Муратовка

Детство — это не просто время, а густая, тягучая янтарная смола, в которой навсегда застывают солнечные блики и детский смех.
---Запах скошенной травы---
Летние каникулы для маленькой Риты были сродни путешествию в иное измерение. Деревня Муратовка, что в Горьковской области, раскинулась по двум обрывистым краям огромного, заросшего дикой малиной оврага, образуя две улицы. Улицам дали имена лишь в начале двухтысячных, нарекли без затей: Завражная да Колхозная.
Здесь всё дышало первобытной, звенящей простотой. Ни водопровода, ни холодильника, только гулкая пустота под половицами да скрип рассохшихся дверей. Но именно эта глухая деревня стала для тихой девочки Риты самым счастливым местом на земле. Её беззаботное детство пахло парным молоком, пьянящей горечью скошенной у плетня травы и тёплыми, ещё живыми яйцами, липкими от куриного помёта.
— Куда грязными пальцами в соль?! — всплескивала руками бабушка Евдокия Ивановна, ловко перехватывая тонкое детское запястье. Пальцы её были сухими и горячими, как июльская земля.
Рита вздрогнула и отдернула руку, испуганно глядя на крупинки, просыпавшиеся на клеенку. — Прости, ба… Я нечаянно. — Бабушка смахнула соль ладонью прямо в блюдце с краюхой. — Всю душу в яйцо курочки вложили, пока неслись, а ты его портишь! Смотри, скорлупа какая чистая, аж светится. Это тебе не инкубаторский картон из города.
— Ешь давай. Желток чтоб растекался. Видишь, какой он? Как маленькое солнце в ложке утонуло. Рита осторожно макнула хлебный мякиш в густую, ярко-оранжевую сердцевину. Хлеб пах ржаной закваской и вчерашней печью. На языке вспыхнул вкус деревенского утра: жирное, чуть сладковатое тепло смешалось с острой солью.
Стукнула тяжелая входная дверь. По рассохшимся половицам тяжело прошаркал дед Иван. От него веяло крепким махорочным дымом, дегтем и речной тиной. — Ну что, пигалицы, пируете? — пробасил он, стягивая брезентовую штормовку. Под ней обнаружилась выцветшая майка в мелкую дырочку — следы искр от вечернего костра. — Оводы сегодня лютые у пруда. Пока сети проверял, всю шею сожрали. Дай-ка мне кваску, Дунюшка, в горле пересохло. Бабушка молча подвинула ему граненый стакан, до краев наполненный мутным, щиплющим язык напитком.
Деревенская жизнь имеет свой особый, густой колорит.
---Доярки---
С ранних лет Рита любила замирать за углом сарая, слушая вечерние песнопения доярок. Ей думалось, что, повзрослев, она непременно станет дояркой с красивым сатиновым платком цвета фуксии на голове. Каждый вечер старенький «ГАЗ», кашляя сизым дымом, собирал женщин со всей деревни на вечернюю дойку. Они карабкались в высокий кузов, оправляли юбки, усаживались на деревянные лавки. И тут же над пыльной дорогой взмывали голоса — красивые, протяжные, рвущие сумерки в клочья. Репертуар состоял в основном из песен военных лет: «В землянке» пели тихо-тихо, будто боялись разбудить спящих товарищей, а «Прощай, любимый город» выводили мощно, грудью. А голоса у них были такие сильные, глубокие, будто и не доярки вовсе едут в кузове, а артистки столичной филармонии, спустившиеся прямо с небес.
Однажды к ним в дом впорхнула тётя Нюра, в миру — Анна. Деревенских редко называли паспортными именами. Случилась у Нюры беда великая: корова «Ночка», главная кормилица, слегла. Перестала жевать свою бесконечную жвачку, смотрела влажным черным глазом в одну точку.
— Душенька, Иванна, ну помоги ты Христа ради! Спаси кормилицу! — заголосила тетя Нюра, комкая в руках мокрый от слез ситцевый платок. Слезы оставляли на нём тёмные звёздочки. — Куды ж мы без неё! Совсем света белого не видим, а без неё и вовсе пропадём. Господи, спаси и сохрани… А мамоньки, а батюшки! Кормилица ведь, родная душа…
Евдокия Ивановна была травницей. Маленькая, сгорбленная временем, очень подвижная, она знала каждую травинку в лицо. Всё подряд не рвала, брала только ту, что к сердцу ложилась, шептала ей что-то ласковое перед тем, как сорвