их в виде углублений и выпуклостей на внутренней поверхности физических ее границ, ведь снаружи лишь твое место.
Голос этот, ни на мгновенье не изменяющийся, происходящий из самых глубин Великого Источника, подобен некоему открытому окну, через которое у тебя остается возможность выйти, прорехой, намеренно оставленной творцами изваяния специально для тебя.
А быть может, что само оно и есть эта прореха.
Вопрос лишь в том, сколько подобных прорех еще может быть?

2. Это и способ проникновения через густой вибрирующий туман, за самую настоящую материю звука, под которой прячется нечто действительно грандиозное и недостижимое никем/ничем, нигде и никогда.
И здесь как раз все просто и понятно.
Медленно и важно сгущается вокруг тебя плотная серая завеса, скрывая тебя от всего, что казалось тебе прежде важным и полным смысла.
Меркнет привычное тебе солнце, и теперь только густой плотный туман служит тебе источником серого света. Так и ждешь появления из глубин его странных существ, о которых тебе, возможно, известно. Известно настолько, что ты можешь обратиться к своей памяти, которая никуда не делась с намерением забрать с собой все твое самосознание и мировосприятие.
Тебе даже не нужно закрывать глаза, чтобы вызвать из памяти этих странных существ, хотя ты так и стремишься сделать, будто утратив контроль над собственным телом.
Сам туман принуждает тебя закрыть глаза.
Ведь именно так можно пройти сквозь его густую пелену.
И только так можно испытать всю ее вибрацию, внушающую тебе невероятную хрупкость этой недоступной для осязания на ощупь субстанции, кажущейся тебе каким-то живым существом, способным растаять без остатка от одного лишь твоего взгляда.
Звучит густой серый туман вокруг тебя. Однако ты можешь слышать его где-то далеко впереди, прямо как ту звенящую, зовущую тебя струну, лишенную каких-либо эффектов объемности (только эхо без каких-либо намеков на пространство). Точно так же, подобно точке где-то прямо перед тобой, отделенной от тебя немыслимыми расстояниями, издает густая серая мгла фонящий, и легкий дрожащий звук.
И со всей ясностью своего сознания и слуха ты различаешь иные звуки, прячущиеся в ее глубинах, при этом позволяющие быть услышанными тобой, и прибывающие откуда-то с той стороны этой плотной завесы.
Но хоть это совсем разные звуки, хоть являются они совсем мимолетными (впрочем, ты все равно можешь успеть насладиться всеми ощущениями, которые они с собой приносят специально тебе), хоть кажутся они слишком сложными для воспроизведения, все это вполне естественные звуки, не могущие быть образованными даже самой умной и сложнейшей машиной с функциями искусственного интеллекта.
Звуки практически не повторяются, тем не менее, кажущиеся похожими друг на друга.
Но ты просто диву даешься этому какому-то бесконечному разнообразию всех этих шумов и колебаний, свидетелем которых становишься. Тем более, что все вместе это подобно невероятному повествованию, требующему от тебя слухового восприятия.
Однозначно по ту сторону густой серой мглы происходит нечто невероятно захватывающее все твое сознание и воображение, явно раздувающее твой интерес.
Но в то же самое время ты опасаешься своего присутствия на месте происходящих по ту сторону тумана событий, которые вместе с твоим появлением в качестве хотя бы простого наблюдателя со стороны, просто навсегда канут в небытие, оставив тебя ни с чем, только лишь с собственным воображением. Вот где будет полное разочарование, вот где произойдет сокрушительное, поистине вселенских масштабов фиаско.
Куда бы тебе не хотелось повернуть голову и обратить свой взгляд, голос серой мглы всегда будет только напротив твоего внимания, всегда будет звучать откуда-то издалека, достигая тебя в моно звучании. И даже все эти чудесные, неповторимо индивидуальные, но одновременно с тем похожие друг на друга вставки и вкрапления в этот голос, так же сосредоточены где-то по центру, занимая своим места по панораме только лишь в твоем сознании, будто повинующемся некоему негласному требованию расставлять их там, где надо для удовлетворения твоего стремления к звуковой объемности.
Ведь только таким образом ты наверняка можешь пройти сквозь эту чудесную и в то же время опасную мглу.
Ты не забывай о том, что находится позади тебя, прежде чем этот туман будто поглотил тебя, отсекая от того, что никогда не воспринималось тобой естественностью и подходящим тебе порядком вещей.
И ты не забываешь, намеренно устремляя свой взгляд лишь в одну точку и всецело отдаваясь ее власти, с которой плотная серая мгла накатывает на тебя, предлагая неясные пространство и форму по ту ее сторону.
И кажется, что ты устремляешься куда-то вперед, но назад во времени, стараясь уловить особенность каждого нового звука, раздающегося у тебя в голове. Складывается вполне оправданное впечатление, что тобой уже начат путь обратно по протоптанной (тобой ли или нет) дороге, и сгустившийся вокруг густой туман – и есть твой проводник на пути назад.
И только он имеет единственное значение.
Густая серая мгла, имеющая осмысленное логическое звучание, которое повествует тебе о чем-то важном – такая же прореха, что и окно, выводящее тебя из темной бездны внутри огромного изваяния. И не просто такая же прореха, но имеющая с ней родство, как часть единого целого, открывшаяся тебе в определенный момент времени. Как будто этап твоего перемещения по карте Сферы, нанесенной изнутри нее кем-то или чем-то специально для тебя.
И все, что тебе стоит сделать, чтобы начать делать выводы и предаться неким событиям – перейти сквозь эту темную бездну, которая в какой-то момент обернулась густой серой мглой.
Если же ты попытаешься вытянуть перед собой руки, то наверняка почувствуешь, как невероятная сила наверняка схватит тебя, намереваясь затащить в самую глубину этого тумана, где тебе, казалось бы, самое место с учетом тех звуковых дополнений, каждое из которых – фрагмент важных событий, к которым так и хочется прикоснуться.
И в том все и дело, что тебе не нужно ничего делать, даже думать о том, чтобы сделать хотя бы еле заметное глазу движение с намерением коснуться этой невероятной и чудесной силы.
И тогда ты просто наслаждаешься тем, что происходит перед тобой, где-то в самой глубине своего сознания раздвигая звуковую точку, находящуюся у тебя перед глазами до полного ее окружения тебя, как бы разделив ее напополам и вступив в самое ее нутро, а потом вернув ее в исходное состояние.
Кажется, тебе уже понятно, что происходит в этот миг по ту сторону густой серой мглы. И пусть ты можешь ошибаться, хотя твоя правота непоколебима и будто представляет тебе происходящее на самом деле. Тем не менее, события вполне логичны и наполнены самыми глубокими впечатлениями, от которых захватывает дух.
И ради этих моментов стоит оставаться на одном месте посреди густой серой мглы.
И каждый звук внутри нее, достигающий тебя со всей четкостью, проходящий тебя насквозь, распространяющийся по всему твоему физическому естеству, проникающий в каждый уголок твоего сознания, будто дополняет тебя, можно сказать, изменяет тебя, приводя тебя в твою истинную форму, однажды утраченную, и ты даже не можешь сказать, когда именно это произошло.
Все так.
Густая серая пелена исполняет для тебя нечто вроде защитной оболочки, под которой формируется, хотя правильнее было бы сказать – восстанавливается твоя природная сущность.
Только так можно пройти через эту прореху.
Только так можно пройти сквозь туман, который непременно преклонится перед тобой, расступится, представив тебя тому, что однозначно находится с той его стороны.
Только так можно родиться подобно Сфере, возрождающейся снова и снова, начиная новый жизненный Цикл.
Именно это и происходит сейчас, пока густая серая мгла звучит, призывая тебя к ответу на ее фоновое звучание, в котором таится богатейшая фонотека.
Но что самое важное – это твое некое нежелание завершения всей этой процедуры твоего восстановления из-за того самого богатства звуков и шумов, пронзающих твое существо и оставляющих после себя жизненную силу для твоего завершения. Хочешь ты, чтобы было их все больше и больше, как будто не можешь удовлетвориться уже существующему их количеству. Как будто ты понимаешь, что их может вообще не хватить и призываешь туман к некоей генерации все новых неповторимых и похожих друг на друга элементов твоего возрождения.
Кем или чем тебе необходимо стать в конечном итоге, когда все стихнет и угаснет, оставив тебя наедине перед окружающей тебя действительностью? Знаешь, это очень хороший вопрос.
Это очень хороший вопрос по той причине, что ответ тебе известен практически точно. И будущее неизбежное твое возрождение ожидаемо тобой.
По ту сторону густой серой мглы значит по ту сторону Сферы.
Всего одна мелкая точка.
Настолько мелкая, практически ничтожная, да и того мельче.
Практически невидимая, но доступная для тебя. И осознание самого факта ее наличия позволяет тебе достичь ее.
Вот что это такое – Wrota Sfer.
Но это, повторюсь, всего лишь еще одна часть, о которой можно только догадываться, будучи оставаясь где-нибудь на отдалении и не догадываясь о наличии столь важных артефактов, которыми оказывается одно лишь только это словосочетание.
Оно так же подобно некоей мантре, некоему заклинанию, которое само собой рождается в твоем сознании, едва лишь услышанное тобой где-то и когда-то, но этого момента достаточно, чтобы полностью подчинить тебя своей воле, против чего ты, конечно, не возражаешь. Потому что знаешь о том, насколько это словосочетание сильно.
И ожидаемо тобой всякий раз.
Теперь сделай глубокий вдох и не спеши выдыхать.
Глотни серой густой пелены, глотни этого удивительного фонящего тумана как можно больше, как можно глубже, глотни вместе со всем его содержимым, которое по кусочкам достигает тебя, проходя тебя насквозь, рисуя в твоем воображении нечто захватывающее и какое-то родное и какое-то свое.

3. Это и есть воплощение самой Жизни, продолжаемой Сферой.
И каждый следующий фрагмент ее, даже сам общий ее фон, свидетелем которого ты являешься, стоит тебе только закрыть глаза, неповторимый и в то же время похожий на предыдущий, полон жизнью.
Все, что тебя окружает в твоем обычном состоянии бодрствования, в твоем физическом пребывании в определенной точке с четкими границами и ярко выраженной формой, наделено Жизнью, предусмотренной Сферой. Все вполне естественно и осмысленно. Оттого все обладает неповторимостью своего существования, которое тебе только предстоит осознать, и через которое тебе только предстоит в очередной раз пройти. Тебе, впрочем, не привыкать. Разница лишь в особенностях звучания тех или иных звуках, характерных для одной конкретной точки бытия, благодаря которым о ней можно узнать практически все.
Общая синхронность их колебаний, несмотря на разную частоту каждого из этих звуков, придает особый и неповторимый шарм того или иного мироздания.
И этот шарм действительно завораживает своей природной естественностью. И только самый подлинный ценитель чистого первозданного звучания, такой как ты, которому даже важен не столько чуткий слух, сколько сила эмоций, чувств, воображения, самая настоящая проницательность, может по достоинству и без прикрас оценить всю полноту жизни в каждом из колебаний, в каждой из частот того или иного элемента, находящегося в постоянной вибрации.
Ведь даже покой есть движение.
И даже сейчас, пребывая в состоянии покоя, подчиняясь требованию Сферы недопущения никаких движений во имя достижения тобой же самых ее глубин, самых дальних ее границ, и даже выхода из нее через одну-единственную прореху микроскопических размеров, которую не смог бы обнаружить ни один доступный тебе микроскоп, ты находишься в этом невероятном для тебя же движении. Общее звучание синхронизированных друг с другом разных по природе своей, но однородных по своей сути элементов мироздания движет тебя вперед, но в обратную сторону, куда тебе правильнее всего направиться.
И направление твоего движения - к началу нового Цикла.
И с каждым мгновеньем каждый новый индивидуальный элемент, проходящий сквозь тебя, становится все более одушевленнее, все более одухотвореннее, все более как-то живее.
Как будто это только твое, только личное. Настолько, что ты чувствуешь себя в каждом из этих звуков.
Как будто они собирают тебя по кусочкам, частица за частицей, каждая из которых – твои чувства, твои эмоции, твои противоречия, твои мысли.
Или же не только твои.
И оттого ты можешь испытывать даже боль, отличающуюся от прочих неприятных ощущений (которых, впрочем, нет) особым наслаждением, удовольствием до уровня мазохизма. Как будто это вынужденное  предвкушение перед грядущей эйфорией, о которой ты можешь лишь либо вспоминать, либо фантазировать.
Ведь в целом мироздании нет для тебя ничего более насыщенного искренностью и неповторимостью впечатлений, которыми не может обладать искусственное звучание.
Нет, тебе конечно знакома вся возможная звуковая электронная палитра, воспроизводимая бездушной машиной. Хотя, конечно, у всего есть эта удивительная энергия, незримая физически, но ощутимая всем твоим естеством.
Признайся, не раз тебе бы хотелось стать таким механизмом.
Кажется, сейчас, под давлением пронзающих тебя звуков, тебе удается достичь этого, настолько ты чувствуешь свою живость. Да, это очень сложно понять, дать объяснение этому парадоксу, но именно это и происходит с тобой, именно это позволяет тебе почувствовать Wrota Sfer.
Жизнь и живая материя в обличье машины.
Невероятное хладнокровие от переполняемых тебя чувств и эмоций.
Кажется, в этот миг ты можешь АБСОЛЮТНО ВСЕ. Да, абсолютно все доступно тебе под воздействием той Жизни, что разбросана по фрагментам, возвращаемым тебе один за другим в этом удивительном и чудесном состоянии покоя в движении, предоставляемом тебе Сферой.
Именно сейчас перед тобой открыта вся полнота свободы.
Именно сейчас тебе доступно для более-менее подходящего объяснения понимание ее так, как тебе хотелось бы рассказать об этом, путем бездушности и хладнокровия.
Кажется, состояние мертвого холодного механизма, обладающего, однако, возможностью мыслить, чувствовать, наслаждаться, не зависящего при этом даже от собственного физического обличья, которое требует обязательной диагностики, обслуживания, проверки на наличие ошибок, питания, обновления, подходит тебе в эти мгновенья, насыщенные фрагментами твоей индивидуальности, что складываются постепенно в единое целое, как нельзя кстати.
Это как «а не пошли бы вы все к такой-то матери», отчего внутри неожиданно рождается даже некоторая злость, даже ненависть ко всему, что может в этот миг тебя окружать.
Независимость от самой Жизни, сформированная Жизнью.
Независимость от самой Сферы внутри Сферы.
Хладнокровие и ненависть как ощущение возвращающейся свободы, о которой прежде были либо воспоминания, либо фантазии.
Своего рода, оружие, невиданное доселе никем, нигде и никогда.
Можешь даже сжать кулаки и стиснуть зубы, и тогда вся полнота жизни рождается у тебя прямо в легких. И ты не спешишь избавиться от нее, стараясь выдыхать медленно, буквально по капле.
Где еще ты встретишь такую терапию Жизнью?
Хладнокровная бездушная машина, кажется, захватывает в этот миг твою плоть, подходящую под твое возбужденное до состояния неподвижности в движении сознание, становясь для него идеальным сосудом, но, и это главное, не клеткой, из которой тебе всегда хотелось вырваться раз и навсегда, и только Wrota Sfer – долгожданный для того шанс.
Ты можешь, однако, почувствовать, как проходят эти звуки сквозь тебя по спирали. Ты можешь почувствовать, как раскручивается она внутри твоего естества. Нет, не физически в теле, но в твоей голове, увлекая все твое существо за собой.
Ты можешь, однако, испытать некий восторг от того, что каждый из этих звучащих элементов, пусть и отличающихся друг от друга (но в то же время так на друг друга похожих), всегда стремится к тебе именно по спирали, никак по-другому.
Звучит так, словно машина вдруг смогла почувствовать и понять насколько важно это движение, заданное Сферой.
Все внутри Сферы движется лишь по спирали.
Все внутри Сферы развивается только лишь поступательно-вращательным движением, будто пробуриваясь сквозь бездну Небытия и пустоты.
Благодаря этому движению ты можешь слышать ее дыхание, ее пульс, зародившийся еще до момента ее очередного возрождения.
Потому что тебе известно и другой принцип движения и развития Жизни, отличающийся в корне от того, что ты испытываешь сейчас.
И в то время, когда спираль развивается в тебе, увлекая тебя все  глубже и глубже, прямая линия надежно скрепляет твое сознание, не позволяя ему утратиться и покинуть твое холодное бездушное тело, скрепленное точно такими же прямыми и невероятно мощными линиями, от которых ты пребываешь в невероятном восторге, вдыхая естество Жизни и свободы полной грудью.
Спираль внутри тебя позволяет тебя чувствовать твои прямые линии, вот что происходит с тобой на самом деле.
И не может быть в этот момент как-то иначе.
И все, что сейчас намешано в тебе, вместе с тем и есть та одушевленность, которой тебе так не хватало прежде. Будто без этой части те пустоты внутри твоего существа при каждом прикосновении к ним кричали, доставляя тебе страдания, которые порождали твою злобу, даже ненависть.
И будто сейчас ты внутри Великого Источника, путь к которому преодолен вот так внезапно, что ты не можешь вспомнить всех подробностей своего перемещения к нему. Но оказавшись сейчас там, где тебе НУЖНО сейчас оказаться, ты можешь, наконец, заполнить пустые пространства в тебе для того, чтобы ощутить свое собственное завершение.
И с закрытыми глазами ты будто вновь опускаешь веки так, как если бы они принадлежали уже не телу, но сознанию.
И только тогда ты можешь почувствовать это движение тебя по спирали таким, каким оно есть на самом деле – плавным и каким-то тягучим. И кажется, что сейчас твое тело и сознание растягивается в какую-то бесконечную спиралевидную цепочку. И так и должно происходить в самом конце этого момента, где ты, кажется, находишься внутри Великого Источника.
И поверь, совсем неважно сейчас, Великого Источника чего.
Самое важное заключено сейчас только в тебе.
Ты вдруг понимаешь, что именно ты хранишь внутри целую Сферу, вновь рождающуюся после завершения прежнего Цикла.
Движение по спирали, которое ты чувствуешь слишком ясно и со всем осознанием его, это движение самой Сферы, хотя, скорее всего, это не так, но какая в этот момент тебе сейчас разница? Ведь на самом деле движение Сферы намного сложнее, да, НАМНОГО сложнее, и надо обладать таким складом ума, чтобы он полностью был сосредоточен на этом все время своего существования, чтобы увидеть этот хитрейший и замысловатый путь.
Движение по спирали, движение Жизни, ты можешь наблюдать и внутри Сферы сейчас, будто обнажившей перед тобой все свое нутро. И тогда это похоже на целую мастерскую, где ни на миг не прекращаются важные процессы.
Лишь закрыв глаза, в целых два слоя, ты можешь не только увидеть все это, но и понять. Понять со всей твоей логикой, которой нет в реальности, хотя в реальности есть все признаки этой Жизни, которую ты принимаешь по кусочкам.
Понять и насладиться.

4. Это сон, долгожданный и самый глубокий, какой только ты можешь себе представить. Именно ты.
И ты плавно и очень бережно погружаешься в это чудесное состояние. Практически незаметно ты как будто выпадаешь из своего тела, из своего привычного сознания, повинуясь звучанию, захватившему все твое естество. Ты еще можешь свободно насладиться каждым мгновеньем его, каждым звуком, каждой частицей общего звукового фона, наполненного индивидуальными и похожими друг на друга элементами.
Под мягким и самым полным влиянием Wrota Sfer на твое сознание ты всего лишь на миг закрываешь глаза. Поверь, самый лучший способ познать и насладиться всеми тайнами и откровениями внутри этой неповторимой силы, перед которой ничто не может устоять, это просто лечь и позволить всему твоему телу замереть недвижимо. Твои глаза закрываются сами собой, всего секунда (или даже меньше) проходит с самого начала этих преобразований, увлекающих тебя в самую глубину их, открывающих перед тобой твое собственное существо со всеми твоими тайнами, о которых тебе, поверь, не было известно прежде. Быть может, твое тело, твое сознание уже готово к этому расслаблению, даже ждет его, зная, что именно нужно сделать для того, чтобы отправиться на самую глубину и даже еще глубже, за пределы отсутствия времени и формы в самый последний миг перед новым жизненным Циклом.
Проходит всего ничего с того момента, как твои веки надежно опущены. Так, что просто нет сил разлепить их.
Ты еще можешь услышать нечто подлинное, что доносится откуда-то со стороны, пытаясь втиснуться в эти метаморфозы, уже начавшиеся в твоей постепенно освобождающейся от твоего же присутствия голове. Звуки природного естества или что-то искусственное, такое, как, например, тиканье настенных часов, колебания маятника. Огромного маятника, созданного, кажется, фантастически могучей силой, которая прямо сейчас овладевает тобой мгновенье за мгновеньем.
И он обязателен.
Это тоже часть невероятных преобразований для тебя, часть невероятных преобразований в твоей голове. Кажется, это такой же результат твоей деятельности, что и сон, неумолимо сливающийся с прежней физической реальностью.
Wrota Sfer степенно и плавно вливается внутрь тебя, заполняя собой все пространство твоего существа, как физического, так и возвышенного, недостижимого для твоего тела. Можно сказать, что сейчас твое тело и дух бережно и аккуратно сливаются воедино, становясь однородным веществом, тем же, из которого Сферой создано АБСОЛЮТНО ВСЕ.
Можно так сказать, что сейчас Сфера вливается в тебя, обретшая нехарактерную прежде для нее форму.
Мыслящую форму.
Ты видишь Свет.
Ты видишь нутро Сферы так, как если бы он был твоей собственной сущностью, наблюдаемой тобой каждое мгновенье твоей жизни.
Черт возьми, Светом наполняется ВСЕ. Такое ощущение, что ты можешь и видеть, и даже слышать (не говоря уже о том, чтобы чувствовать) Свет внутри того же самого Света. Будто некая однородная субстанция остается внутри идентичной ей однородной субстанции.
Ты видишь, как внутренний Свет играет с тобой.
Хотя на самом деле это его язык общения, вполне тобой понимаемый. Ведь иначе тебе нет никакого шанса войти в этот чудесный сон при всей необыкновенной силе Wrota Sfer. Ты просто уснешь на какое-то короткое время, за которое из твоего существования непременно выпадет существенная часть ее. Ты просто пропустишь немаловажную часть Wrota Sfer, откроешь глаза и вернешься в прежнее бодрствование, голос Wrota Sfer будет продолжаться, но исчезнет связь между прошлым ее и настоящим.
Ты предаешься этой игре Света, достигшего твоего расслабленного сознания, твоего расслабленного тела.
Ты устремляешься ему навстречу.
И Свет устремляется навстречу тебе.
Он кружит вокруг тебя, он кружит тебя, он кружит все внутри твоего осознания твоего присутствия рядом.
Свет разливается целыми каскадами.
Свет взрывается самыми настоящими фонтанами брызг.
Свет растягивается и сжимается до бесконечно малых расстояний, растягивая и сжимая тебя вместе с ним.
Свет ликует и торжествует.
Свет злится и приходит в ярость.
Свет нейтрален и в то же время напрямую зависит от тебя.
Свет возвращает тебя в особое состояние неги и абсолютного удовлетворения до полного разрушения и опустошения, которое сияло где-то на самом горизонте основных событий когда-то.
Свет умиляет.
Свет слишком величественен, свет слишком полон смысла, чтобы забыть его, обратить его в иллюзию в момент пробуждения.
Свет подобен смертельной ловушке, из которой невозможно выбраться. Но в том все и дело, что эта ловушка желаема тобой. И именно в нее тебе и хотелось попасть с того момента, как тебе посчастливилось поддаться силе Wrota Sfer и просто закрыть глаза на миг, вдыхая и глотая со всей твоей жадностью.
Оживает внутри глубокого чистого сияния былое.
Невероятно удивительное, фантастическое, кажущееся тебя невозможным, само собой мягко вползает оно в твое сознание, в твое воображение, которым ты просто не можешь воспользоваться для сформирования тех образов, что прячутся в глубинах Света, там же, где и ты. Всего-то стоит протянуть руку, чтобы схватить любой из них, но обнаружить только что-то другое.
Свет рассеивает.
Свет представляет тебе новое Нечто, которое ты можешь с уверенностью чувствовать в качестве твоего собственного.
И вот уже эти индивидуально неповторимые звуки приобретают специфические отличия со знакомыми тебе естественными звуками.
Свет переливается подобно какому-то звуковому спектру, переходя из визуальной силы в звук.
Свет мерцает, войдя с тобой в некий резонанс, подстроившись под твою собственную частоту.
Да, ты однозначно помнишь.
И Свет сохранил для тебя то, что всегда было твоим. Сфера сохраняет для тебя то, что никогда тебя не оставит. Или же именно благодаря этому Сфера может проходить один жизненный Цикл за другим, не утрачивая своей собственной первозданности.
Свет передает тебе независимость.
Свет освобождает тебя.
Свет очищает твое сознание от всего лишнего, чего не должно быть сейчас, что могло бы прервать его (и твое подлинное существо) хоть на долю мгновенья.
Свет – подлинная твоя реальность.
Свет – подлинное Бытие, представленное тебе Сферой.
Свет так и рвется из каждой частицы тебя.
И этот невероятный сон настолько крепок, насколько твое тело и сознание готовы к его восприятию.
И кажется, что не должно быть так, чтобы было как-то по-другому хоть на ничтожную малость. И кажется, что ты специально отдаешься Wrota Sfer так, чтобы оставить для себя этакую лазейку для невозврата из-под этой силы, овладевшей тобой и заставившей тебя просто закрыть глаза.
И это вполне объяснимо и даже оправдано.
И кажется, что эта сила Света, стопроцентно доминирующая в  твоем сне, вот-вот вырвется в реальный мир. И в этом не будет ничего удивительного, что можно будет назвать каким-то феноменом. В конце концов, удивление тебе не присуще.
Потому что сон намного насыщеннее для тебя в сравнении с реальным миром. Потому что нутро Сферы, воспроизведенное Светом, сгенерированным Wrota Sfer, практически не идет ни в какое сравнение по наполненности Жизнью с отдельной ее частью. Потому что Свет, играющий с тобой, обладающий невероятными чудесными свойствами и возможностями, обращающийся к тебе на понятном тебе языке, намного более понятен и воспринимаем тобой как должное, чем бытие, временность которого Wrota Sfer описывает практически идеально и досконально, хотя ничего нового ты, впрочем, и не ожидаешь.
Ничто не усыпит тебя сейчас лучше, чем Wrota Sfer, где Светом Сферы заполнено все.
Это нечто новое.
Это нечто былое, представленное тебе на каком-то ином уровне, с той стороны, которая еще не изучена тобой, и у тебя даже не возникало не то что сомнений, но даже самой мысли о том, что так вообще может быть.
В какой-то степени, ты можешь даже начать сомневаться в своей подлинной принадлежности тому, что находится вне пределов Света.
И в том и заключается твое стремление как можно скорее расслабить тело и дух, чтобы насладиться своими сомнениями, чтобы просто вообще ни о чем не думать, а только предаться тому, что хранимо Светом Сферы для тебя.
Не хочется просыпаться?
Это вполне нормально.
Это даже чересчур нормально.
Это слишком нормально, чтобы вообще говорить о каких-то нормах.
Но не о нормах сейчас речь.
Сфера и есть нормы.

5. Сфера – это целые скопления бесконечностей, времени и пространств.
Чтобы понять и почувствовать это, чтобы хотя бы попытаться представить это всем своим естеством, недостаточно только Wrota Sfer.
Но легче всего сравнить это с космосом.
Легче всего представить скопления звезд и целых галактик, скопления целых звездных и галактических систем, сверхскопления вообще каких-либо космических объектов, всех как один движущихся по спиралям.
По крайней мере, Сфере внутри тебя так будет удобнее.
Это кульминация.
Все достигает в этот миг своей критической точки.
Все насыщается в этот миг максимумом частот и колебаний, включая все то, что наполняет тебя сейчас.
Даже твой кажущийся беспробудным сон, из которого нет ни желания, ни возможных возможностей выйти, покинуть Свет из-за вполне оправданных опасений не увидеть и не испытать его вновь, набирает полноту яркости и каких-то событий, которые просто есть в твоей памяти, недоступные для визуального воплощения, но от которых все внутри тебя ликует в восхищении.
Даже привычная реальность физического бытия вокруг, представленная безграничностью сферического космического пространства, предоставленного для движения по спирали, наполняется мощнейшим наполнением тех пустот, которые больше не годятся быть вне Жизни. И тогда пронзает все твое существо выжидающий фон, как отголосок того звона из далекого-предалекого Великого Источника, теперь уже непрерывного в своем звучании.
Тогда все будто разделяется. Тогда не остается никаких промежуточных точек между ярко выраженными направлениями.
И это изумительно так, будто держишь ты в руках подлинный смысл всего сущего. Вот он, физическое воплощение его в твердом сером изваянии в виде застывшей в своем новом рождении Сферы с высеченными углублениями и выпуклостями изнутри.

Sigqan
1. Это путь. Точка, имеющая смысл расстояния от края до края, где нет иных точек, которые могли бы разделить путь на части.
Начинается путь на самом краю окутанных непроглядным серым туманом древесных стволов за твоей спиной. Они не имеют веток. Они вообще похожи на тонкие пики, широкие у основания, постепенно сужающиеся где-то наверху, куда нельзя пробиться твоему взгляду. Они подобны нескольким слоям какого-то частокола, ограждающего тебя от того, что находится внутри того места, скрывающегося в самой глубине их.
И в то же время ты знаешь, что они не позволят тебе вернуться обратно в то место, указывая тебе путь только вперед.
А прямо перед тобой прямая.
Строгая прямая, проложенная/протоптанная/прокатанная кем-то еще до тебя. Но тебя этот совсем не удивляет. Ты прекрасно знаешь, что прямая не исчезает в глубинах голых и таких же прямых древесных стволов, не заканчивается там, но проходит насквозь, исчезая где-то далеко в  бесконечности.
Бесчисленные капли дождя бесшумно падают все из той же серой мглы у тебя над головой, и вместо их успокаивающего шелеста ты слышишь нечто иное, разливающееся повсюду.
То некие глухие низкочастотные щелчки, подобные вспышкам возможных периодических молний где-то в глубинах густого тумана у тебя над головой и вокруг. Ты будешь слышать их на всем протяжении по прямой, по которой направишься прямо сейчас. Щелчки будто приятно копошатся у тебя в голове, принуждая тебя сделать первый шаг, за ним – еще один, и еще.
Самое главное – тронуться с места.
Самое главное – решиться двинуться прочь от того места, где на интуитивном уровне тебе было по себе.
Перед тобой прямая, совершенно четкая, совершенно предсказуемая, омываемая постоянными каплями дождя. Некие слезы, будто омывающие каждый твой шаг, оплакивающие весь твой поход до самого последнего твоего движения. И все дело в твоем стремлении сойти с прямой в сторону, проложить свой путь, куда более извилистый, куда более непредсказуемый, какой-нибудь по спирали, например. Представляется он тебе намного короче, где в конце не ожидаемое завершение, но что-то иное.
Даже твои собственные ноги так и стремятся увести тебя с этой унылой предсказуемой полосы.
Но в том все и дело, что по обеим сторонам ее неизвестность. Столь же серая густая мгла, скрывающая от тебя поверхность, которой может оказаться если не жестокая безжалостная трясина, то черная бездна.
Тем не менее, ты уже сейчас может пройти все свое предсказуемое  грядущее до самого окончания, столь же устрашающее, которое совершенно тебе не подходит.
Не в меньшей степени из обычного страха.
Густой туман повсюду и ясная прямая, к которой ты не имеешь никакого отношения.
И еще твои ноги, желающие сойти в сторону, будто не принадлежащие твоему телу, не подчиняющиеся твоему рассудку.
И что самое важное – не должно быть никаких пауз. Не должно быть никаких остановок, никаких передышек, только новые шаги. И только новые шаги подавляют все твои опасения, всю твою неуверенность, все ростки твоего страха пройти по четкой прямой до конца.
Ты слышишь все новые фрагменты, каким-то странным непонятным образом пропущенные тобой в самом начале их звучания, как будто они были с тобой с самых первых секунд твоего похода, но твое сознание было отвлечено чем-то сторонним, например, теми самыми щелчками, подобными периодическим вспышкам молний, которые неустанно не дают тебе сосредоточиться на четкой прямой. Быть может, это по их воле твои ноги так не хотят подчиняться всему остальному твоему телу. Потому что эти щелчки  действительно вызывают внутри тебя особые чувства, как будто какие-то неестественные и не принадлежащие непроглядному туману, но проводимые им из того места за твоей спиной, куда тебе теперь не попасть. Оттого ты слышишь их со всех сторон.
Их и их отголоски.
Все потому, что ты чувствуешь их внутри себя.
Все потому, что ты чувствуешь густой туман внутри себя. Ты чувствуешь весь его трепет.
То, что внутри него, то, чем он, по своей сути, является, не может быть объяснено с точки зрения предсказуемой и вполне понятной от начала и до конца прямой. Именно это губительно для него. Именно это губительно для тебя.
То, что можно разложить по полочкам, то, что можно совершенно точно описать и просчитать на строгой прямой, совершенно открыто, совершенно как на ладони, а значит, доступно.
Нужно ли это тебе?
Наверное, ответ был известен тебе всегда.
И с самого первого своего шага прямая вызывает у тебя чувство отторжения, свободная от серого тумана и пронизывающая его насквозь целиком.
Не для того Сфера подарила тебе жизнь.
Не для того Сфера рассчитала тебя, придумав и создав все условия для твоего появления на свет.
Только не для прямой.
И на самом деле ты видишь иное направление своего движения, спрятанное прямо у тебя перед носом на открытой поверхности прямой, кажется, неподвластное визуальному восприятию кого-либо другого на твоем месте. Это как наложение одного элемента реальности на другой. Это маскировка, о которой неизвестно никому кроме тебя. И даже тебе с трудом удается различить ее.
С трудом.
Но удается.
И тогда тебе стоит передать власть своим собственным ногам, которые разумно уводят тебя в сторону в момент появления на прямой каких-то препятствий, так и норовящих возникнуть у тебя при каждом новом твоем шаге.
И преграды эти вполне естественны, и ты не столько знаешь о них, не столько предугадываешь, сколько про себя хочешь, наконец, столкнуться с каким-либо из них лицом к лицу. Почти все они – неизбежность, требующая от тебя скорейшего соприкосновения с ними, если не с каждой, то с немалой частью их точно.
Тем не менее, они не должны иметь к тебе отношения.
Они ничем не связаны с тобой.
Цель этих преград неизменна – вернуть тебя на прямую, направить тебя по прямой, заставить тебя полагаться на уже кем-то прописанный порядок вещей, сузить твое восприятие до четкой точки, движущейся по строгой предсказуемой линии.
Цель этих преград всего одна – ослабить тебя, не дать тебе возможности пройти путь от края до края, заставить тебя сделать как можно больше остановок, пауз, и, в конечном счете, остановить окончательно и насовсем. Потому что на прямой этого добиться крайне легко, ибо прямая предсказуема.
В то время как видимая твоему глазу прямая так и кишит примитивными стандартами физического существования, снова и снова стремящимися затормозить тебя, указать тебе кем-то проложенное направление, путь, по которому пытаются вести тебя твои собственные ноги, принадлежит только тебе, указанный тебе Сферой. Это не значит, правда, что ты не встретишь на нем каких-либо преград. И преграды там не менее трудны, требующие от тебя всех твоих сил, отчего стремление вернуться на прямую со временем может и будет только расти. Тогда ты и услышишь шелест дождя, который сопровождает тебя на всем твоем пути вперед.
Он заставит тебя сомневаться.
Он будет принуждать тебя обращаться к твоему собственному сознанию с требованием критики уже пройденных тобой шагов.
Он попытается выставить их смехотворными.
На какое-то время шелест дождя затмит собой даже глухие низкочастотные щелчки, не оставляющие тебя, и все больше раскрывающие твое собственное звучание. Оно уже дало о себе знать где-то в самом начале пути, влившись сначала в мелодии, отличные на слух от всего того, что тебе удалось услышать за время, потраченное на свершение какого-то количества шагов однажды, затем в слова и в целые предложения. Хотя нет, твое собственное звучание было заметно с первых же твоих шагов прочь от места, похожего на какой-то мертвый лес с обрубленными и обтесанными деревьями, за которыми пряталось Нечто, куда тебе, тем не менее, предстоит вернуться, и тебе понемногу становится об этом известно. Именно тогда, с первых твоих шагов тебе стало понятно, что прямая не должна быть твоим направлением вперед.
И тогда шелест дождя становится вдруг твоим надежным союзником.
Тогда шелест дождя принуждает тебя к некоему осмыслению.
Тогда шелест дождя требует от тебя большей собранности и концентрации, чем было до этого момент у тебя прежде.
Он требует от тебя еще большей мотивации.
И тогда ты можешь даже услышать внутри него треск кристаллизующихся изнутри капель, бесшумно ложащихся тебе на плечи в виде снежинок.
Они становятся твоими источниками мотивации делать новые шаги из стороны в сторону, чтобы избежать движения исключительно по одной линии. О да, ты ждешь этого момента с нетерпением, даже больше чем очередного своего шага мимо тех естественных благ, представленных тебе на прямой.
И все меньше они представляют для тебя интереса.
И все больше ты слышишь раздраженных вздохов и возгласов разочарования из уст тех, кто ожидает от тебя «правильности» твоего поведения, строгости твоего движения по уже проложенной кем-то до тебя строгой и кажущейся неподвластной поворотам или прочим искривлениям полосе.
Их раздражение и разочарование от не оправдания тобой их ожиданий может и непременно будет раздражать и тебя, и единственным способом перенести твое собственное раздражение остается только движение по уже выбранной тобой извилистой линии, лишенной точек, которые делили бы ее на части.
Мне все это так знакомо, знаешь ли.
Ты должен и злиться от досады, когда у тебя что-то долго не получается или уходит больше времени, ты должен оставаться нейтрально холодным, когда сосредоточен на том, что тебе нужно сделать, ты не должен сдерживать своего удовлетворения по окончании очередного своего шага ради собственного движения вперед. Вот как должно быть.
И про себя ты понимаешь, что тот путь, которым ты следуешь, излишне требователен, и немалое количество людей осталось на нем, полностью обессиленных, с чего-то решивших, что Сфера выбрала их, наградив каким-то особенностями.
Совсем как ты.
Поверь, даже я могу заставить тебя сомневаться, ха-ха.
Я – Единственный в своем роде. Лишь Мне Сфера доверилась, создав меня когда-то.
И даже ты – не слишком отлаженная копия, что уж говорить обо всех остальных, уверенных в своих силах.
Причем, одна их часть добровольно лишила себя жизни, другая – провела остаток своих дней в психушках. Так что выбор-то у тебя не такой уж и богатый, ха-ха. Ну, если, конечно, ты не отбросишь эти навязчивые идеи точно так же как можешь отбросить то, что предлагается тебе строгой предсказуемой прямой.
Но ты ведь  можешь отбросить все это, не так ли?
Я знаю о твоей упертости.
Я знаю о том, как ты можешь идти до конца.
И прямая для тебя – слишком легка и предсказуема. А потому просто скучна и пресна.
Конечно, как уже было сказано выше, в тебе присутствуют опасения собственной слабости перед ней. Что ты просто не вытянешь ожидаемой кем-то от тебя предсказуемости уже только в силу твоего склада ума, понятного с первых же твоих шагов прочь по представшему перед тобой пути.
Тем не менее, несмотря на твое стремление не ступить на прямую, она оказывается такой же упертой, что и ты.
Ты никуда не денешься от ее попыток влиять на тебя.
Ты зависишь от своей физической сущности. И это основной фактор, играющий против тебя. И в нем заложена вся основная и немалая мощь прямой. В нем заложена вся основная и немала мощь любого пути. Даже такого, какой избран тобой в качестве альтернативы, или предназначен для тебя Сферой. Тоже кем-то или чем-то.
Ибо не бывает ничего своевольного.
Все подчинено чему-либо или кому-либо.
Ты можешь лишь принять или отказаться, но нельзя совершенно игнорировать.
И всякая твоя попытка уйти от очередного препятствия, предложенного тебе в качестве отвлечения от совершения тобой необходимых тебе шагов, имеет для тебя последствия. И совсем необязательно, что они коснутся кого-то другого.
По большей части, последствия коснутся тебя.
Я знаю (и ты тоже), что твое стремление уйти от движения по прямой может ранить тебя. Я знаю, что оно уже сделало это не единожды и даже не дважды.
Все, как было и со мной. Точь в точь.
Это непременное условие, установленное Сферой, которого нельзя избежать, в пользу извилистой кривой. Не каждому дано справиться и сделать выбор в пользу отстранения.
Одиночество – основной и единственный твой спутник. И так и должно быть, если ты, конечно, не хочешь, чтобы в долю секунды твоя извилистая кривая не обернулась предсказуемой обезличенной прямой, чтобы твой путь вдруг разделился на части, предусмотренные кем-то до тебя, мол, ТАК НАДО И НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ИНАЧЕ.
Потому что ИНАЧЕ из твоего существа пропадут глухие низкочастотные щелчки. И дороже их у тебя больше ничего может вдруг оказаться. А за ними – Пространства и Формы. За ними то, что сближает тебя со Сферой, что связывает вас, что может оказаться там, куда тебе нет дороги обратно, огороженное несколькими слоями обрезанных, обточенных, гладких древесных стволов, скрывающихся в густой пелене тумана. За ними – Ты, то, что придумано Сферой.
За ними то, что отличает тебя, то, что ты можешь назвать своей индивидуальностью, твоим личным восприятием, твоим мышлением, твоими собственными выводами.
Пусть тебя могут из-за них называть кем угодно.
Пусть кто-то вертит пальцем у виска, пусть пророчат тебе дорогу к умалишенным, поехавшим, одичалым, у которых явные проблемы с мышлением, с психикой. Пусть кто-то считает, что тебя надо спасать. Пусть кто-то обреченно вздыхает, мол, тебя уже не спасти. Мол, ни семьи, ни детей ради продления твоего рода, ни цели в жизни.
Твоя цель – твое движение по извилистой кривой, огибая препятствия, оставляющие в твоем пребывании Здесь и Сейчас  определенные последствия. Тебе вовсе необязательно оставлять следы, заметные кем-то со стороны (а тобой и подавно). Самое главное – твое движение, сам путь, сама точка тебя где-то, обозначающая твое бытие, движущаяся по такой траектории, которая не сливается со множеством других точек, движущихся по строгим прямым линиям.
Пусть кто-то называет это как угодно. Пусть кто угодно и что угодно считает по этому поводу, тебя это не должно касаться.
Пока ты слышишь эти щелчки, отдающиеся в твоем собственном сознании, во всем твоем естестве, ты можешь двигаться, делая все новые шаги.
Тем более что никто и ничто не может запретить тебе совместить, как говорится, приятное с полезным. Ну, например, делать своевременные паузы и позволять твоему сознанию набираться новых сил в то время, как твое тело берет на себя необходимую для продолжения его полноценного функционирования нагрузку. Чтобы, как говорится, мышцы не атрофировались. Так что ты можешь делать какую-нибудь совсем несложную физическую работу, пока необходимые для совершения очередного твоего шага по извилистой кривой мысли вновь собираются во вполне ясную четкую форму.
Пожалуй, в этом плане прямая подходит тебе идеально.
Ведь если твое тело просто одряхлеет, как же ты сможешь двигаться дальше?
Только такая несложная работа, не требующая от тебя активной мозговой деятельности, и то, что выжимает из тебя немало соков – вот что ждет тебя с самого начала твоего пути по извилистой кривой, где нет никаких точек, которые непременно разделят ее на фрагменты. Твой путь должен быть цельным, можно сказать, чистым. И твоя готовность к нему, кажется, проводилась тобой с первых шагов.
Тебе как будто было с рождения известно о том, сколько от тебя потребуется в твоем физическом бытие и что тебе предстоит сделать, чтобы пройти эту извилистую кривую.
В принципе, совсем немного – столько, чтобы поддерживать функционирование физического тела. И много ему не нужно. Благодаря незатейливому физическому труду – буквально базовые потребности: теплое место и питание.
А вот все остальное имеет значение уже только для твоего сознания, для твоего восприятия окружающего бытия, для обозначения тех вопросов, ради которых ты избегаешь своего движения по строгой и предсказуемой прямой, проложенной кем-то другим до тебя.
Настолько физическое тело так малозначительно для тебя.
Настолько твое неприятие твоего физического существования, существования самого физического бытия владеет твоим сознанием.
Может быть это симптом?

2. Это голос.
Ты слышишь его совершенно внезапно. И он внезапен всегда, сколько бы раз тебе не пришлось пройти по извилистой кривой в ожидании голоса в конкретной временной точке, о которой тебе уже известно, и вот сейчас он прозвучит.
Нет, вопреки всем твоим ожиданиям – голос ВСЕГДА внезапен.
И голос ВСЕГДА обозначает пройденную половину пройденного тобой пути, это правило без исключений.
Голос оказывается вдруг.
И вдруг несет с собой некое озарение, некое просветление, которое подобно удивительным и превозносящим тебя над всеми прочими, кто может оказаться на твоем месте знаниям. Ты не получишь их нигде больше, только на извилистой кривой. И даже прямая не позволит услышать тебе этот голос во всей его полноте.
Голос представляет собой продолжительный нисходящий откуда-то из самых глубин реальности тон от высоких частот к низким, теряющимся все в той же бесконечности существующего физического бытия. Удивительным образом ты не можешь определить момент возникновения его в твоей голове. Будто твое отвлечение на все прочие фрагменты звучащего в твоем сознании действа со всеми их эффектами, которые однозначно захватывают твое возбужденное воображение, настолько велико, что принуждает тебя пропустить столь важный, практически ключевой момент на всем твоем извилистом пути
Конечно же, ничего подобного с тобой не могло бы произойти на прямой. Тебе не удалось бы услышать этот голос, означающий весь смысл каждого твоего шага по извилистой кривой.
И смысл этот невероятно прост, и не может не восхищать и не впечатлить тебя столь идеальной своей простотой, чтобы к тебе пришло полное понимание того, почему и ради чего тебе вообще надо совершать один шаг за другим, и ради чего вообще существует этот густой серый туман вокруг, которого не должно быть при следовании тебя по фиксированной предсказуемой прямой. И смысл способен выбить из тебя слезу, полную самых сильных чувств, превозмогающих все прочие чувства, в один миг предстающие перед тобой самыми жалкими и фальшивыми.
Смысл этого голоса заключен в твоем возвращении в начальную точку.
Смысл этого голоса обозначает отсутствие противоположности старту. Нечто вроде односторонности листа Мёбиуса, при которой движение всегда будет возвращаться к одной стороне.
Смысл этого голоса будто открывает тебе вечную истину невозможности достижения конечности, и неизбежности возврата к первоначальным координатам, в самое-самое начало.
И тогда ты будто чувствуешь особое свое дыхание – ровное, размеренное, плавное, при котором не можешь задохнуться.
В какой-то момент ты понимаешь, что это нечто новое для тебя.
Нечто новое, доставляющее тебе явное удовольствие.
И еще ты замечаешь, что можешь вообще задержать свое дыхание и просто не пытаться дышать, все равно ощущения останутся теми же. Тем не менее, голос принуждает тебя к некоему внутреннему очищению, будто при каждом новом вдохе и выдохе ты пропускаешь целую реальность через все свое существо, и ты можешь насладиться всеми вкусовыми ее оттенками, отбросив всю пресную часть их, которая, между прочим, так же содержит в себе какой-то смысл.
Этот голос кажется каким-то бесконечным.
Этот голос кажется тебе тянущимся от самого начала звучания всей этой композиции длиною в целую твою жизнь, представляющейся подстроенной под твою жизнь, и только лишь в какой-то момент ее (наступающий где-то в самой ее середине) тебе удается различить его, наконец-то обратить на него свое внимание.
И тогда уже голос тебя не отпустит уже до самого конца.
Но кажется, что ради него ты и проходишь этот путь.
Кажется, что весь твой путь и задуман ради него. Кажется, что весь твой путь образован кем-то или чем-то, знающем о твоем существовании, как и о твоем стремлении услышать этот удивительный и захватывающий голос. Ощущение такое, что все это разовое, что голос предназначен для восприятия тобой всего единожды, что весь этот извилистый путь больше не повторится, но ты отлично знаешь (и даже как-то больше), что это совсем не так.
И есть даже какое-то чувство гордости оттого, что ты понимаешь все это, что тебе предоставлена сама возможность знать об этом, которой наверняка не было бы на прямой. Там было бы все очень просто, по шаблону, не по-твоему, не твое.
Ты понимаешь, что каждый твой новый шаг ведет тебя обратно. 
Как будто ты делаешь некий круг, чтобы вернуться в то священное место, куда нельзя было войти в самом начале прячущимися в тумане обрубками деревьев в несколько слоев, защищающими его от тебя же.
Тебе можно попасть туда только отдаляясь от него с каждым новым твоим шагом, который ведет тебя прямо к нему же. И самое важное - не попасть на прямую.
Не всем дано услышать этот голос.
Не всем, уж тем паче, дано разобрать его значение.
Хотя, может быть, им и не нужно этого, отвлеченным звонким детским смехом и заботливыми любящими объятьями, а может быть даже плеском алкоголя в бокале или же ласкающим слух звоном монет.
Что одно, что другое, что третье, что четвертое – фальшивка. Это совсем не то, что нужно именно тебе. Это совсем не тот мир, который тебя устраивает.
И если, как уже было замечено прежде, тебе можно смело поставить диагноз какого-нибудь типичного шизоида, пусть ставят. Главное в том, что тебя это устроит. Главное в том, что та истина, о которой тебе на самом деле известно, неопровержима.
Неопровержима даже тобой.
Неопровержима уже хотя бы потому, что ты чувствуешь и можешь наблюдать ее подтверждения одно за другим день за днем на протяжении всего этого пути, оставаясь на извилистой кривой и не переходя на прямую ни на миг.
Ты знаешь, что людям хочется проводить какие-то разделительные линии, хочется как-то ограждаться, искать и находить какие-то объяснения, которые бы их устраивали, подстроенные под их решения.
Но голос этот, возникающий где-то в середине извилистого пути, но ни в коем случае не делящий его на части и позволяющий тебе идти и идти, не останавливаясь, но проникаясь чем-то новым, что имеет глубокий смысл, что может влиять на тебя, указывает тебе на всю фальшь этих искусственных границ, которые просто лопнут по одному сильному щелчку пальцев. И тебе совершенно не нужно делать этого, чтобы наблюдать грандиозное падение некоего занавеса, расслабившись и получая удовольствие за наблюдением внезапной паники и суеты в попытках несчастных вновь зарыться как можно глубже в землю, надежно спрятавшись друг от друга. Здесь, на извилистой кривой, ты чувствуешь себя будто на вершине идущего ко дну айсберга, понимая при этом, что этот кусочек его, занимаемый тобой, никуда не денется.
Здесь, оставаясь на извилистой кривой, ты с гордостью понимаешь, наблюдая эти множественные заграждения, возведенные людьми от людей, от самой реальности, от несправедливости и жестокости ее, и потому будто стремящиеся исказить реальность в свою пользу, что нет среди людей никого, кто не был бы таким же не нормальным, кто не был бы болен, кто не подошел бы под термин шизоида, кто не получил бы свой диагноз. И твоя довольная улыбка в этот момент вполне объяснима. Как объяснимо твое облегчение, ведомое этим голосом прямо как за ручку.
Особенно с учетом твоего понимания независимости от того физического бытия на уровне сознания. Твое существующее физическое тело временно. Твое существующее физическое тело не более чем проводник тебя туда же, откуда ты выбираешься, чтобы ступить на кем-то до тебя проложенный путь, который, в конечном счете, приведет тебя на то же самое место. Все так же вполне предусмотрено.
Твоя задача – сделать определенное количество шагов, чтобы услышать самое важное из всего звучания и просто идти за ним.
Идти и делать все больше наблюдений и выводов.
Твоя задача, чтобы тебя вели. Это самый лучший для тебя исход с учетом твоего призвания не сворачивать с извилистой кривой. Причем твой поводырь не ступит на твой путь так же категорично, как ты избегаешь его прямой. С той же степенью, с которой ты знаешь все об извилистом пути, твой проводник знает все о том пути, где тебе нет места для совершения хоть одного шага.
Голос где-то на середине твоего пути обнажает твое никуда не девшееся наитие, которое всегда было с тобой, открытое и честное настолько, что невозможно даже поверить в то, что оно вообще существует рядом с тобой. Но оно намного более подходит тебе в сравнении с ярлыком шизоида, будто отличающим тебя от всего остального рода людского. Большинство просто не поймет своих собственных недостатков, это всегда так, с учетом твоей обособленности и концентрации внимания на себе. И именно этого требует от тебя то одиночество, которое ты с охотой принимаешь во благо даже больше не себе, но Сферы.
Наивное дитя, совсем не приспособленное к коммуникациям с тебе подобными (разумеется, в плане физиологии) существами, мыслящее, однако, совсем не так, как они хотели бы, но в угоду Сфере, о чем не поймет 99,9% из тех, с кем тебе приходиться контактировать. И тебе просто не о чем говорить с ними. Тебя интересует лишь внешнее, то, что окружает тот вакуум, где ты чувствуешь себя не так, как тебе необходимо себя чувствовать как существу, рожденному в нем, плотно привязанному к нему физически. Тебя интересует лишь Сфера, позволившая тебе идти по извилистой кривой. И ведь на самом деле в твоем окружении нет, наверное, никого, кому были бы понятны эти твои настроения.
Одиночество – слишком сложное направление, где нет уже кем-то прописанных и отлажено работающих шаблонов, и каждый шаг подразумевает неизвестность, без определенного уровня знаний практически губительную для всех и каждого.
Им проще приклеить к таким как ты ярлык ненормальности. Им проще, когда все понятно без излишних заморочек.
Еще немаловажен тот факт, что ты никогда не пустишь своего проводника на свой извилистый путь. Даже если он будет сильно хотеть коснуться твоих следов, пытаться найти с тобой общий язык, ты всегда будешь держать его на расстоянии. Все, что тебе нужно от него – возможность продолжать твое движение. Ты, конечно, можешь даже пытаться подражать своему проводнику, чтобы где-то что-то пытаться решить своими силами. Но ты можешь только ПЫТАТЬСЯ, и никто не сказал тебе о том, что пытаться и делать – разные термины.
На самом деле тебе не стоит даже пытаться.
Называй как хочешь: лень, отсутствие мотивации, отсутствие элементарной силы воли, но это не твое априори.
ВСЕ, АБСОЛЮТНО ВСЕ направлено на то, чтобы отдаваться воле Сферы, и только это имеет для тебя значение.
Тебе не нужны никакие попытки даже на сопротивление.
Ты знаешь, что Сфера все давно сделала в твою пользу, все предусмотрела заранее, и тебе осталось только неумолимо двигаться вперед шаг за шагом в ее же объятья.
Этот нисходящий, плавный, продолжительный тон принадлежит ей.
В ее руки ты движешься с самого первого своего шага по извилистой кривой, наложенной на строгую предсказуемую прямую для того, кто будет с тобой рядом, чтобы тебе оставалось лишь двигаться без остановки.
С каждым своим новым шагом чувствуешь ты изменения в его твердости и откровенной тяжести.
Понимаешь и без какой-то обиды, без какого-то страха, даже без сожаления принимаешь ты тот факт, что непрерывный звучащий голос Сферы, этот нисходящий от высоких частот к низким тон отнимает у тебя прежние твои силы, которые уходили у тебя на твое движение только вперед, приближающее тебя в прежнюю точку, в самое его начало, ради которого твое движение и было задумано.
Ну и пусть. Топ-топ…
…-Шизоид замкнут, направлен на себя, бывает резок и неумел в общении…
Ну и пусть. Топ-топ…
…-Шизоид требователен к другим…
Ну и пусть. Топ-топ…
…-Заметим важную, ключевую вещь для шизоида: шизоид не принимает мира таким, каков тот есть. У шизоида есть обычно собственное представление о мире, и он постоянно сравнивает свое собственное представление с реальным опытом. Тогда есть знаменитое выражение: «воспринимаю факты назло фактам». Это сказано о шизоиде.
Ну и пусть. Топ-топ…
…-То есть я воспринимаю мир таким, каким хочу его видеть…
Ну и пусть. Топ-топ…
…-Шизоид необычайно требователен к своим друзьям и близким людям… Хотя мы не говорим о женщинах, есть строчка из знаменитой песни, ее когда-то исполняла …, хотя песня изначально на другом языке, там поется от лица женщины, хотя фраза типичная о шизоиде: «если я тебя придумала, стань таким, как я хочу». Там типичная фраза о шизоиде. Он смотрит не в человека, а в свое представление о нем…
Ну и пусть. Топ-топ…
…-Он имеет некий идеал и накладывает его на живого человека так, чтобы тот идеалу, образцу, строго соответствовал…
Ну и пусть. Топ-топ…
…-У шизоида есть, так сказать, полюса неустойчивости. Представим себе, что все эмоциональные состояния, в данном случае, шизоида, мы распределили по шкале. И тогда на одном полюсе этой шкалы у шизоида – эмоциональная ранимость, скажем так, раздражительность и чувствительность вплоть до ранимости. Это человек, который как бы тонко чувствует эмоционально и может быть обижен любым, даже невольно произведенным поступком…
Ну и пусть. Топ-топ…
…-А на противоположном полюсе – эмоциональная тупость, уплощенность. И тогда вот, что можно сказать о шизоиде: обычно эти два полюса не исключают друг друга в данный момент. Только что человек чуть не плакал, и вот он абсолютно уплощен эмоционально. Это такой человек, который обижает вас, но при этом на вас же обижается…
Ну и пусть. Топ-топ…
Так ли все это уж важно, когда шаг за шагом все ближе и ближе к окончанию пути, и физическая реальность, какой бы она для тебя не была, утрачивает свое первоначальное для тебя значение?
Пусть вслед, да даже в лицо, летит что угодно.
Пусть вслед, даже в лицо, летит что угодно, в том числе из уст твоего проводника, надежно ограждающего тебя от всего лишнего, что тебе совершенно не нужно.
Шаг за шагом по воле голоса ты постепенно становишься настоящим и долгожданным для тебя же призраком. В этом физическом мире.
В мире, постепенно становящемся для тебя все больше нематериальным.
В мире, строгая предсказуемая прямая словно отдаляется от тебя физически, и если ты попытаешься ступить на нее, то уже не будешь ощущать под ногами твердую поверхность.
Топ-топ…
Топает малыш…
Топает некто с душой ребенка, который никогда не оставлял тебя, который помогал тебе делать очередной шаг, видимый, наверное, кем-то невооруженным глазом.
Да ну и пусть.
Закрыв глаза, наслаждаясь этим обворожительным, ни с чем несравнимым голосом, пропуская его сквозь все свое естество, будто нанизавшись на некую тугую нить и сверху – вниз неспешно скользя по ней, ты чувствуешь, как отрешаешься от собственного физического тела. Не удивляйся, если вдруг обнаружишь свою полную физическую наготу. Наверное, она больше всего подойдет для того, чтобы голос вел тебя, не отпуская тебя ни на мгновенье.
В конце концов, нагота остается с тобой в самом начале твоего пути, и с ней же ты и вернешься к своему старту, чтобы испытать уже знакомые тебе ласки, на которые способна Сфера перед новым твоим началом.
Ты можешь представить себя нагишом перед источником чистого света, кажется, вот так выглядит тот самый Бог, Творец, Созидатель, о котором столько споров вокруг, послания которого переданы летописцами из глубокого прошлого. И это и есть горькая правда для всякого, кто оказывается по ту сторону бытия спустя жизнь.
Но тебе известно другое.
И то другое подтверждается тем плавным нисходящим от высоких частот к низким, сверху – вниз тоном.
И вот уже этот спуск происходит внутри тебя, представив тебя источнику чистого мягкого света, которого ты даже можешь коснуться. Но коснувшись, ты уже не сможешь оторваться от него, преобразившись в часть его.
За тем только, чтобы вновь в какой-то момент отделиться, сохранив при этом прежние воспоминания, сохранив принадлежность к чему-то великому, чему будет посвящено очередное твое перемещение по извилистой кривой шаг за шагом.
В ином бытие, в иных условиях.
Но непременно с надежным поводырем, с верным проводником под руку.
Тебя окружает невероятно надежная защита. Защита Сферы, лучше которой просто невозможно себе представить.
Двигаясь вслед за плавным нисходящим голосом ее, ты чувствуешь свое уверенное расслабленное дыхание. Ты чувствуешь свою Подлинность, свою Индивидуальность, свою Неповторимость.
Голос лишает тебя возможности мыслить.
И на самом деле тебе не нужно думать о том, чтобы мыслить.
Голос убирает все сомнения, голос приводит тебя к правильным решениям, которые требуют своего формирования и сохранности в том виде, который образуется в твоем сознании.
И все происходит как-то само собой, как-то механически, и тебе не стоит даже напрягаться, чтобы рождать каждый из них на обозрение как на слух, так и на глаз.
Голос вытесняет из твоего сознания абсолютно все имеющее отношение к физическому твоему естеству, к самому окружающему тебя физическому бытию.
Голос оставляет тебе только то, что нужно для совершения тобой очередного шага по извилистой кривой.
Например, образ его самого как нисходящего от высоких частот к низким тона, четкой линии в окружении густого тумана, представленного таким же тоном вокруг, пронзенного ею изнутри.
Кажется, при всей твоей физической наготе здесь и сейчас, в сопровождении голоса Сферы, ты чувствуешь себя таким же серым густым туманом, его воплощением  в конкретной реальности, казалось бы, недоступной для него, огражденной людскими границами.
Будто людям действительно невдомек истинное положение дел.
Будто людям просто плевать на Сферу.
Будто самое здесь и сейчас – единственно правильное положение дел, гораздо более важное в сравнении с той временностью, о которой тебе известно, и которая ведет тебя в обратную сторону.
И все твои шаги просто смехотворны, как шаги какого-нибудь шизоида.
Да и пусть.
Ты идешь по извилистой кривой и стараешься удержаться на ней не ради кого-то или чего-то еще, ты совершаешь свои шаги, крепко держась за своего проводника не потому, что они должны быть важны кому-то или чему-то кроме тебя.
Ты просто проходишь СВОЙ путь.
Тебя могут не слышать, тебя могут просто не понять, в тебя могут тыкать пальцем и откровенно насмехаться – ну и пусть.
Ты проходишь СВОЙ путь.
Так задумано Сферой.
Шаг за шагом, вдруг обнаружив свое направление в обратную сторону по воле этого голоса, ты проходишь только свой путь.
И знаешь, тебе это доставляет неприкрытое удовольствие.
Ты чувствуешь себя совершенно полноценно в этот момент.
Твоя нагота перед источником мягкого чистого света, лишенного холода и тепла, в этот миг будто тебя окрыляет.
В этот миг все внутри тебя, включая твое собственное сознание, находится в таком состоянии, когда нет возможности чувствовать вообще ничего. Будто тебя в этот миг просто нет. Как будто нет ни единого намека на твое существование.
Как будто твое присутствие заключено в небытии тебя во всех смыслах, во всех состояниях, отчего невозможно сказать о каком-то физическом давлении, что ли, оставляемом как тобой, так и внутри тебя при твоем естественном существовании в конкретной точке времени и пространства.
И прямо сейчас, наблюдая каким-то особым зрением густую пелену тумана вокруг своего собственного плавного скольжения откуда-то сверху – вниз, ты вдруг понимаешь, что именно так и должно быть внутри тумана, и это именно то состояние, которое характерно для него, которое характерно для тебя.
И каждый твой шаг содержит в себе это состояние полного небытия, полного отсутствия тебя в окружающей тебя реальности, которое может иметь для кого-то некоторое значение.
Это принадлежит ТОЛЬКО тебе.
Ты проходишь СВОЙ путь.
Топ-топ, шаг за шагом, все ближе к началу, все вернее к тому, что оказалось вдруг у тебя за спиной и тебе оставалось только лишь сделать свой первый шаг прочь.
Пусть они думают кто угодно и что угодно, пусть тычут пальцем, пусть крутят пальцем у виска. Ты знаешь правду. ТЫ. ЗНАЕШЬ. ПРАВДУ. Голос ее звучит.

Quod Perierat Templum
Это откровенный страх.
Но в той же степени это еще и лучшее из всего, что может предложить тебе Сфера. И это откровенный соблазн.
Храм был утрачен.
И когда это произошло, тебе вдруг стало понятно, что, в общем-то, не случилось ничего страшного, что могло бы стать откровенной катастрофой какого-нибудь вселенского масштаба, после которой не остается вообще ничего. Даже первородного Хаоса.
Тебе вдруг стало понятно, что отсутствие каких-то границ, каких-то форм, какого-то пространства на самом деле предоставило тебе особую возможность как-то раскрыться, обратиться к тем элементам внутри твоего сознания, о которых тебе никогда прежде не было известно. О которых вообще невозможно было подозревать, да.
Храм был прекрасен.
Храм оставался светел и чист.
Храм оставался полон особой энергии, особой силы, которой просто невозможно было не дорожить.
Храм заставлял тебя трепетать в благоговении.
Одна лишь мысль о твоем пребывании в храме могла показаться святотатством, оскорблением этого Священного Места, лишенного хоть грамма сомнений и темных помыслов. И не было во всей Сфере ни одной точки, которая могла бы быть столь же Священной, которая могла бы стать Абсолютным Хранилищем Абсолютного Света.
И тебе был туда доступ.
Да что там – доступ, твое пребывание там оставалось постоянным. Не было ни мгновенья, когда бы тебя не было внутри стен храма.
И тебе больше ничего не нужно было ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, ни вообще знать, что могло бы соперничать в необыкновенности и чистоте света и непоколебимости этого света, твоя принадлежность к которому никогда не оспаривалась.
Но в какой-то миг храм был утрачен.
Ты не можешь сейчас объяснить, как это случилось, а самое главное – почему.
Хотя нет, причины тебе понятны и ясны невероятно четко – твое время, твое испытание, твоя принадлежность.
Храм был утрачен, оставив тебя наедине с твоим собственным существом при отсутствии стен, хранящих чистый и добрый свет, которым тебе было так тяжело напитаться вдоволь. А ведь тебе пророчили нести внутри себя его силу. Тебе говорили прямо в глаза о твоей принадлежности его чистому доброму свету, который достигал самые дальние концы целой Сферы, и тебе не доставляло бы труда озарять их собственными силами.
Но когда храм был утрачен, тебе открылось вдруг что-то иное.
Что-то, не связанное с храмом и уж тем более с его содержимым.
Трудно сказать, быть может, это Сфера навалилась на тебя со всей ее мощью, перед которой храм без труда выдерживал свое место, будто огражденный от этой грубой силы, которая предстала перед тобой и взяла в плотное кольцо. А если нет, то ее нутро ты чувствуешь в этот миг со всей остротой своего естества.
Это другая сила, кажущаяся тебе отвратной, но в то же самое время представляющей для тебя немалый интерес.
Как некий хищник, который вместе со всей своей угрозой представляет тебе мощь, пусть и грозную, но на интуитивном твоем уровне не представляющую ля тебя смертельной опасности. Даже наоборот, призывающую к себе, и призываемую лично тобой.
И тот свет, таившийся в храме, часть которого остается внутри тебя спустя время после его утраты, подсказывает тебе, что нет для него никаких опасностей, обнаженных перед тобой со всех сторон и тянущих тебя к себе. Ты чувствуешь, как свет внутри тебя сам требует эту силу. Как будто она является источником его подпитки, сохранения его наличия в тебе.
Твой самый верный союзник, находящийся внутри тебя, призывает тебя к ней.
Этот соблазн тобой практически непреодолим.
Этот соблазн непреодолим никем, кто обладал бы такой же силой, что есть у тебя, что была у меня.
Этот соблазн и не должен быть преодолен. Как бы тебе не хотелось обратного.
Я скажу тебе правду: это Сфера, которой просто необходимо освободить ту часть тебя, что была раздавлена тобой с самого начала твоего пребывания в храме. Эта часть неизбежна, как неизбежно ее высвобождение из-под гнета света, таящегося внутри твоего сознания. Не должно быть так (И НЕ БУДЕТ ТАК), чтобы доминировало лишь что-то одно. Не должно быть так (И НЕ БУДЕТ ТАК), чтобы перевес происходил лишь в одну сторону. Не должно быть никакого доминирования. Сфера никогда не допустит нарушения Баланса – условий, которым нет никакой альтернативы. Даже сама Сфера не абсолютна, ибо есть то, что находится за ее пределами.
Нравится ли тебе такое устройство существующего порядка или нет, но тебе не избежать данного противодействия.
Именно поэтому храм и был утрачен.
И вряд ли твое горе и горечь от случившегося, при котором утрачено все, что могло быть и было тебе так важно (или же казалось важным), не будет отпускать тебя так долго.
Сфера предлагает тебе такие условия, при которых у тебя практически нет времени на оплакивание того, что составляло неотъемлемую часть твоей прежней жизни в обнимку, ради чего тебе стоило просто быть, что определенно воодушевляло и стимулировало тебя на свершение благородных и честных поступков, искренность при которых так и рвалась наружу из твоего чистого сердца. И настает такой момент, когда былое благородство вдруг отделено тобой глухим барьером.
Как там в песне: жаль, ангел тебя не спас.
Забудь.
Разжуй и выплюнь.
Ты прекрасно знаешь правду. Все легко и просто.
Ты слышишь этот сильный хор, от которого так и веет какой-то тоской. Но прислушавшись получше или просто подождав некоторое время, ты можешь различить нечто грозное и коварное в самой глубине его, что постепенно охватывает его тяжелым, практически чернейшим Небытием, обращенным к тебе.
Буквально во всех подробностях представляет этот хор все твое физическое существование, при котором за тобой прежде не было ничего, что могло бы выступить против тебя, назвать тебя плохишом, что могло бы указывать на тебя как на какого-нибудь отпетого негодяя, на испорченную преступными помыслами личность. Никто и никогда не жаловался на тебя, наблюдая твой тихий и неприметный (можно даже сказать, скучный) образ жизни, где просто не должно было бы оставаться месту какой-то наглости, хамству, стремлению поднасрать или обидеть. Пусть даже если речь зашла бы об откровенном преступнике рецидивисте, к которому у тебя однозначно возникла бы симпатия просто из-за твоего внутреннего желания видеть в окружающих людях остатки человечности.
Теперь все немного не так.
Сфера предоставляет тебе возможность некоего доминирования.
И ключевой момент заключается в том, что тебе даже нравится твоя перемена. Иначе, в чем смысл утраты храма?
И дело даже не в каких-то попытках уберечь себя от угроз собственным здоровью и жизни, когда условия просто принуждают тебя либо бить на опережение, либо бить в ответ наверняка.
Все гораздо понятнее и эфемернее – элементарный эгоизм. Когда просто тупо «под себя». Мол, своя рубашка ближе к телу. Чувство собственности, чувство внезапного и непомерного самолюбия, при котором и слова тебе нельзя тебе сказать критики. Мол, шли бы вы далеко и надолго: МНЕ нужнее.
Как все просто, оказывается.       
Именно в этот миг ты чувствуешь Сферу внутри своего естества как никогда остро, чувствуешь ее мощь, ее хладнокровие и расчет, которому нельзя не подчиниться. Которому НУЖНО подчиниться.
Оттого твое понимание всей легкости оболванивания, оскотинивания, уничижения, унижения, кажется таким доступным.
Именно сейчас ты чувствуешь собственную порочность.
Ты чувствуешь порочность собственного физического тела, которое совсем не годится для удержания внутри того чистого доброго света, которым был когда-то переполнен храм.
Именно сейчас ты осознаешь насколько все вокруг того места, где он был еще вчера, а теперь там, где находишься ты, будто подменяя его во время его отсутствия, так убого, так скособочено, так косо, так криво, так примитивно. И не найдется столько терминов, которые можно было бы удачно подобрать для описания этих сравнений.
Именно сейчас ты осознаешь насколько мерзко это физическое, что предложено тебе Сферой сейчас.
Мерзко так, что тебе ничего не остается кроме как с охотой принять это.
Потому что только так ты можешь стремиться к возрождению своего пребывания в храме.
Он нужен только лишь тебе. Он просто невозможен для существования среди всей этой убогости. Он невозможен для существования среди тех, кто может оказаться внутри него, оскверняя его чистый добрый свет одним лишь своим присутствием в одной с храмом точке времени и пространства. Все из-за того света внутри тебя, который ты так хочешь сохранить для личного пользования, чтобы никто другой не посмел бы его коснуться.
Свет храма будто говорит с тобой.
Свет храма будто играет с тобой.
Он не позволяет тебе как-то застыть, затвердеть, врасти в твое естество, принадлежащий только тебе и ограниченный без постоянного источника, которым и являлся храм.
Ты чувствуешь это и понимаешь со всей ясностью своего сознания. Она ведь никуда не делась с того момента, как храм был утерян. Сфера предлагает тебе сохранение ясности твоего сознания. И ты отдаешь отчет каждому своему действию, направленному на сохранение света храма внутри себя, и твое нынешнее поведение, при котором происходит оболванивание и оскотинивание окружающих тебя людей, пребывающих в одной с тобой физической реальности, продиктовано волей света, которую ты принимаешь в качестве оправданий такого отношения.
Они просто совпадают с тем, что говорит тебе этот свет. И голос его полон грубой предупреждающей мощи, окружающей звучащий хорал.
Ты чувствуешь, что сейчас тебе хватит легкости даже на обычное убийство. Ты чувствуешь, что сейчас тебе дано отнять даже не одну людскую жизнь, и у тебя есть все основания для совершения этого деяния.
Кто-то обратил внимание на то, что твое по праву рождения.
Кто-то решил, что свет внутри тебя слишком чист, слишком мягок и слишком уютен, чтобы принадлежать лишь тебе. Либо не только тебе, либо вообще  никому. Ты чувствуешь чьи-то жадные взгляды, проникающие даже сквозь стены твоего дома, чтобы наблюдать тот свет внутри тебя.
Они заслуживают такого твоего отношения после того, как храм был утрачен.
Это по их вине произошло столь печальное событие.
Тебе не надо ничего помнить, никаких подробностей, тебе не нужна даже никакая уверенность в вине этих людей, тебе не нужны никакие доказательства в ее подтверждение. Сейчас тебе достаточно только лишь самого факта того, что храм был утрачен, и у тебя есть вполне четкие виновники в том, чтобы быть отмеченными твоим пальцем в них. Да даже вполне конкретных виновников у тебя нет – ЛЮБОЙ смог бы заставить храм исчезнуть из твоей жизни.
ЛЮБОЙ – виновник.
Ну, или потенциальный виновник.
Вне храма ты наблюдаешь одно и то же в КАЖДОМ, даже в тебе это остается, несмотря на существующий внутри тебя свет Сферы. И, кажется, даже ты в этом черном списке.
Но себя ты, конечно, при случае оставишь напоследок. Чтобы за то время, пока ты будешь, как говорится, оттопыриваться на всю катушку как с хера сорвавшись, жажда возмездия в твой адрес разбухла как можно больше, разжирела, разрослась до невероятно огромных размеров.
И в твой собственный адрес жажда возмездия, пожалуй, куда горячее и жгучее в сравнении с кем-либо другим.
Тебя, оказывается, слишком легко вывести из себя.
Тебя может достать все, что не понравится визуально, на вкус, на ощупь.
Тебя раздражает даже открытие глаз поутру, после которого рассыпается в прах вчерашняя надежда на возрождение храма, с которой ты засыпаешь глубоко так, что даже не просыпаешься. И твоя усталость – результат твоих переживаний и ностальгии по храму, бывает, до слез.
Тебя тянет подпевать артистам, песни которых ты нередко слушаешь вновь и вновь, чей голос достигает тебя до самого сердца, что бьется в твоей груди сильно и страстно в ожидании чего-то светлого и трепетного.
Тебя может довести даже чувственные и искренние объятья двух любящих друг друга людей, чьи чувства достигают тебя при просмотре какой-нибудь драмы с обязательным счастливым концом всех их страданий. Ты прекрасно знаешь, что все это киношная фальшивка, что на самом деле актеры, исполняющие главные роли, могут ненавидеть друг друга до смерти и устраивать на съемочной площадке нешуточные скандалы с применением рукоприкладства и наставлением друг другу синяков или более серьезных увечий. Ты прекрасно знаешь, что двигатель киношных светлых чувств и переживаний неизменен – деньги. И в тебе возникают особые эмоции, когда до тебя доходит информация о настоящих любовных перипетиях актеров во время съемок, об образовании ими семейных отношений, пусть не всегда долгосрочных, но невероятно искренних, о которых они рассказывают в своих интервью с придыханием.
Когда тебя никто не видит, ты позволяешь себе такие слезы.
Потому что это искренние слезы, неподвластные тебе.
Потому что это свет сочится из тебя при каждом подходящем случае, когда Сфера напоминает о себе в твоем сознании. Когда храм напоминает о себе, о котором в твоих воспоминаниях вспыхивают какие-то непонятные образы, слишком быстро исчезающие, чтобы позволить тебе проникнуться их подробностями.
Никто не должен наблюдать твой свет, который слишком ценен, чтобы быть представленным кому-то кроме тебя. В нем слишком много подлинности тебя, перед которой даже тебе не всегда удобно.
И вот тебе удается заставить его вернуться обратно в его тесную клетку твоего физического ничтожества, где даже разум крайне ограничен в своих возможностях.
И дальше ты стискиваешь зубы в какой-то пробуждающейся холодности, облаченной в рваное рубище злости. Ты чувствуешь прилив физических сил, сжимаешь кулаки, когда начинаются финальные титры очередной киношной драмы, заставившей твое сердце биться сильнее в восторге от твоих собственных переживаний. Все из-за твоего собственного бессилия вернуть все как было. Потому что реальность говорит совсем другое. Потому что в реальности все решается куда проще, без возведенных к небу рук и причитаний. Потому что ты просто не сможешь как в кино, потому что храм был утрачен, но осталась крошечная частица хранившейся в нем силы. Крошечная настолько, что одно неверное движение способно расправиться с ней раз и навсегда.
И чем глубже ты прячешь ее, для которой просто жизненно необходимо и дальше оставаться под надежной защитой твоих крепких сомнений насчет окружающей тебя реальности, тем сильнее твоя вера в возрождение храма столь же внезапно, что и его утрата.
Ты сможешь ударить как можно сильнее.
Ты сможешь ударить наверняка.
Ты не сомневаешься в своей холодности.
Ты не сомневаешься в своей правде со всем своим стремлением отстоять ее силой против хоть тысячи врагов. Тебе просто нужно что-то такое в руках, что способно не просто ударить подобно какому-нибудь куриному бздёху, но тупо въебать, чтобы аукнулось чуть ли не за пределами Вселенной. И голые руки – совсем не то, что тебя устроит. И перед твоим мысленным взором простирается уже безжизненная пустошь, выжженная обугленная земля, искалеченная одним крайне разрушительным ударом, после которого о жизни говорить не приходиться.
И кажется, что даже тебя нет, и этот пролет невидимой камеры над разбитой  землей, покрытой сплошь руинами разрушенных до самого основания зданий и сооружений, самым настоящим бескрайным пепелищем, где нет места ничему живому, подобен некоему отчету о проделанной работе.
Но вот ты вдруг оказываешься лицом к лицу с противником, к которому у тебя есть претензии, касающиеся утраты храма, и не больше никого вокруг, кто мог бы вмешаться в этот ваш спор, кто мог бы помешать тебе восстановить справедливость, кто мог бы предотвратить рождающееся отмщение. Больше того, твои руки не пусты, и тебе не нужно надеяться только на собственные кулаки, и достаточно всего лишь нажать на курок того, что ты сейчас держишь в руках, и в руках твоего оппонента нет ничего, чтобы защититься.
Ему плевать на твой храм, ему плевать даже на тебя, и он не скрывает своего отношения к тебе, и к тому, что мы можешь сейчас с ним сделать. В какой-то степени он просто безумец. Может быть, он вообще не понимает, что происходит вокруг, напичканный психотропными препаратами или еще чем, что подавляет все его восприятие окружающей реальности.
Но даже если бы он дрожал от страха, глядя на тебя в точно такой же ситуации, вряд ли бы для тебя что-то изменилось. Потому что именно таким он предстает перед тобой – совсем жалким, совсем беспомощным, которого тебе хватит раздавить усилием одного пальца как какое-нибудь мелкое, но противное насекомое, которого ты даже не почувствуешь в пальцах.
Именно таким предстает твой противник перед чистым мягким светом, остающимся внутри тебя.
Испытывает ли твой противник к тебе ненависть, или же, накачанный тяжелыми химикатами, просто ничего не понимает, или же ему абсолютно начхать на твои переживания, и ему важно донести только свое – оказавшись с ним лицом к лицу с оружием в руках и превосходя его, ты чувствуешь что-то такое, что не позволяет твоей категоричности одержать над тобой верх.
Если ты попытаешься нажать на спусковой крючок, то он вдруг застынет на одном месте, намертво застопорится, и не сдвинется ни на миллиметр, как бы тебе не хотелось сделать этот выстрел.
Свет внутри тебя устроит драка, учиненная тобой ради очищения собственного имени или исцеления пострадавшего твоего самолюбия.
Свет внутри тебя устроит грязь оскорблений, посылаемых тобой в адрес твоих противников с той же самой целью, причем, чем больше свидетелей их будет, тем тебе больше удовлетворения, чтобы как можно больше сторонних глаз и ушей, поскольку твои оскорбления должны достигнуть не только одного прямого твоего обидчика.
Свет внутри тебя устроит даже твоя агрессия против близких тебе людей.
Но естественно, что ты будешь пытаться сдерживаться, когда перед тобой окажется тот, кто сможет легко дать тебе в морду без промедления, и ты просто ничего не успеешь сделать в ответ. Или же заставить тебя испытать те самые угрызения совести, о которых ты знаешь с детства, но которые всегда казались тебе чем-то мифическим и непонятным.
И только и всего.
И про себя ты хочешь, чтобы виновники утраты храма наказывали себя сами, без твоего участия, в то время, как ты будешь оставаться на стороне и молча наблюдать за их агонией, понимая и испытывая полное моральное удовлетворение от мысли об абсолютной чистоте твоих рук, на которых нет ни капли крови. Вот что тебя устроит на самом-то деле.
Потому что это надежда.
Глубоко-глубоко внутри (и даже тебе не под силу вытащить это на свет) ты испытываешь эту надежду. Это она питает твою веру в возрождение храма на прежнем месте.
И это она не позволяет тебе надавить на спусковой крючок, чтобы лишить мерзкую тварь, у которой нет никакого представления о храме, но которая всем своим естеством хотела бы оказаться там, ведомая собственными надеждами, ее ничтожной жизни.
Отнять жизнь у подобного тебе совсем не то, чтобы прихлопнуть какого-нибудь мелкого кровососущего или разносящего инфекции и заболевания паразита, которого ты не задумываясь давишь тем, что под руку попадется или собственными пальцами.
Убить кого-то – тут особый дух нужен, умение сломать в себе все, что составляло бы тебя прежде. Хоть собственноручно, хоть косвенно, когда в твоей причастности нет сомнений. Это и есть такая лазейка, предусмотренная Сферой, создавшей тебя и удерживающей тебя в храме определенное время, за стенами которого целый океан гнусности и откровенного эгоизма.
Жизнь – священна, и у тебя это в крови, в генах, в том, что составляет все твое подлинное естество.
Совсем немногим удается сломать себя и отнять чью-то жизнь, пусть даже если это будет жизнь самого Дьявола.
И глядя в глаза своего безоружного врага, можно даже сказать, приставив нож к его горлу, сжимая рукоять со всей своей физической силой, схватив голову его за волосы и запрокинув для большей натянутости кожи, ты понимаешь, что у тебя нет той силы, которая заставила бы тебя совершить это серьезное действо, в одну секунду способное перевернуть все твое существование с ног на голову, способное погубить тебя безвозвратно. Даже с учетом твоих слез, что сами собой льются из глаз, обжигая лицо ненавистью к тому, по чьей вине храм был утрачен, ты не сможешь. И ты отлично понимаешь, что ты не сможешь.
И в том заключена угроза продолжающегося в твоем сознании хора, который по факту оплакивает твою беспомощность.
На месте утраченного храма, там, где ты сейчас находишься, сжимая в руках жизнь твоего ненавистного врага, виновного в самом страшном злодействе против тебя – в лишении тебя храма – четкая граница. Ты видишь ее столь же ясно, что и кровь на твоих руках, что и погасший внутри тебя свет, частью которого ты сейчас остаешься. Ты видишь черную пустоту, внутри которой вечный холод, совершенно неподходящий твоему существованию. Не ради него Сфера дала тебе жизнь.
Ты на каком-то молекулярном своем уровне не сможешь перешагнуть эту границу. 
Как будто ты заранее знаешь, что твои ожидания все равно будут вознаграждены. Если не оправдаются, то наверняка принесут не менее значимые для тебя плоды. Никакой крови.
Что бы не находилось в твоих руках, какая бы боль не владела твоим сердцем, всем твоим природным естеством, что до сих пор пребывает где-то в храме, что не позволяет тебе сдвинуться с места прочь, ты БУДЕШЬ сдерживаться. Пусть уж лучше твои слезы искренности, рвущиеся на свободу при определенных условиях, будут овладевать тобой где-нибудь в киновселенной или же в музыке и песнях, которым ты подпеваешь, чувствуя приятные волны, накатывающие на тебя со всей их мощью.
Твои сантименты, которые непременно берут свое с учетом твоего раздражения на всех и каждого, причастных тому, что храм был утрачен – ключ, рано или поздно обязательно открывающий дверь этой необходимой тебе надежды.
Не бывает так, просто не может быть так, что твоя боль, твое неугасимое горе утраты самой главной ценности твоего существа, было напрасным.
Ибо не должно оно пройти впустую.
Так устроена Сфера, стремящаяся к сохранению Баланса.
Свет внутри тебя непременно должен восполнить свои силы.
Это как мертвая и живая вода. Мертвая сращивает отделенные друг от друга части воедино, живая же возвращает прежние свойства целостности. Точно так же темная сила, двигающая тебя при отсутствии священных стен, не позволяет свету внутри тебя затухнуть, созидая мотивацию твоего яда, чтобы в какой-то момент исцеление коснулось тебя, коснулось твоего болящего  сердца.
И тогда к тебе приходит любовь, перерастающая в сильную привязанность, при которой ты добровольно отдаешься в тянущиеся прямо из тебя руки чувств ласки и оттого упокоения.
Она вполне может быть даже тебе навязана обстоятельствами, которые ты непременно воспримешь как знак, как бы тебе не хотелось уйти от этого.
Она как незапланированный тобой подарок, которому ты просто разрешаешь иметь место в твоей жизни.
Тем не менее, она ожидаема тобой, но за тобой не было ни единого шага навстречу из-за твоего разочарования и обиды. Из-за той боли, которая сковала твое естество в прежних строгих границах на месте утраченного тобой храма.
Она не вернет тот прежний храм, и ты это знаешь.
Она может позволить тебе другой храм, где твой свет сможет найти свое пристанище.
Не то, чтобы это прямо такой уж шанс.
Однако это возможность, за которую тебе необходимо уцепиться. Потому что Сфера не разрешит тебе просто исчезнуть, погаснув в безвестности. Черт с ним, с твоим наследием, сейчас речь только о тебе, о твоем месте.
Храм был утрачен, но остался после него кто-то еще в качестве напоминания о нем, о том, что должно быть твоим, что всегда принадлежало тебе и ДОЛЖНО принадлежать тебе даже после его исчезновения. Это свет внутри тебя не утратил своей связи с потерянным храмом, как твое сознание еще остается там.
Это свет внутри тебя сформировал твою любовь, перерастающую в привязанность.
И тот, кто появился в твоей жизни подобно некоей сырой губке, которая достаточно легко стирает все твои прежние огрехи (за исключением лишения жизни) вроде мела на какой-то школьной доске, никуда не уйдет и не оставит тебя по воле Сферы. По твоей же воле. Не потому что ты захочешь или нет, а потому что твоя воля не будет иметь особого значения. И тебя все будет устраивать. 

a). Sulfur
Это мужская сила.
Это юношеское озорство.
Это кипящая кровь, которая не остывает.
Это напористость и упертость, даже не столько упорство.
Это твердый барьер.
Это неумолимое движение вперед, оставляющее позади себя невозможность обратимости к прежним обстоятельствам.
Это пьянящий привкус, наполняющий рот сам собой.
Это кровь и пот, от соленого запаха которых приятно дурманит голову, призывая к еще большей крови и поту.
Это невероятная закалка тела и духа.
Это, в конце концов, просто оружие в сильных уверенных руках.
Много эпитетов, много перечислений каких-то достоинств и недостатков.
Невозможно устоять, обладая этим, от соблазнов удержания целого мира под собственным контролем.
Это цепкость рук и железобетонная хватка пальцев.
Страшно ли это? Способно ли это на большее, чем просто страх?
О, да.
Я видел то, на что способна мужская сила, целый океан ее, таящийся под физической кожей.
Я видел это с самого своего детства.
Я наблюдал за тем, как мои сверстники во всей своей юношеской удалью, со всем своим задором, со всей своей кипучей кровью и нешуточным огнем страсти в глазах, проводили все свое свободное время в любовных приключениях. Как ебли они все, что двигалось, все, что хотело раздвинуть ноги, все, что раздвигало ноги со всей своей открытой страстью оказаться в жарких мужских объятьях. Я наблюдал, как оттягивались они в особых увеселительных заведениях, как мотались по борделям в поисках подходящей крали, которую можно было драть часами напролет с паузами на перекур. Я наблюдал, как просто выли они подобно мартовским котам, которым жизненно необходимо залезть на достойную самочку с большими сиськами и глубокой вагиной.
Это я в их возрасте ходил с сохой или тренировался с мечом в руках, восседая на лошади под присмотром отца. А может быть, я усиленно был поглощен искусствам языка, которые открывали передо мной невероятные формы и пространства. Но в обоих случаях мне некогда было с головой окунаться в женские лона самой разной глубины и уж тем более ширины.
Тогда мне прививали нечто другое, более значимое. Тогда мне прививали  принадлежность отдельному пути, по которому далеко не каждый может сделать хоть пару твердых шагов, и уж тем паче никто из тех ловеласов или откровенно озабоченных дымящимся концов трахарей. Я видел, как пускали они слюни при виде специально оголенных женских прелестей на картинках или еще где, куда был свободный доступ всем желающим.
С не меньшим восхищением любовались они дорогими средствами передвижения, как будто специально для них те были оформлены самыми лучшими дизайнерами, отполированные до завораживающего все сознание блеска. Прямо хватай, заводи, и уебывай как можно скорее, наслаждаясь скоростью, едва ли не достигающей скорости света, а то и переплевывающей ее в несколько раз.
Красивые и яркие игрушки, стоимость которых невероятно высока стоимости игрушек, сохраненных в памяти с детства.
И ради них стоит здорово напрячь все части своего тела, даже подключить язык, который при необходимости может плести самые невероятные по своей фантастичности сказки.
Да, я говорю сейчас (и ты знаешь) о чувстве собственности.
Я говорю сейчас о том, что «ДОЛЖНО БЫТЬ ТОЛЬКО МОИМ, ЗА ЧТО Я ПАСТЬ ПОРВУ ВСЕМ И КАЖДОМУ У МЕНЯ НА ПУТИ». И, как правило, физическое превосходство играет в мужском существе одну из ключевых ролей, если не единственную.
Разукрасить все лицо противника, переломать как можно больше костей, чтобы позднее с довольным видом хвалиться своими физическими навыками и превосходством перед друзьями, которые по факту остаются такими же потенциальными соперниками в борьбе за им не принадлежащее изначально. Кажется, в этом проявляется основа физического превосходства, физической силы.
Мол, мам, я хочу то-то и то-то, ну купи.
А спустя годы никого и упрашивать не надо. А нередко бывает и так, что советоваться по этому поводу не следует даже с самыми близкими людьми. Потому что кулак под нос. Я – главный, это мне нужно. Вот прямо кровь из носу.
И ради своей цели мужское естество готово даже на преступление.
Мужское естество слишком бурно реагирует на недоступность того, чего бы сильно хотелось, но не получается. Но еще большее бурление вызывает утрата того, к чему больше чем привязанность, практически часть его едва ли не с первого мгновенья.
Просто сила мужского естества требует своего.
Как будто вдруг обнаруживается полное отсутствие ее и срочно требуется что-то такое, что могло бы наверняка скрыть этот постыдный факт. Именно постыдный в силу раздутого по природе своей мужского самолюбия, основанного на все том же физическом превосходстве и желании физически доминировать над всеми потенциальными конкурентами.
Эта энергия неостановима, эта энергия буквально прет, буквально распирает, раздувает молодецкую удаль, которая никуда не девается со временем. Эта энергия отключает в мозгу все, оставляя активным только стремление забрать то, что представляет интерес, что кажется вдруг таким родным. Забрать, оберегать как зеницу ока, и ни в коем случае не упустить из крепкой хватки рук со всеми инстинктами хищника, схватившего долгожданную добычу.
Конечно же речь идет о женщине. Она – самый точный показатель уровня собственника в мужском обличье.
Бурная половая активность в юношеском возрасте, беспорядочные интрижки, периодические вспышки страсти, источниками которых являются гормоны, овладевающие сознанием, и унять их буйство способен лишь адреналин, поднимаемый, например, жаждой скорости или игрой с законом, тем не менее, неизбежно затухает. И тогда приходит осмысление собственного места в этом мире.
Как говорится, натрахался, нагулялся, угомонился, привел свой конец в порядок, следует теперь задуматься о постоянном партнере и спутнике жизни. О той, с которой тебе хотелось бы растить собственных детей, строить собственный Дом, собственное будущее.
И вот с этого момента начинается все самое интересное.
Начинаются отношения.
Это такие отношения, где грубая физическая сила, от которой вдруг происходит все остальное, выкрученное на максимум, является доминирующим в них фактором.
Да, мне было известно о традициях, исходящих из древности, при которых мужчина являлся неоспоримым лидером в семье, олицетворившим собой и некоего титана, на плечах которого огромная ответственность, и могучего воина, готового и способного отстоять сохранность дома от внешних врагов, и мудреца, всегда готового изречь дельную мысль, и краснобая, умеющего одним лишь словом уладить любые обиды и непогоды в своей семье. Отца и мужа беспрекословно слушались, его воля, его решения и слова считались законом, за нарушение которого следовало наказание. Именно мужчине семья держалась в целости и сохранности.
Нет, это не рабовладельчество.
Рабовладельчество – это когда чья-то мужская сексуальная неудовлетворенность порождает обиду на уровне целого культа, вбиваемого в массы с рождения.
Мне все это знакомо, о, не сомневайся.
Мол, не дала, я тебе устрою. И устроилось так, что на целые тысячелетия мужское естество, стремящееся к превосходству над женской утонченностью (и к ней я еще вернусь), как будто лишилось рассудка от самого настоящего дефицита сексуальной удовлетворенности. Объявило мужское естество женскую утонченность какой-то второсортной сущностью, обернув свое чувство собственности в красивый фантик, якобы, заботы над столь хрупкой ценностью, не забыв, однако, метод публичного кнута и сверкающего на солнце всем цветами радуга пряника. Я был свидетелем подобного отношения. Я был свидетелем публичных изуверских расправ над той самой хрупкой ценностью, ради которой звезды достаются с небес и горы сворачиваются.
Кажется, я уже рассказывал тебе о чем-то подобном.
А о чем не рассказывал, так это о подлинных слезах от утраченной половины мужского сердца, ставшей однажды его частью.
Я не рассказывал о той боли, свидетелем которой я был, понимавший, что у меня не было таких возможностей, чтобы что-то сделать. Все, что я мог, это делать свою работу, ожидаемую от меня, чтобы не нарушался отлаженный ритм, от которого зависело, в том числе и мое собственное положение. Я был рядом, понимая, на что способен человек, безвозвратно утративший огромную часть самого себя.
Я видел, как может прогнуться даже самый сильный мужской характер под давлением подобных обстоятельств утраты, когда после двух-трех десятков лет семейных отношений жена внезапно объявляет о своем уходе к другому мужчине, и остается хотя бы мизерный шанс на возвращение ее в прежнюю семью к прежним отношениям, где все вроде бы спокойно и идет своим чередом. И кажется, все дело в этой обыденности и рутине семейных будней, требующей чего-то нового и яркого.
И тогда вполне к месту вопрос о твоей собственной причастности к распаду и разрыву этих уз.
Я видел красные от нескольких бессонных ночей глаза человека, для которого этот внезапный разрыв стал очень сильным ударом прямо под дых, и без поддержки со стороны он бы просто сломался.
Я видел все его попытки вернуть жену обратно, когда он ночами караулил жену у входа в ее новый дом, как откровенно плакал, просто рыдал, забыв обо всем на свете. Точно так же рыдает ребенок, потерявший любимую игрушку, и даже замена ее на аналогичную не заставит его угомониться, и кажется, что только отцовское рявканье может сделать это, что совершенно не означает положительного для ребенка результата.
Я видел, как новому жениху разбивали в кровь все лицо, колотили так, что тот просто полз на карачках. Дурная, откровенно говоря, попытка все исправить, но вполне естественная для крепко уязвленного мужского самолюбия.   
 Так вот, такой удар под дых не идет ни в какое сравнение с настоящим ударом, подобным взрывом бомбы.
Я видел как любимая и любящая жена медленно умирала, угасая и тая прямо на глазах мужа, который мог лишь только быть рядом и пытаться облегчить ее страдания. Болезнь убивала ее медленно и мучительно, призывая их обоих к слезам, и они часто плакали, прощаясь друг с другом, стиснув друг друга в искренних объятьях. Все мысли его крутились только вокруг ее страданий, исход которых приближался день за днем, час за часом. И муж ее не оставлял этих бессмысленных попыток что-то сделать, хотя бы затормозить губительные процессы внутри его жены. Я был с ними немалую часть времени в тот тягостный период, и не только один я. Я совершенно не знал, как вести себя в таких условиях, что говорить этому человеку, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. Я восхищался, тем не менее, его стойкостью, всей его волей, всем его мужским естеством, сжатым в невероятно тугой комок, который не позволял ему просто раскиснуть в бесформенную массу, не имеющую даже веса.
Он действительно любил свою жену.
Он искренне оплакивал ее еще при жизни, хотя такое существование, где каждое движение отнимает силы и причиняет жуткие физические страдания, назвать жизнью не повернется язык.
Он знал, что она не выкарабкается, слишком многое было упущено.
Он заранее начал подготовку к ее уходу из жизни.
Он сделал все для того, чтобы проводить жену в последний путь со всеми почестями, он вложил максимум своих возможностей, хотя ему нешуточно помогли со стороны, и я был в том числе.
Он пересиливал собственную физическую усталость во время погребения своей жены, во время оплакивания ее, стоя на коленях перед ее телом.
Он совершенно не походил на типичного собственника, взявшего под контроль каждый шаг того, к кому испытывал слабость, внутри которой был обычный эгоизм и стремление удержать то, что представляло бы для него интерес в своих руках любыми силами. Особенно, физической.
Насколько мне было известно, и я наблюдал это собственными глазами, между ними сохранялись довольно теплые отношения. Она была не просто ему женой, но другом, каким-то сообщником, что ли, надежным союзником, которому можно довериться.
Конечно, как и в любой семье, всегда есть место трениям и недопониманию, никто не ангел с крыльями, но ни разу эти недомолвки и какие-то шероховатости не были выставлены на всеобщее обозрение. Просто он знал, что требовалось от него в качестве хорошего мужа и мужика в доме, она знала, чем предстояло заниматься ей, чтобы и дальше оставаться любимой женой. Я, конечно, знал, что он мог устроить перепихон на стороне, как говорится, сладкого тоже хочется, и от одной и той же манды рано или поздно все равно устаешь. Я знал и том, что и жена его знала о таких его возможностях. Но большего мне было знать не дано, и дальше просто начиналось сугубо личное дело.
Но я никогда не видел на лицах их обоих фальшивки, которая свидетельствовала бы гнилости в их отношениях. Он мог, она могла и знала о его возможностях,  как обстояло на самом деле, черт его знает, свечку я не держал.
Но ни разу я не слышал ни из его уст, ни из уст его жены что-либо негативное, что порочило бы их отношения, что бросало на них обоих хотя бы тень сомнений в искренности их чувств.
Он уважал свою жену, он дорожил ей.
Все его внимание во время погребения ее было обращено к ее телу.
Он смотрел на ее могилу до самого последнего броска земли, похоронившей его жену на глубине в человеческий рост.
Он был не собой в тот момент. Он предоставил все свое существо той силе, которая оставалась в нем, которая удерживала его, не позволяя просто рухнуть на землю рядом местом захоронения.
Тогда он был подобен какому-то могучему воину, вставшему на колени над погребенной под множеством камней возлюбленной, рядом с которой пылал огонь, зажженный им в качестве проводника ее души в тоннеле по пути в загробный мир.
Его жена овладела им с того момента, как они впервые встретили друг друга. Он сам говорил об этом с нескрываемым восторгом, обращаясь к собственным воспоминаниям. Она овладела им настолько, что оставалась с ним некоторое время даже после ее смерти. Он говорил с ней, оставаясь в стенах их общего дома. И казалось, что он начинал сходить с ума при этом стараясь вести себя более-менее естественно как в работе, так и в общении с окружающими людьми.
Но в конечном счете он отпустил ее.
По ее же собственной просьбе.
Он отпустил ее полностью, постаравшись не оставить ничего, что могло бы напоминать о ее существовании в его жизни. Он даже продал дом, в котором провел с женой самые лучшие годы своей жизни.
Так и должно было быть. Опять же по его словам.
Ему понадобился всего год-полтора на то, чтобы пройти этот горький путь и вернуться в прежнее русло.
Я был с ним все это время.
Я видел достаточно его страданий.
Я видел его безумие, о котором постараюсь умолчать сейчас.
Однако, я не могу не сказать сейчас о том, что я и сам видел своими собственными глазами ее призрак. Я видел некую легкую дымку, находящуюся в их доме, к которой он обращался и протягивал свои руки, желая ощутить ответное прикосновение. Я видел в своей жизни достаточно и меня трудно чем-либо удивить, но тогда я был изрядно впечатлен, скрывая увиденное от сторонних ушей и надежно держа язык за зубами.
И вот в какой-то момент в моей жизни появилась Она.
И я не был, честно говоря, готов к Ее появлению. Ну как не был, несмотря на то, что я не верил в то, что найдется в ЭТОЙ жизни такая, которая подходила бы под мои завышенные требования, где-то про себя я еще надеялся на то, что еще не все потеряно. Да и после всего того, что случилось с женой одного из тех, кого я знал лично, мне не очень-то и хотелось рисковать.
Я слишком хорошо себя знал, чтобы открыть в себе нечто такое, что было бы уникальным и выпадающим за рамки разумного объяснения.
Я не был ангелом, можно так сказать, я не был слеплен из иного теста, я оставался принадлежностью ЭТОМУ миру, несмотря на то мировоззрение, к которому был приучен с детства. Со всем своим запасом знаний о Сфере и стремлением к отличности от всех остальных, я оставался одним из них с тем набором качеств, которые ничем не выделяли меня из толпы.
Я специально завысил планку своего представления о том, чего я хотел от женщины, которая могла бы стать моей женой и матерью моих детей, чтобы не желать видеть свою обычность в деле.
Но так получилось, что все мои представления об идеалах рухнули перед лицом Той, которая, таки, вошла в мои будни.
И вот у меня появились эти отношения, и я ожидаемо обнаружил, что Она не стала единственной главной ценностью, затмившей собой все то, что имело для меня самый живой интерес.
-Просто это не твое, и ты знаешь, что это так, - сказал мне тот самый человек, который похоронил свою жену и смог ее отпустить уже после ее смерти, - Тебе хочется найти с ней общий язык, но все внутри тебя говорит о том, что это невозможно. Ты мыслишь где-то на отдалении от материальности и приземленности. Тебе некогда проникаться этим миром, откуда Она пришла к тебе.
-Но я все же думаю о Ней, - не мог покривить я душой, - Где-то про себя я понимаю, что Она не пустое место.
-Может быть, ты не хочешь уподобляться большинству, сдерживая свои анатомические чувства, - улыбнулся он, уже начавший новые отношения с женщиной, которую я видел в лицо и знал лично, - Я достаточно тебя понял, чтобы представлять твое неприятие к стандартам, от которых тебе никуда не деться.
После его замечаний я вдруг обнаружил в себе чувство невероятной ревности. Я вдруг обнаружил, что переживаю за Нее, когда Ее не было рядом со мной. Я вдруг обнаружил, что чувствовал себя неуютно, пока нас разделяло расстояние, и даже возможность общения на расстоянии не унимала моих переживаний и мыслей о Ней где-то там. А вдруг там Она вот прямо сейчас находилась в объятьях кого-то другого и с издевкой рассказывала ему о том, каков я в ее глазах? Вдруг прямо сейчас Она унижала меня, умаляла мое достоинство, уничижала меня как мужчину со своим собственным мнением, используя при этом самые мерзкие слова и выражения? И хоть я все равно этого не слышал и мог только накручивать себя и расстраиваться лишний раз по этому поводу, осадок-то оставался.
Я позволил себе трепаться с Ней о моих взглядах на эту жизнь и моем в ней месте. Это было явной ошибкой, которую уже нельзя было исправить, и я винил себя за свой длинный язык.
Я вдруг обнаружил, что не могу позволить себе каких-то вольностей, которые могли бы сыграть против меня, если я хотел, чтобы Она и дальше продолжала быть в моей жизни.
Я вдруг обнаружил, что могу терпеть эти лишения из-за Нее рядом с собой.
Я обнаружил вдруг, что не готов указать Ей на дверь, даже если бы я и хотел так и сделать.
И еще я обнаружил вдруг, что могу поднять на Нее руку, что передо мной нет таких преград, которые служили бы тормозом для моей вспыльчивости.
Хуже того, я вдруг заметил, что Она хотела этого насилия. Я чувствовал что-то такое внутри себя, что исходило от Нее, как-то играло и забавлялось, провоцируя меня на раздражение и агрессию, которых, по идее, не должно было бы быть.
Она будто на каком-то ментальном уровне, недоступном мне для понимания и восприятия во всей его полноте, призывала меня к тому, чтобы я показывал перед Ней свое физическое превосходство, превосходство вообще во всем.
И вроде не было явных причин как-то конфликтовать, и Она как-то угождала мне, мягко давила своей кротостью, своим пониманием меня, моих мыслей. И вот именно по этой причине я чувствовал исходящее от Нее нечто, призывающее меня к безрассудству.
Она что-то делала со мной, вызывая во мне чувство превосходства на ней.
Она будто негласно требовала от меня быть безоговорочным лидером. Она навязывала мне те качества, от которых мне было некомфортно.
Прежде.
И я чувствовал, что то, что по Ее требованию открывалось во мне, не было таким уж дискомфортом. Я чувствовал, что эти дополнения, происходившие во мне, как-то удачно вписываются в тот узор, который представлял меня с рождения, описывающий всю мою подноготную. Как будто бы без них картина, представляющая меня, казалась не то, чтобы неполноценной, но какой-то неясной, не имеющей важных элементов. 
И то были элементы, не отпускающие меня за пределы физического мироздания, которому принадлежало мое сознание.
Как будто сама Сфера указывала мне мое место. Она как будто напоминала мне, в очередной раз утратившему воспоминания о моих прошлых воплощениях там-то и там-то, о том, что я имел физическую оболочку, надежно привязанную к тому или иному бытию, и мне следовало  использовать все ее ресурсы для исполнения возложенных на меня ею задач.
И мне не следовало страшиться тех качеств, которые открывались мне благодаря Ей.
Она действительно была слишком хорошенькой, чтобы я просто выставил Ее за пределы своего пространства. Если Она и не была Той, которая на самом деле подходила мне, то Она была предназначена мне с определенной целью, и я это понимал со всей ясностью своего ума. Да, Она не могла затмить собой некоторые мои интересы. Но Она стала одним из них, что составляли для меня некий смысл моего существования в ЭТОМ мире.
И я вдруг понял, что не могу позволить себе избавиться от Нее.
Я был бы откровенным идиотом, если бы так и сделал.
Все, что мне было нужно, и было нужно Ей, это лидерство по отношению к Ней, Ее ведомость мной.
Она будто была моим испытанием на проявление моей мужской силы.
И вот я в какой-то момент повысил на Нее голос. Я позволил себе орать на Нее, я позволил себе оскорбить Ее. И Она вспыхнула пунцовым оттенком на своем лице от обиды, она просто разревелась, и это было вполне нормальной Ее реакцией.
-Что я тебе, собака какая-то? – недоумевала Она, глотая слезы.
И тогда я поспешил обнять Ее и приголубить, сжать в своих объятьях крепко-крепко, понимая, что у меня просто не было другого выбора поведения. Я извинялся перед Ней, пуская в ход самые нежные и ласковые слова, которые знал по отношению к женщине, и мне удалось загладить эту вину.
И это оказалось достаточно легко для меня – обидеть более слабого и потом убедить его в том, что такого больше не повторится.
Но я понимал, что этот ключ оказывался для многократного использования.
Я понимал, что этот ключ являлся идеальной для меня альтернативой.
Вместе с тем я чувствовал сильные опасения, что Она сама повернется ко мне спиной и помашет мне на прощание ручкой, если соизволит, конечно, после такого моего поведения. Я бы сам попытался так сделать, если бы в меня плевали.
Но еще был соблазн подчинения, привязке к себе наверняка, чтобы то, что представляло для меня интерес, оставалось при мне как можно дольше. Лишь бы палку не перегнуть.
И эта мысль некоего эксперимента не давала покоя.
Я уже представлял себе всю картину своей агрессии так ясно и отчетливо, что уже проходил эти события на самом деле.
И вот я влепил Ей пощечину. Вроде бы несильную, но рассекшую Ее губу до крови.
С моей стороны это было незапланированным поступком. Я не провоцировал Ее намеренно, чтобы моей ответной реакцией стал этот звонкий щелчок Ее по лицу, чтобы кровь пошла.
Шесть месяцев прошло с момента наших отношений до этого мгновенья. Каких-то шесть месяцев, ага.
Я просто вспылил в этот миг.
И моя собственная реакция на эту пощечину получилась практически молниеносной.
И кажется, что Она не сразу поняла, что я сделал с Ней, и что стало источником боли, вспыхнувшей у Нее на лице, за которое Она схватилась рукой. Она просто застыла на месте, распахнув глаза, которыми смотрела на меня растерянным взглядом.
Лишь оказавшись в моих руках, стиснувших Ее чуть ли не до хрустнувших костей, Она затряслась и заскулила от нахлынувших слез.
Как мог я рассыпался в очередных извинениях словесных ласках, намереваясь Ее успокоить. Она всхлипывала, и рыдала и рыдала не в силах остановиться, будто я угодил в какое-то нежнейшее место, внутри которого находилось целое море слез, и они уже текли сами по себе.
Я долго не мог (да и не хотел) выпускать Ее из своих объятий, чувствуя Ее напряженность и собственное беспокойство по поводу всех возможных последствий своего поведения.
И вроде бы Она успокоилась и перестала, наконец, плакать, лишь только шмыгала носом.
-Я пойду подышать свежим воздухом, - потребовала Она спустя время после долгого стояния перед зеркалом и замазывания ссадины на лице.
За окном дома был уже вечер со всеми его возможными приключениями для одинокой на улице женщины, хотя, конечно, я знал, что Она не пойдет далеко, прекрасно понимая вероятность угроз. Однако я чувствовал, что должен был уступить Ей, дать Ей возможность освежиться после дневных слез и боли. Может быть, я был неправ в тот миг, но я чувствовал свою вину, результат который привел к этому Ее пожеланию.
И Она вышла-таки, во двор и заняла место на пустой скамейке, которую я мог наблюдать из дома.
И я заметил, что выглядывал в окно каждую пару минут и взгляд мой был остр и пронзителен, направленный всего только в одну точку, где была Она. Меня не интересовали никакие прочие детали вокруг Нее. Я чувствовал, что мне неуютно, неудобно оставаться внутри дома, в то время как Она  была в другом месте. Так рядом и так далеко. Я чувствовал, что у меня просто не хватает терпения позволить Ей и дальше оставаться на улице под светом зажегшихся фонарей, хотя было еще не так темно.
И в последний миг я вышел из дома с намерением привести Ее с улицы.
Нечего Ей было там высиживать. Хватит, надышалась.
Она повернула голову в мою сторону, но подниматься с места, кажется, не собиралась.
-Ну как ты? – спросил я, сев рядом с Ней на скамейку.
-Ничего, - негромко сказала Она.
-Может, пойдем домой? – предложил я, - Темнеет.
-Пожалуйста, - остановила Она, не повышая голоса, - Тут так хорошо сейчас. Ты иди, я еще чуть посижу.
Но я не мог уйти.
И Она опустила голову мне на плечо и постаралась как можно плотнее прижаться к моему телу.
-Я думаю, мне нужно съездить к маме, - озвучила Она свои мысли, позволив мне сжать ее руки в моих руках, - На неделю, возможно, две или три.
-Прости меня, моя Хорошенькая, - в очередной раз обратился я, чувствуя, что последствия моей пощечины грозили оказаться куда больнее, чем я мог бы ожидать.
-Все в порядке, зай, - вроде бы успокаивала Она мои томительные опасения, - Я по-прежнему люблю тебя. Просто мне нужно как-то собраться.
-Давай поедем на море, - предложил я, готовый ради этой идеи прямо сейчас залезть в крупные долги.
-Нет, не надо, - остановила Она, - Давай просто сейчас посидим вот так.
Она закрыла глаза, спустя всего какие-то мгновенья я понял, что Она задремала.
Я вынужден был Ее легонько разбудить и проводить до самой кровати. Она не противилась, прижимаясь ко мне, даже попыталась рассмеяться.
И вот Она уснула прямо в одежде, оставив меня наедине с переживаниями по поводу Ее идеи поехать к маме. Я понимал, что мама могла накрутить Ее против такого будущего зятя, который поднял на ее дочь руку. Она обязательно расскажет об этом моменте, Ей необходимо будет объяснить причину переживаний, подтолкнувших Ее к этому визиту к родителям. А я знал о Ее открытости, о том, что Она не могла бы солгать. Женщина не должна лгать, женщине несвойственна ложь.
Просто это какой-то иной язык, который надо понимать, даже чувствовать.
Я провел бессонную ночь, во время которой вряд ли бы смог уснуть.
Оказывается, я очень дорожил Ей. Вопреки утверждениям о том, что Она не была моей, я понимал, что должен был нести ответственность за то, чтобы Она и дальше оставалась рядом.
Я не хотел Ее отпускать.
Она стала частью моей обыденности, моего существования. Частью меня самого.
Ее сон был глубок и крепок, всего раз Она проснулась по естественной нужде, и практически не понимала, что ей хотя бы следовало раздеться. С каким-то отключенным сознанием Она вернулась в кровать, оставаясь в верхней одежде. Она будто бы легла пьяной, и спустя несколько часов сна алкоголь еще не выветрился из Нее целиком.
Честно говоря, меня все равно под утро просто свалило с ног прямо за кухонным столом, за которым я провел всю ночь.
И я совершенно точно знал, что уже тогда, в моем сне, о котором я уже ничего не помню, я почувствовал этот сильный до какого-то одурения противный сладкий привкус во рту, а в голове раздался этот отвратительный звук, напоминающий тяжелый непрерывный визг, подобный тому, с которым остро заточенная сталь ножа пытается зачистить поверхность металла.
Проснувшись, я продолжал испытывать эти неприятные ощущения, от которых внутри меня все оставалось каким-то тяжелым, принуждая меня лечь в кровать для немедленного продолжения сна. Однако я понимал, что уснуть уже вряд ли смогу. И от этой мысли мне становилось еще хуже.
Она была в доме.
Пока Она никуда не собиралась уезжать.
Она вела себя так, будто ничего не случилось вчера, Она даже не подавала вида, что вчера я повел себя как какой-то зверь. Она приготовила мне еду, поставила рядом большую кружку с напитком, к которому я питал немалую слабость в ЭТОМ мироздании. Она подготовилась к моему пробуждению. Она даже подала мне кружку с холодной водой, которую я осушил одним глотком, чтобы сбить неприятные тяжелые ощущения после своего пробуждения. И мне даже как-то полегчало на какое-то время.
-Почему ты не лег в кровать? – пожурила Она, сидя рядом со мной и заговорив со мной только когда я приступил к еде.
-Не мог уснуть, - отвечал я, чувствуя некоторое легкое отторжение, которое пока что не мог никак объяснить, - Я даже не помню, как меня затянуло в сон. Я и сейчас хочу спать. Сейчас из-за стола вылезу и на боковую.
-Я решила никуда не ехать, зай, - негромко объявила Она.
-Почему? – только спросил я, будто уже зная об этом Ее решении и совсем не удивившись тому, что только что услышал вслух из Ее уст.
-Я не могу тебя оставить одного: тебе будет нелегко в одиночестве.
-Это хорошее замечание, - кивнул я в Ее поддержку.
-Лучше сходим прогуляться, - предложила Она, - Неспешно, под ручку.
Она улыбнулась и прикоснулась ко мне рукой.
-Хорошо, - принял Ее предложение я, - Вот высплюсь, приведу себя в порядок, и сходим прогуляться.
Мне было сытно после Ее готовки. Мне всегда было сытно, что бы Она ни готовила в качестве кормежки, и в этом заключался, наверное, самый главный Ее плюс. Такую женщину хотелось бы иметь каждому мужчине, это точно.
И благодаря ее стараниям я чувствовал, лежа в кровати, как меня просто тащат куда-то на глубину, где неприятный сладкий привкус во рту и насыщенный частотами визг металла о металл никуда не исчезали, предлагая мне только себя и ничего иного. Но сейчас, на сытый желудок, мне было просто все равно.
И во сне я чувствовал, как все вокруг меня было совсем чужим.
Все образы, все их звуки, все их цвета и оттенки, вся живость их, все действо, частью которого я стал – все было каким-то инородным, каким-то искусственным, каким-то неестественным. Каким-то не моим.
Я чувствовал себя во сне лишним, не вписывающимся в общую картину происходящего вокруг.
То был не мой мир.
То был не я в нем.
То было взаимное отторжение меня и того бытия, что представало предо мной в том сне.
И именно это отторжение и являлось противным сладким привкусом во рту и тяжелым насыщенным частотами визгом металла  о металл.
И даже сам весь этот сон не должен был сниться мне, предназначенный кому-то другому, и я знал это, и воспринимал его с прежним спокойствием, которое было характерно для меня.
Все было совсем неправильным.
И даже при пробуждении я не понимал все свое собственное естество, как будто переселенное в иное тело, переживающее иной ход событий где-то в ином физическом мире, в то же время знакомое и привычное мне…

b). Hydrargyrum
Это женская утонченность.
Это кротость.
Это несмелость, заставляющая сердце биться совсем нежно, совсем трепетно.
Это журчание ручья, где холодная вода чиста и прозрачна настолько, что отражает все черты лица, подобного лику прекрасного ангела, перед которым просто физически невозможно не встать на колени.
Это грация и невероятная легкость в каждом движении, которую хочется видеть и чувствовать снова и снова.
Это воплощение искренности, на которую можно только надеяться, и о которой можно только мечтать.
Это солнечный свет, теплый и нежный, ласкающий твое сердце. И ты чувствуешь его внутри себя так, что дыхание замирает, принуждая замирать целый мир. Это ладони, подобные ладоням матери, которая знает о нежности твоего сердца абсолютно все и не позволит даже себе причинить ему какой-то дискомфорт.
Это улыбка, совсем обезоруживающая, от которой нет защиты.
Это взгляд, проникающий глубоко внутрь, и от него невозможно спрятаться. Это ясные и добрые глаза, недоступные для темных и злых сил.
Это природное естество, воплощенное в плавности линий и форм, в каждом из известных чувств.
Это первозданность целого мироздания, это неиспоганенность, что ли, внешними факторами, подобными каким-то чужеродным вирусам, способным изуродовать и загрязнить до жуткой и пугающей все твое сознание бесформенности.
И можно привести еще кучу эпитетов и сравнений, которые спрятаны глубоко внутри физической оболочке, обрусевшей за долгое время, отшлифованной обстоятельствами самого разного характера, но в целом препарирующими все человеческое естество. Все эти эпитеты и сравнения только лишь прячутся где-то в глубине, готовые по первому же пожеланию оказаться под рукой, точнее, на языке. Они отнюдь не утрачены и не подзабыты, вопреки ожиданиям или опасениям.
Они вызывают стеснение. И оно совсем немалое на самом деле.
И это не идет из детства или юности, когда женское естество вызывает внутри что-то непонятное, открывая перед тобой целый иной мир, куда трудно войти, и где следует вести себя не так, как ты привык в своем мужском мире. Оттого так трудно выразить женщине свои чувства в словах. Наверное, из-за какого-то отпечатка в детстве, оставленного матерью, перед которой приходиться просить прощения или оправдываться за совершенные пакости. Все-таки, женщина открывает дорогу в реальный мир, женщина носит тебя под сердцем, голос женщины ты слышишь с первым своим вдохом, стук ее сердца, а потом еще и сосешь ее молоко.
Но все не так однозначно.
Сколько таких женщин, которые будто не знают о своем женском естестве.
Сколько таких женщин, которые готовы променять свою природу на звон металла и прочих материалов, применяемых для изготовления материальных монет самого разного достоинства, блеск драгоценных камней на пальцах, шее, на прочих частях тела, шелест бумажных или еще каких купюр, на материальный достаток, в конце концов. На место, где сытно и сладко, где есть много возможностей для удовлетворения своих прихотей. Оттого куда грубее и жестче слова, часто срывающиеся с женских губ, которые так и просятся быть зацелованными со всей мужской страстью, оттого острее насмешки и откровеннее недовольство.
О, да, женское чувство собственности куда страшнее мужского.
Это у мужчины основное превосходство заключено в силе.
Но у женщины возможностей превосходства намного больше.
И тогда не остается в женщине ничего из того, что могло бы напоминать в ней женскую ласку и чистоту природного естества. Тогда на месте ее хищник, перед которым не должно быть преград. Тогда женщина намерена драться за то, что ДОЛЖНО БЫТЬ ее и ТОЛЬКО ЕЕ всеми доступными способами. Она ведь женщина, и это мужчинам необходимы какие-то границы, чтобы физическая сила не приобрела статус всеобщего Хаоса. А вот женское существо всегда вне границ – слабое, беззащитное, милое, нуждающееся в качественном уходе и заботе, в поддержке в трудную минуту.
А то, что ведет оно себя как мужское существо, буквально подражая его привычкам и слабостям – не судите строго, мол, а как снять напряжение?
Миру женского существа всегда нужен источник существования. Мир женского существа не может обходиться без такого источника, он просто погибнет, и это устроено не просто природой мироздания, но самой Сферой, пусть это и кажется каким-то неправильным. Хотя, конечно, никакой неправильности, иначе зачем вообще все так устроено для существования мыслящих существ, которые должны продолжать свой вид? И сколько раз я пытался найти недочеты в этих своих выводах.
Борющаяся за свое женщина ничем не отличается от матери, оберегающей своего ребенка от одной только возможности угроз и опасностей.
Я был в этом тонком мире, где слышал со всей ясностью журчание ручья, шелест колышущейся на ветру утренней травы, даже легкий звон солнечных лучей, успокаивавших все мое сознание после ужасного визга металла о металл.
Я попал в этот тонкий чувственный мир с того момента почти сразу после того как мне был поставлен смертельный диагноз.
Даже еще раньше – с того момента, как понял, что со мной происходило что-то неладное.
И я не хотел говорить Ей о своих проблемах. Но, кажется, Она догадывалась, нет, чувствовала это своим миром, открытым для меня.
Даже больше: я как-то сразу пришел к мысли о том, что Она появилась в моей жизни исключительно ради того, чтобы проводить меня в последний путь как можно безболезненней.
И вот я сказал Ей правду, и Она сказала мне, что знает о моем состоянии, которое только ухудшалось день за днем. Именно по этой причине я чувствовал неприятный сладкий привкус во рту и столь же раздражающий глубокий визг металла о металл, которые только набирали свою силу, забирая силы у меня и причиняя мне все новую физическую боль.
И тогда Она взяла меня под свой полный контроль.
Она сказала мне, что всегда знала о том, что где-то неподалеку от Нее находился тот, кто нуждался в Ней, над кем Она просто обязана была взять опеку, кто был бы для Нее дороже собственной жизни.
И вот я целовал Ее, и чувствовал нечто удивительное и вряд ли объяснимое кем-либо другим на моем месте.
Это слишком напоминало свежесть чистой ключевой воды, которую я неоднократно пил и напивался на целой день всего лишь одной кружкой. Неправда, вода имеет вкус, даже не привкус, а именно вкус, который можно почувствовать, лишенным возможности передать ощущения на словах. И вот именно знакомый мне вкус ключевой и насыщающей мое тело воды, касался моих губ, касавшихся Ее губ и сливающихся в долгом поцелуе. Наш поцелуй был действительно долгим, и это Она позволяла мне как-то насытиться вдоволь этой живительной свежестью, необходимой моему увядающему день за днем телу. Можно так сказать, я чувствовал после этих ласок прилив свежих сил, которых хватало, чтобы на какое-то время уходила боль.
Но это был так же поцелуй никакой не жалости ко мне, ни сочувствия, ни поддержки, ни даже страсти.
Это были поцелуи, подаренные мне женщиной, которой я был важен, которая посвящала мне все свое время, которая взяла меня в моем же доме под свою, можно без сомнений сказать, материнскую ласку. Это были поцелуи женщины, думавшей обо мне день и ночь, чья искренность сквозила в каждом Ее слове, в каждом Ее движении, в Ее взгляде. Я чувствовал Ее внутри себя. Я чувствовал Ее переживания даже еще подробнее в сравнении со своими.
Она появилась в моей жизни, как это бывает почти всегда, случайно.
Я совершенно не ждал появления в своей жизни каких-либо женщин, прекрасно видевший движение окружающих меня людей в бездну примитивщины и минимализма в контактах между ними. Любовь и отношения ради корысти и удовлетворения собственных амбиций. Откровенная фальшь или принуждение в силу неосмотрительной беременности после пьяной интрижки, и все в таком духе.
Я видел откровенных шалав, ступивших на дорогу распутства едва ли не с юных лет. Никакого контроля, никакой ответственности, никакой чистоты и искренности в чувствах. Искренность только в стремлении удовлетворить зуд между ног и просто весело убить время в компании с откровенным отребьем, по которому давно плачет тюремная камера.
Я не верил ни в какую любовь, ни в какую искренность светлых чувств, рожденных по воле свободного от низменных страстей сердца.
А вот с появлением Ее в моей жизни, с самого первого мгновенья моего с Ней общения, я  почувствовал неподвластные мне перемены. Все внутри меня настаивало на том, что мне просто необходимо было тянуться навстречу той симпатии, которую Она мне оказывала.
Я оказался под Ее мощной энергетикой еще до своего обследования у докторов.
Я увидел этот нежный и трепетный девичий Ее мир с самого начала наших отношений.
Я понимал, почему так случилось, одоленный своим недугом и стремившийся к этому нежному и трепетному Ее девичьему миру на всех парусах.
-Я не позволю тебе сдаться без боя, - решительно завила Она, - Ты так просто не отделаешься.
И под Ее давлением, но с немалой охотой я начал свои походы по врачам: обследования, анализы, какая-то терапия, прием дорогих таблеток. И надо отметить, что дело даже пошло на некоторые улучшения.
Однако я чувствовал сквозь собственное воодушевление, что надолго этих позитивных эффектов не хватит. Но меня вдохновлял этот Ее контроль, эта Ее решимость, самоуверенность, с которой Она взялась пользоваться мной как каким-нибудь предметом в кармане, словно отвлекающим Ее от глубоких проблем. Мол, повертел в пальцах – пришло облегчение.
-Ты говорил во сне, - сообщила Она, когда я открыл глаза однажды поутру.
-И что я говорил? – с неподдельным любопытством поинтересовался я.
-Просил прощения.
-Что я делал? – на всякий случай переспросил я, поневоле возвращая в памяти какое-то невнятное мельтешение, происходившее вокруг меня во сне.
-Ты просил прощения у кого-то, к которому обращался на «ты», за то, о чем не говорил, - спокойным негромким тоном разжевывала Она, - Ты что-то видел во сне?
-Не могу сказать, что я конкретно видел, - честно признался я, - Но это однозначно меня не касалось. Я будто был зрителем чего-то похожего на кино, происходящее вокруг меня, с моим участием, но не имеющее вместе с тем ко мне отношения. Я просто не помню подробностей.
Она приготовила сладкий чай, поставила стеклянную вазочку с печеньем и конфетами. Сейчас, вот именно в этот момент нашего общения, я вдруг почему-то подумал, что смог бы сказать, вопреки своим утверждениям, что что-то из этого сна казалось мне достаточно четким.
-По-моему, я ударил тебя, - сказал я.
-Ух ты ж, - улыбнулась Она.
-Не сильно. Влепил пощечину, - пустился я в подробности, - Только это был не я сам, и не ты.
-Это как? – живо поинтересовалась Она.
-Все было не моим, - попытался сообразить я, - То, что я сделал, не было для меня характерным поведением. А ты не была моей женщиной, однако я не хотел выпускать тебя из своих рук. Ну, знаешь, как какую-то ценность, которая имеет значение просто потому, что она уже в руках, и ты можешь делать с ней все, что пожелаешь. И потом я мучился и не мог уснуть, а ты приготовила мне завтрак, как будто ничего не случилось, после которого меня забрал сон. Примерно как-то так.
-Забавно, - усмехнулась Она.
-Очень может быть, - пожал я плечами, - В моем сне ты хотела уехать к маме на какое-то время, но потом передумала.
-Давай навестим родителей, - немного подумав, предложила Она, - Сначала твоих, потом моих. Просто ненадолго сбежим из города. Только ради тебя, ради твоего здоровья. Я вообще думаю перебраться за город. Куда-нибудь поближе к лесу, к озеру.
-Ты действительно так считаешь? – переспросил я, чувствуя, что в этой идее на самом деле было что-то осмысленное.
-Да, я так считаю, - подтвердила Она, - Это то, что тебе не хватает. Я думаю об этом уже не первый месяц. Даже кое-что подыскала в качестве подходящего уголка.
-Шустрая ты у меня, - не смог сдержать я улыбки.
-Это нужно тебе. Посмотри на меня, зай.
И вот я посмотрел в Ее глаза, и увидел в них ничем не прикрытую печаль, схожую по своему смыслу с моим пониманием собственной безысходности.
-Ты слабый больной человек, милый, - негромко заявила Она, - Ты это знаешь, я тоже.
На миг мне вдруг показалось, что это Она пыталась внушить мне мое болезненное состояние. На миг меня охватило мимолетное сомнение в том, что я умирал. На миг я будто открыл глаза, чтобы вырваться из какого-то кошмара, в котором находился долгое время. На миг я утратил и этот привкус во рту и этот звук в голове, унимаемые благодаря моим с Ней длительным глубоким поцелуям, похожим на способ передачи жизненной силы из одного тела в другое.
Или же наоборот, высасывания моей жизненной силы Ею для того, чтобы как можно скорее и наверняка убить меня.
На миг я почувствовал себя где-то за пределами привычной мне реальности, в которой оставалось лишь мое тело, в то время как мое сознание находилось совсем ином месте.
И там и журчал нежный ручей, шелестела трава на ветру, тонко звенели лучи солнца, ласкающие подлинное пространство вокруг меня, находящееся в таком месте, которое было оставлено Сферой специально меня между уже образованными и только готовыми к рождению мирозданиями.
И лишь глядя сейчас Ей в глаза, я мог воспринимать себя именно там.
Не в первый, но и не в последний раз.
Но именно в этот миг я пришел к мысли, что такое место ожидало меня и в настоящей физической реальности. Именно такое место Она предлагала мне за пределами Ее сознания.
Тогда я не был удивлен подобными чудесами. Я даже мог ожидать чего-то такого от Нее, лучше меня понимавшей безнадежность всех попыток победить мой смертельный недуг.
Глядя в Ее глаза, на миг я утратил свое место в реальности, чтобы больше не возвращаться обратно.
Я просто не помнил того короткого периода времени, после которого я и Она оказались вдали от шумной городской суеты.
В этот короткий промежуток времени Она будто поглотила меня, утащила меня в самую глубину своих ясных глаз, взгляд которых мне всегда доставлял удовольствие и чувство удовлетворенности. О да, взгляд Ее глаз завораживал и не выпадал из памяти. И ради него я был готов оставаться каким-то ручным и податливым, совершая самые дурные и бессмысленные поступки. Этот взгляд разгонял кровь по всему моему телу, ускорял и усиливал мое сердцебиение.
Я просто исчезал, неустанно восхищавшийся Ее взглядом.
И он ведь никогда не менялся, сохраняя свое единственное значение внушать мне чувство жизни и спокойствия, которого мне, под его воздействием, не доставало.
Вот и теперь я, казалось, растворился в Ней, перемещенный внутрь Ее сознания, чтобы не мешать ее делать то, ради чего Она вошла в мою жизнь в определенный день и час.
Я что-то делал, с кем-то общался по поводу жилищных условий, как-то себя вел, но совершенно не помнил ни одного своего действия со всей ясностью своего сознания. Она как взяла меня в свои руки, так и продолжала делать что-то без моего активного участия, просто положив меня в свой карман.
Это было похоже на какой-то очередной мой сон, где я казался сам себе ненастоящим, неестественным, где я казался себе все таким же зрителем, каким-то гостем на чужом месте.
Но вот я пришел в себя, чувство реальности вновь было доступно мне практически на сто процентов, чтобы дать мне возможность обнаружить свое пребывание в просторном доме где-то далеко за пределами прежнего города, где я мог дышать только лишь наполовину, если и того не меньше.
-Это ТВОЙ дом, - настаивала Она, предоставив мне для ознакомления все подписанные и заверенные необходимыми регалиями документы.
Там было полно моих (а если не моих, то идеально подобных моей) подписей.
-Точно мой, не НАШ ОБЩИЙ? – на всякий случай спросил я.
-Твой, - повторила Она, чтобы дать мне возможность испытать облегчение, - Никто не сможет претендовать на него без твоего согласия. Даже я. А я сделала все, что смогла, чтобы этот дом был твоим.
-Ну что я могу сказать. Спасибо тебе, конечно, но один я здесь окочурусь куда быстрее. Это место как минимум для двоих. Ты ведь не оставишь меня здесь?
-Чтобы я не слышала больше таких вопросов, - строго, но в то же время миролюбивым тоном предупредила Она, - Слишком много желающих тебе благополучия людей приняло участие в твоем переезде сюда.
-Прости, но я не могу сдержаться и не сравнить это место с подходящим мне смертным одром, - со всей ответственностью за каждое свое слово заметил я.
-Прощаю, - коротко ответствовала Она, - И если тебе хочется так думать, то я приму твой последний вздох. Только не жди, что он случится так скоро, как ты рассчитываешь.
Нет, так не могло быть на самом деле.
И мне казалось, что действительно не было.
Я просто ничего не сделал в этой жизни такого, за что мне был сделан такой подарок судьбы.
Но вот это было, и Она действительно привела меня в место, максимально совпадающее с тем мирозданием, которое я наблюдал внутри Нее, куда был свободно вхож, в котором чувствовал себя как у себя дома, и который не только не отторгал меня, а даже хотел, чтобы я был там до самого конца моих дней.
Неподалеку от дома журчал ключ с постоянной освежающей и сытной водой, имеющей вкус.
Неподалеку от дома простирался пригорок с зеленой луговой травой, запахи которой так и стремились ко мне, перебивая неприятный кисло-горький привкус во рту.
Окна дома были расположены на солнечной стороне, и я на самом деле слышал негромкий и какой-то плавный и мягкий звон льющегося солнечного  света, который приятно согревал меня, стараясь не причинять мне неприятных ощущений жара.
Простор внутри дома позволял, даже призывал меня обнять Ее в любой его точке и слиться в новых продолжительных поцелуях, против которых Она совершенно не возражала и даже приветствовала. Она приветствовала эти обнимашки, эти стремления с моей стороны потискать Ее, поласкать не столько из страсти, которую я чувствовал по отношению к Ней, сколько из-за морального воодушевления, на которое Она меня двигала. Она приветствовала эту мою жажду Ее несмотря на то, что сама тратила драгоценные живительные силы, поддерживающие мое состояние, пока еще работоспособное. Она жертвовала собственным здоровьем ради меня.
Только вот, в отличие от меня, Она имела возможность восстановиться до прежнего уровня своих сил.
В первую же ночь нашего с Ней новоселья, отметить которое мы планировали в первые же выходные в кругу близких нам обоим людей, Она искренне расплакалась.
Я в первый раз за все время наших отношений видел Ее слезы.
То были слезы откровенного бессилия. То были слезы человека, который выложился на максимум своих возможностей, но с него требовалось еще усилий.
В мой адрес.
Для меня.
И я понимал, что ничего не мог поделать с тем, чтобы не позволить Ей и дальше растрачиваться на меня.
Я понимал, что не мог заставить Ее оборвать все Ее попытки подпитывать меня, чтобы боль не преследовала меня, не принуждала меня ныть и кривить лицо в гримасах.
Получалось так, что я был прямым виновником Ее слез.
-Я устала, - пожаловалась Она, находящаяся в моих руках, - Я так устала, зай.
Она честно старалась просто не разреветься. Просто навзрыд. Тем не менее, всхлипывания овладели Ей.
-Не отпускай меня сейчас, - просила Она, желая, чтобы хватка моих рук оставалась как можно крепче.
-Конечно, не отпущу, - успокаивал я, чувствуя ком в собственном горле, - Тебе нужен полный отдых. Поваляйся в кровати день-другой, приди в норму.
-Я никогда так не уставала.
-Ты у меня самая настоящая пчелка. Трудишься и трудишься.
-Да, - судорожно выдохнула Она и шмыгнула носом, - А кто еще, если не я, о тебе так позаботится? Я люблю тебя, зайка, я хочу помочь тебе хотя бы уйти максимально легко. Я знаю, что ты никого другого не примешь на мое место. Просто не сможешь. Я чувствую, насколько ты доверяешь мне, я чувствую, насколько ты доверяешь этому миру, зайка.
-Может, нам стоит расписаться? – внезапно подумал я.
-Ты этого действительно хочешь? – Она даже перестала всхлипывать.
-Пока есть такая возможность. И потом ты сможешь воспользоваться этим домом.
-Мне не нужен твой дом, - категорично отрицала Она, - Но выйти за тебя я согласна.
А за месяц до свадебных торжеств Она объявила мне, что я стану отцом.
Так я чувствовал, что выполнил все, что должен был выполнить в ЭТОЙ жизни.
Я чувствовал, что должен был сделать Ее просто какой-то богиней, что должен был вознаградить Ее за все то, что Она уже сделала для меня. Я чувствовал, что свадебная церемония должна была возвратить Ее подавляющую часть затраченных на меня живительных сил, которые явно были необходимы Ей для принятия приближающейся неизбежности. По сути, я понимал, что я должен был принять на себя этот сильнейший удар, после которого я уже не оправлюсь.
Я, казалось, впитал Ее природное женское естество. Я, казалось, перенял Ее мир с журчащим ручьем, колышущейся на ветру травой, со звенящими лучами солнца, оказавшимися реальным местом в физическом мире. Я, казалось, забирал его, по Ее воле.
Она сильно ослабела, лишенная прежней силы, переданной мне, поделившейся со мной самым ценным, что было у Нее, что было источником Ее естества, самой Ее жизни.
И я дал Ей этот шанс вновь насладиться Ее богатством, открытым Ею добровольно и исключительно ради меня.
Это был самый лучший и счастливый день в Ее жизни.
По своему смыслу этот день больше не мог повториться, и Она поняла это практически сразу, и откровенно наслаждалась этими невероятными фантастическими мгновеньями, чувствуя себя маленькой девочкой – чистым ангелочком, открытым и светящимся изнутри, подаренным этому миру за какие-то значительные заслуги.
Когда я целовал Ее в этот день, Она просто таяла и млела, стремясь удержать меня в своих руках так, будто это я мог бы растаять без остатка, оставив Ее в жестоком одиночестве в этот счастливейший для Нее миг.
Я никогда прежде не видел такого блеска в Ее глазах, когда Она благодарила меня за этот день. Я никогда не видел такой человеческой открытости, такой искренности, которая была обращена ко мне из каждой клеточки Ее тела, будто мне довелось увидеть Ее душу тогда.
Она благодарила меня за этот день со слезами на глазах.
И в этот момент ее слезы визуально демонстрировали мне весь Ее трепет, сопровождавший Ее всю церемонию от самого начала и до конца.
Она не хотела снимать свадебного платья даже под конец дня, когда мы остались одни, глядя в чистое звездное небо, обнявшись друг с другом и прижавшись друг к другу как можно сильнее.
-Я благодарна тебе за этот праздник, мой милый Хороший, - сказала Она, - Даже сейчас все во мне не может успокоиться, все продолжает ликовать и петь.
-Ну, я должен был постараться в обмен на твою поддержку, - как-то буднично пожал я плечами.
-Я снова твой должник.
-Прекрати, - мягко остановил я, - Это обычное человеческое отношение. Ты заслужила даже еще больше, чем я смог сделать. Я уже не смогу большего, если вообще смогу что-то.
-Я буду рядом, обещаю тебе.
И она оставалась рядом.
Она не оставляла меня как какую-нибудь игрушку на выброс, утрачивавшую день за днем своей ценности. Буквально на следующее утро после свадебных торжеств меня просто пригвоздило к кровати и не собиралось отпускать до самого моего окончания пребывания в физическом мире. И, как и я, Она ожидала подобного исхода. И она была готова принять мою участь.
Она была со мной в момент физической смерти моего тела, держала меня за руку, смотрела прямо в мои затухающие глаза, прощаясь со всей своей нежностью, на которую была способна.
Но однако Она оставалась всего лишь фрагментом, еще одним сном…

Phyein
Это само время, обретшее высокую плотность.
От твердой и абсолютно неподвижной точки вне пространства, формы, объема, значения, до практически утраты своего прежнего смысла и существования, обращенное в нечто бесконечно вязкое и тягучее, при котором заканчивается понимание всего сущего и могущего существовать в вероятных вероятностях.
И уже сейчас, с момента возникновения одной этой обездвиженной точки, можно расслышать в тишине небыстрый ритм, обозначающий Начало, устремляющееся в самую глубину Существования времени.
Это гипнотический ритм, заклинающий все твое сознание сосредоточиться на нем, отринуть все, что могло быть вокруг, но чего нет по факту, иначе не возникло бы никакой точки. И подчинившись его воле, ты, кажется, понимаешь все обстоятельства ее появления при отсутствии пространства, формы, объема, значения. Четкий и уверенный, какой-то твердый, проникает ритм в твое природное естество, подстраивая его под свое звучание. Он однозначно сильнее тебя, сильнее кого бы то ни было на твоем месте. Он ВСЕГДА сильнее.
Он всегда принуждает к его же собственному ожиданию.
И всякий раз дождавшись его, ты понимаешь, что больше не можешь слышать ничего другого, что могло бы достигнуть твоего слуха. Он ВСЕГДА заставляет умолкнуть все прочее, даже то, что подобно ему.
Это неспешный монотонный ритм одной-единственной басовой струны, наполненной темным отсутствием самого бытия, но грубо предупреждающий тебя ничего не предпринимать, но быть отстраненным и безвольным наблюдателем.
Ты можешь даже различить совсем легкий эффект реверберации, направленный только внутрь тебя, как некая попытка соединиться с тобой, указать тебе на возникновение грядущего Существования.
Всего лишь какое-нибудь нейтрино, или что там самое мелкое или еще мельче, появившееся и отделившееся от Единого Целого в качестве некоего Сопротивления, необходимого для продолжения этой Целостности, обладающее при этом отдельным мышлением – это появление не могло не состояться.
Белая точка, в которой собрана вся цветовая гамма, все излучения, со всеми частотами и длинами волн, только набирает свое могущество, растущее по мере увеличения громкости своего ритма, резонирующего вместе с тобой для самой тонкой настройки его, которая уже больше не изменится ни на мгновенье.
Все должно быть внутри этой точки, будто уже расставленное по своим местам.
И в данный момент ты понимаешь, насколько огромно это ВСЕ, превосходящее микроскопическую точку, наблюдаемую тобой где-то, в том числе, и внутри тебя.
Ты чувствуешь, как нарастает эта колоссальная энергия.
И то энергия не одного только лишь созидания.
И то энергия не одного только лишь разрушения.
И тебе еще только предстоит увидеть всю ее мощь, которая поглотит твой рассудок, доставив тебе столько эмоций, сколько ты и представить себе не можешь, и оттого насыщаешься этим ритмом, с каждым мгновеньем набирающим лишь плотность и массу.
Ты будто сжимаешься вместе с ним, уплотняясь и тяжелея до однородного с этим звучанием состояния.
И постепенно ты уже не можешь считать себя прежней сущностью, которая осознает свою подлинную природу, видоизмененной, затвердевшей до какого-то сверх кристаллического состояния.
Кажется, что только оно было в твоих воспоминаниях, открывшихся вдруг вместе с гипнотическим монотонным ритмом.
Кажется, что он описывает тебя.
И сейчас нет ничего важнее этого самого начала грядущего Времени, которое непременно поведет тебя, и ты только и ждешь этого момента, и уже предчувствуешь со всей своей природной уверенностью, что пора.
И тогда ты слышишь плотный фон, наконец-то, направляющий тебя.
Это прямая, внезапно и долгожданно возникшая на месте прежней точки, которая продолжает ритмично настаивать в твоем сознании, которая принуждает тебя начать движение. И ты можешь двигаться только лишь вперед или назад, но строго по прямой без возможности сделать хотя бы шажок в сторону.
Плотный фон по тональности и высоте звучания совпадает с твердым механическим ритмом, будто не знающим о существовании иных эмоций и переживаний.
Но именно благодаря ему этот ритм приобретает особую силу.
Это как дополнительная возможность, выраженная в твоем четком шаге, в некоторой физической силе, вложенной в каждый твой шаг по прямой. Как будто ты не просто передвигаешь ногами, совершая движение, но чеканишь  подобно какому-то воину, ступающему по некогда вражеской территории, разрушенной едва ли не до основания, с чувством беспрекословного победителя, перед которым склоняются головы твоих врагов в ожидании твоего вердикта.
Тебя будто переполняют особые чувства.
Чувство. Одно. И единственное.
Чувство превосходства.
И так было всегда. И воин внутри тебя никогда ни перед кем не преклонялся и не пасовал, всегда сохраняя неумолимое хладнокровие перед самого разного рода врагами.
Ты будто Солнце – важное и беспощадное, от света которого зависит весь мир. И только тебе быть виновником его окончательного разрушения.
Ты можешь даже почувствовать завороженные взгляды и затаенное дыхание бесчисленного множества убожеств, которые в этот миг наблюдают за твоим движением по строгой прямой из недвижимой точки.
Ты можешь даже слышать их безмолвный восторг и раболепие перед тобой.
У тебя преимущество – возможность движения.
И твое преимущество практически неоспоримо пока звучит этот усиливающий твердый и безжалостный басовый ритм фон.
И это только в твоем сознании доступен для наблюдения твой непреклонный путь строго по прямой.
И даже если вдруг на твоем пути окажется какое-либо препятствие, в любом другом случае означающее конец движения, тебя оно просто не остановит. Твоя сила в этот момент огромна настолько, что никакие препятствия не могут обозначать твою окончательную остановку.
Ты чувствуешь свою прямую осанку.
Ты чувствуешь, как приподнята твоя голова, и взгляд устремлен лишь вперед, параллельно прямой.
Просто даже твой взгляд в этот миг тебе неподвластен, лишенный возможности фокуса на чем-то или на ком-то со стороны.
Потому что прямая означает недопустимость ни единой возможности обращения в сторону.
Нет, ты, конечно, можешь двигаться в противоположную сторону.
Но только лишь в противоположную, и никуда больше.
И в этот миг поддерживающий ритм фон подобен некоей плоской доске прямо у тебя на спине, блокирующей все твои попытки отвлечься от четкой прямой хотя бы визуально.
Но этот фон реально вставляет.
Это лучшее сопровождение основного мотива, если однообразный ритм можно назвать таковым.
Ты ХОЧЕШЬ, чтобы больше ничего не было слышно. Ты ХОЧЕШЬ слышать только лишь два элемента, овладевшие твоим сознанием наверняка.
Ты ХОЧЕШЬ идти и смотреть лишь вперед, без оглядки и отвлечения.
Но ты прекрасно знаешь, что это всего-навсего начало движения, начало самого Времени, которое ты и представляешь по воле Сферы. Поэтому, наверное, для тебя не должно существовать никаких преград.
Но вот ты слышишь еще один фон.
Теперь это средние и высокие частоты, образующие четкую осмысленную мелодию.
И теперь ты можешь опустить и голову, и один только взгляд себе под ноги, или направить его куда-то в отсутствие выси, которая только сейчас начинает рождаться в твоей голове, как и глубина там, внизу.
Знаешь, ты можешь почувствовать, как мелодия двух фонов, движимых неугасимым ритмом, способная поднять тебя над прямой или же направить тебя куда-то сквозь нее в бездну. Ты чувствуешь некое расширение себя вдоль четкой и фиксированной прямой, будто растягиваешься по вертикали, достигая каких-то умопомрачительных размеров.
Двухмерность позволяет тебе теперь не просто крушить преграды, попадающиеся тебе на всем твоем гладком и ровном движении, которые могут запросто остановить любого другого на твоем месте. Теперь ты понимаешь, что можешь просто огибать их или просто поглощать.
Как в видеоигре. Как в каком-нибудь «Марио».
Ты можешь растягиваться по вертикали, ты можешь подпрыгивать или пригибаться, а то и вовсе ползти, если что-то опасное оказывается прямо над головой.
Ты просто течешь, перекатываешься какими-то волнами, в глубине которых только камни, непрерывно обтачиваемые неумолимой водой.
Я думаю, это куда сильнее четкой отработанной чеканки искалеченного морально вояки, спустя бесчисленные сражения, добравшегося до вражеских территорий, чтобы пройтись по земле неприятеля, нещадно добивая остатки его живой боевой силы. Я думаю, быть течением намного, что ли, удобнее.
Думаю, ты тоже можешь контролировать мелодию средних и высоких частот второго фона, обозначающих лишь границы у тебя над головой и под твоими ногами, но все еще не представляющих форму, пространство, объем, значение.
И, кажется, тебе все меньше хочется предстать перед образуемым ими мирозданием, которое всегда разное.
Вверх и вниз, только вперед, что может быть лучше?
Ты можешь двигаться и назад, но это означает отдаление от того, что наверняка оказывается в конце, что наверняка оказывается едва ли ни при каждом новом твоем шаге. Потому что движение назад означает некую потерю или бесцельное блуждание и топтание на одном месте.
Это то, что по факту ты так ненавидишь и практически неприемлешь. И нет никого и ничего, что могло бы заставить тебя изменить на сей счет свои взгляды.
Но повторение нот в той мелодии, которую ведут средние и высокие частоты, цикличность ее, расслабляет тебя. Если ты и топчешься на месте, если даже можешь под влиянием ее сделать шаг-два назад, то это только для того, чтобы дальше пройти вперед шагов на пять.
Ты просто не можешь двигаться назад.
Здесь, в окружающей тебя двухмерности, движение назад как бы затягивает предстоящую неизбежность.
Это все равно, что чувствовать себя под контролем какого-нибудь геймера, взявшего паузу для того, чтобы приготовить себе перекус и отвлекшегося от происходящего на экране игрового действа, но при этом не поставившего игру на паузу. И приходиться только лишь ждать и проклинать его за эту заминку, чувствуя внутри все, что хочет движения ближе к бурной развязке сюжета и окончанию с финальными титрами.
О, мне это так знакомо!
Но, тем не менее, эта возможность поднимать и голову, и взгляд ввысь, или опускать их себе под ноги - это невероятный прорыв в твоем существовании, который вроде бы позволяет тебе почувствовать как-то больше.
Себя больше, своего ощущения в этой двухмерной плоскости, которая уже действительно плоскость.
И не просто плоскость, но даже фигуры, пусть до какого-то момента остающиеся проекциями, тенями, как и твое самосознание.
И наступает та самая долгожданная минута, самое любимое твое место в развитии звучащей в твоей голове темы.
Наступает то мгновенье, когда меняется само твое мировоззрение, само твое восприятие окружающей реальности.
Как будто ты внезапно сходишь с ума не в силах воспринимать эти изменения адекватно, которые слишком внезапны для тебя, чтобы у тебя было время подготовиться к ним. Не забывай о том, кто ты здесь и сейчас.
В этот самый долгожданный тобой миг общее звучание как-то раскидывается далеко по сторонам друг от друга.
Основной басовый ритм остается на месте, даже все остальные части общего звукового ряда вроде как на месте. Но в то же самое время ты слышишь этот удивительный эффект объемности. Как будто все три элемента захватывают все остальное пространство вокруг тебя, не пропуская больше ничего нового, что развивало бы звучащий сюжет. Они заставляют тебя оглядываться по сторонам, разрешив тебе свободно наблюдать происходящие метаморфозы уже по всем направлениям, не только строго вверх и вниз, не только строго вперед или назад. Они разрешают тебе отступить в сторону, протянуть вправо или влево от тебя, коснуться того, что было ранее недоступно, если тебе вообще было известно о существовании этого. Они позволяют тебе коснуться любого из тех, кто наблюдал за твоим чеканистым шагом приподнятой от важности твоей головой, кто чувствовал твой непоколебимый прямо взгляд, который скользил вдоль прямой, содрогавшейся при каждом твоем твердом четком шаге. Ты можешь видеть каждого из наблюдателей тебя.
Сейчас ты можешь намного больше.
Сейчас ты можешь со всей ясностью расслышать кружащие вокруг тебя сторонние звуки, кажущиеся криками неких птиц, которым не ведома земная твердь, и они проходят сквозь нее как нож сквозь масло, то пикируя в самую ее глубь, то выныривая из нее прямо у тебя перед носом.
Это целиком искусственные и приятные на слух звуки, тонкие как прозрачная пленка, но наполненные невероятно насыщенным содержимым.
Ты нигде больше не услышишь ничего подобного.
Ты можешь чувствовать сейчас свое собственное завершение.
Ты можешь чувствовать сейчас, что у тебя есть все, что тебе нужно для восприятия своей собственной глубины и полноты чувств и эмоций.
Их будто не было какое-то время назад, вот прямо только что.
И вот только что тебе удалось открыть некую дверь и перешагнуть порог, за которым все прежнее предстает иначе.
Ты сожжешь наблюдать и воспринимать уже никакие не тени фигур и их комбинаций. Представленных тебе еще совсем недавно в виде все тех же уродливых и убогих плоских теней.
Нет больше никакой плоскости.
Ты можешь наслаждаться полноценными и представленными перед тобой во всей своей первозданности физическими объектами.
Они только и ждут твоего нового появления, чтобы соединиться в очередное индивидуальное Нечто, всякий раз все более сложное и прекрасное в сравнении с прошлыми его модификациями.
Ты можешь слышать их.
Ты можешь слышать повсюду.
Нет ни одного такого звука, который скрылся бы от тебя, случись тебе находиться бы либо в двухмерности, либо в одномерности бытия.
Ты чувствуешь себя в плотном окружении этих трех основных элементов, чье звучание плотно оборачивает тебя, но вместе с тем ты воспринимаешь его далеко вокруг от твоего существа.       
Те сторонние звуки, представляющиеся тебе криками неких птиц, полностью искусственные, тонкие как прозрачная пленка, внутри которой слишком много всего, это содержимое ритма и двух фонов, вместе составляющих формирующийся вокруг тебя и внутри твоего сознания осмысленный сюжет, пока еще представляющийся тебе чем-то отдельным от твоего существования. Как некий фильм с твоим участием, но без твоего присутствия во всех предложенных им событиях, который ты можешь наблюдать (пока еще) по ту сторону экрана.
Шары и сферы.
Кубы.
Цилиндры.
Пирамиды.
Тэтраедры.
Призмы.
Фрагменты и части всех перечисленных и бесчисленно прочих геометрических правильных и неправильных тел сами собой то и дело предстают перед твоим мысленным взором, образованные по воле звучащего в твоем сознании мотива.
И это уже напоминает некую мантру, от которой нельзя избавиться, которую невозможно ни вычистить, ни выскоблить, ни стереть из воспоминаний.
Ты видишь образованную ими реальность совершенно такой, какой она должна быть.
Или же такой, какой она должна быть в твоем сознании, которое способно на большее, чем тебе кажется.
Ты можешь сравнить себя с неким инспектором, проверяющим, или каким-нибудь дегустатором в этот миг, которому необходимо первым почувствовать на себе все достоинства физического бытия и его недостатки без возможности, однако, пожаловаться ее творцу.
Тебе следует задержаться сейчас, проникнуться окружающими тебя элементами мироздания, насладиться каждым из них, коснуться абсолютно всего, чтобы запомнить и больше не выпускать из памяти.
Тебе это нужно.
Тебе это важно.
Важно, поверь.
Потому что это не твой предел.
Не сейчас и уж точно не здесь. И ты в предвкушении куда больших метаморфоз.
И сейчас тебе необходимо пронзить реальность насквозь от края до края.
Сейчас тебе необходимо быть собой. Сейчас тебе необходимо предаться твоей природе.
Сейчас ты можешь будто предсказывать развитие звуковой темы и раскрываемых ею визуальных образов. Сейчас ты можешь будто видеть их во всех им доступных преобразованиях. Ты никогда не ошибешься, ты просто не можешь ошибаться, проходя сквозь физические тела, окружающие тебя повсюду, во всех доступных тебе частях сформированного пространства, со всеми его формами и границами. Со всеми его значениями, предусмотренными для него творцом. Сферой.
Ты можешь видеть одновременно его прошлое, его настоящее, его будущее одновременно.
Это касается каждого физического объекта, доступного для твоего восприятия, как визуального, так и осязательного.
Даже звучащая тема в твоей голове максимально как-то предсказуема тобой.
О, это особое невероятное чувство – знание.
Абсолютное знание окружающего порядка вещей.
Абсолютное знание – абсолютный контроль.
Стремление к нему, стремление к упокоению.
Трезвый взгляд, холодный расчетливый ум. Предсказуемость, о которой можно только мечтать.
Вот что означает твоя новая сила, твоя новая метаморфоза.
Ты ЗНАЕШЬ, КАК ДОЛЖНО БЫТЬ.
И твои знания касаются абсолютно всех и каждого.
Ты даже жаждешь видеть все от начала и до конца одним действием.
Перед тобой полная карта звучащей в твоем сознании темы.
Как будто карта твоего собственного существа.
О, это же еще лучше, чем тебе могло представляться. Твоя новая возможность пронзать пространство каким-то прямым черным потоком от края до края так, будто уже изначально оно обрело возможность своего физического существования, будучи пронзенным тобой, предполагает наблюдение тебя тобой же как бы со стороны. Все равно, что просмотр тобой твоего физического существования до момента приобретения его в конкретной реальности, в конкретной точке.
Каждый физический объект доступен тебе от начала до конца его существования в том мироздании, где тебе определено место быть.
Это возможность формирования выгодных для тебя условий.
Это возможность приобретения того, что ты хочешь.
Просто протяни руку и возьми.
И удержи.
Нет, в конечном итоге это тебе не наскучит.
Просто потому что не может наскучить, овладевая тобой снова и снова.
Как звучащая в твоей голове эта удивительная и единственная в своем роде тема тебя же.
И кажется, что все ради нее. Кажется, что все твое существование ради нее. Кажется, что ее существование ради тебя. Кажется, что вы едины. Кажется, что твое существование, что твое собственное звучание заключено в новообразованном пространстве изначально, предусмотренное Сферой.   
Ты знаешь о себе все.
Ты знаешь все о той реальности, которая пройдена тобой от края до края. И разве это не здорово?
Разве не испытываешь ты в этот миг чувство восторга?
Но подлинный восторг еще впереди.
Ведь даже сейчас, наблюдая все от начала существования до самого его конца одновременно, ты чувствуешь себя где-то на очередном уровне происходящего вокруг. И в твоей голове.
И вот звучат новые элементы. Как живые инструменты, так и искусственные, не теряющие, однако, при осознании их искусственности своего очарования.
Ты ждешь их появления. Ты всегда ждешь их появления. Как будто ради них и затевался весь этот фантастический сюжет, как будто ради них затевались пространство, форма, объем, и все в том же духе.
Ты ждешь их появления уже только потому, что знаешь, что именно должно случиться сейчас, с первого мгновенья их звучания.
Ты ждешь их появления потому, что хочешь большего.
Ибо просто знания всего и обо всем устраивают тебя всего лишь на мгновенье.
Ты хочешь множиться, ветвиться, распространяться и занимать куда больше того места, которое тебе оставлено.
Тебе не хватает вероятностей.
Это не столько интересно для тебя, не столько тебя захватывает и поглощает, сколько важно.
Это способность фрактальности. Это совершенно необычное чувство, совершенно необычное состояние тебя. То, чего, казалось бы, у тебя никогда не было прежде.
Это зависимость от тебя.
И то, что происходит сейчас в твоем сознании, полностью подчиненном звучащей в нем музыке, разворачивающемуся сюжету, который способен вызвать самые настоящие галлюцинации и просто отключить возможность мышления, слишком сложно для качественного (правдивого) объяснения, чтобы быть разложенным тобой по полочкам.
И тебе просто необходимо утонуть в этом.
Каждый из новых элементов будто добавляет твоему физическому телу все новые слуховые проходы, через которые тебе доступна возможность слышать и быть в подчинении от каждого звука.
Каждый из новых элементов развивается по нескольким вероятностям своего звучания. В одном из новых слуховых проходов ты слышишь после высоких нот низкие, затем вновь высокие. Зато в другом после тех же самых высоких нот того же элемента, они поднимаются еще выше, чтобы постом снизойти до прежних высоких. А где-то еще они опускаются ниже.
И каждое изменение их в каждом отдельном случае всегда развивается по-своему.
Каждое такое изменение вынимает из твоего естества все новую твою сущность. Ты понимаешь вдруг, что состоишь из огромного множества собственных копий, устремляющихся вслед за вероятностями звучания нот.
Это не распад тебя, не расщепление тебя на похожие друг на друга части.
Это внезапная твоя множественность.
И сейчас ты можешь ощутить себя как-то по отдельности, и каждая часть тебя остается при этом с тобой.
Быть во множестве мест одновременно.
Одновременно совершать самые разные действия.
Уподобиться на какие-то мгновенья самой Сфере.
Вот она – Божественность.
Вот он – Абсолют, от которого можно просто сойти с ума, утратить чувство своего собственного существования при жизни.
Вот они – ВСЕ до единого твои существования, будто предусмотренные Сферой исключительно для тебя.
Хотя, конечно, это не совсем так. Да даже совсем не так.
Ведь речь идет пока что только об одном пространстве, об одной единственной форме бытия, теперь уже максимально доступной тебе для пребывания и понимания смысла ее существования.
А нет никакого смысла.
И благодаря этой невероятной способности фрактальности всего сущего вокруг тебя и даже твоего сознания, ты, кажется, можешь принять этот безусловный факт как должное. Как вполне естественное.
Но, кажется, эта способность будет для тебя пределом твоего естества.
У всего есть предел.
Все небезгранично.
Все смертно.
И дальше – путь только назад.
Но пока это лучшее из всего сущего, из всего доступного тебе. И ты понимаешь, что тебе доступно все.
Да, это чувство Бога.
Нет, не этих творцов, которым по силам созидание и крушение в силу достижения ими определенного уровня возможностей, за который они борются между собой день за днем, каждый миг своих жизней, по факту оставаясь каждый все на том же месте.
В эти мгновенья тебя озаряет понимание того единственного факта, который практически незаметен при любых других условиях, занимающих всю твою жизнедеятельность.
Тебе не надо ничего созидать.
Тебе не надо ничего разрушать.
Тебе не следует даже мыслить, полностью подчинившись обстоятельствам, которых СЛИШКОМ много.
Вот она – та самая свобода, подлинная и недостижимая.
И ей не место в твоем сознании сейчас, движущемся по воле обстоятельств в самых разных направлениях, какие только вообще возможны.
И пусть это кажется бредом, приступом шизофрении, понятной только лишь тебе. Но именно тебе он принадлежит. И только ты можешь испытывать его в полной мере.
Но вот приближается кульминация.
Ты существуешь во всех вероятностях одновременно.
Все вокруг синхронно и однородно.
И невозможно теперь уже распознать среди этого полнейшего звукового отсутствия, состоящего из какого-то бесчисленного множества звуков и нот, в один миг окруживших тебя повсюду, закравшихся прямо в сердцевину твоего существа, прежнего сюжета, вроде бы понятного тебе, и в то же время утратившего смысл.
Лишь прежний монотонный басовый ритм все так же четок, но вместе с тем утрачивает ту силу, с которой к тебе приходило осознание твоей роли времени.
Все до единой копии тебя, до того, ведомые вероятностями звучащих нот, каждая в своем направлении, возвращаются к тебе.
Все вместе. Разом.
Но происходит это как-то безболезненно, что ли. Как-то незаметно. Как-то слишком внезапно и потому слишком легко. Так, как, будто бы, и должно сейчас быть. Кажется, что до этого обнаружения они занимали каждая в своем пространстве, разбрасывая себя и занимая собой полость своего пространства целиком. Это все равно, как если бы твое отдельное существо распространялось на всю Вселенную, каждый фрагмент которой занимал свое место внутри твоего физического тела.
И вернувшись в твое сознание разом, все копии тебя представляют собой отдельный и доминирующий вокруг тебя фон, содержащий в себе все доступные для твоего слуха частоты, высоты и тональности, все темпы, от нулевого до максимально быстрого.
Этот фон способен разрывать любое сознание, невыносимыми разрушающими все вибрациями.
И хоть ты вне досягаемости их физически, ты можешь чувствовать, к примеру, противный сладкий с металлическим привкус во рту. Или же освежающий и насыщающий привкус воды на губах.
Так, что даже сон кажется сном.
Так, что реальность отстранена от тебя, отделена от тебя надежным  барьером.
Общий фон вернувшихся разом вероятностей тебя скребет и режет, щекочет и раздирает, строгает и будто сдирает с тебя кожу, обжигает и огнем, и абсолютным нулем, с болью растворяет твою физическую плоть изнутри.
Если хочешь, можешь почувствовать кровь из каждого отверстия твоего физического тела, можешь почувствовать, как обжигает кипящая и бурлящая кровь тебя изнутри, заливает каждую клетку твоего тела изнутри.
Но все это только лишь в твоем воображении.
И ради этого мгновенья и звучит эта тема и существует ее сюжет.
Из-за этого ты вообще принимаешь и можешь проходить сквозь это звучание.
Благодаря этому ты можешь чувствовать себя физическим воплощением времени, проходя сквозь пространство от края до края.
Можешь даже сравнить все происходящее с тобой в этот миг близящегося конца с эффектами крутых и тяжелых наркотиков, которые есть в наличии только у тебя и только ты знаешь, как приготовить их для собственного пользования.
Слабеет ритм, ни на мгновенье до этого не прерывавший твоего движения.
Слабеет твое сердце.
Слабеет твое сознание.
Слабеет твое естество, со всей силой которого пространство одного конкретного бытия развивалось и существовало все это время с самого первого момента своего появления.
Наступает развязка, за которой больше нет и не может быть.
И то, что происходит в ней можно сравнить, наверное, только с версиями и предположениями ученых самых разных точных наук о внутренних устройствах черных дыр в космосе.
Никакой логики.
Никакого подчинения причинно-следственным связям.
Никакого подчинения строгим законам самой Вселенной, такой многогранной и с трудом поддающейся расшифровке, и то не полностью.
Невозможно даже пытаться воспринимать происходящее вокруг тебя.
Лучшее, что можно сделать сейчас, это просто закрыть глаза и расслабиться, даже с учетом того факта, что все происходящее с тобой, включая твое движение, было возможно только при опущении тобой век и полной воле слуха, который оказался во власти звуков и преобразований.
Закрытые глаза физического тела, однако, позволяют тебе открывать другие глаза, в каком-то ином существе, и видеть то, что скрыто за привычной реальностью бытия.
Но ты и так это знаешь и принимаешь.
И сейчас если ты попытаешься воспринимать окружающее тебя пространство, скажем так, физически визуально, ты не сможешь продержаться и доли секунды, и то, что окружает тебя сейчас, просто уничтожит тебя. В том числе, уничтожит физически. Потому что твоя физическая плоть не сможет смириться с тем, что предлагает тебе пространство сейчас, ее просто раздавит, разорвет и расплющит изнутри, да все что угодно может случиться с ней. Но только не принятие обстановки.
Потому что сейчас нет даже Времени.
Прямо сейчас нет Тебя.
И пусть ты понимаешь, что все еще можешь чувствовать и мыслить, а значит, твое сознание не угасло и не растворилось без остатка, если ты сейчас откроешь глаза и попытаешься столкнуться с тем, что происходит вокруг тебя (да и с тобой лично) прямо в эти мгновенья, тебя просто не станет. И не станет, наверное, во всех смыслах этого слова.
Лишь только на слух ты можешь надеяться сейчас.
То, что твой слух сейчас воспринимает, ну или хотя бы может воспринимать, новый фон.
И он полностью лишен частот.
Ни низких, ни средних, ни высоких, которые насыщали бы его приукрашивали, придавали бы ему некую объемность.
Этот фон подобен той самой начальной точке в отсутствии какого-либо пространства, формы, объема, значения.
Ты будто пребываешь в самом и самом начале завершающегося в этот момент звукового сюжета, откуда начинались все прочие твои образы.
Лишенный частот фон, не давит на тебя, не пронзает тебя во все стороны, не проходит сквозь твое существо в самых разных направлениях, заставляя слышать какую-то раздражающую твой слух стороннюю грязь, мусор, способный вызвать элементарную рвоту и схватиться в панике за голову, которая могла бы просто взрываться.
Но именно из-за отсутствия необходимых частот ты не можешь описать этот фон. Ты не можешь определить даже его настроение, что уж говорить о каком-то смысле, который он способен передать, или об эмоциях.
Но этот фон будто удерживает тебя на одном месте.
Он не позволяет тебе ни малейшего движения.
Этот фон только тебе во благо.
Этот фон символизирует завершение, достижение конечной цели, в сторону которой и был пройден весь этот путь от точки до полного отсутствия тебя и простой невозможности твоего существования в конкретной точке.
Так, наверное, выглядит сама Смерть, само Небытие, нарушенное твоим пребыванием в нем.
И твоим предстоящим удалением из этого состояния, которое отвергается всем твоим естеством.
Но самое главное – не открывай глаза до наступления полной Тишины.
Продолжение следует...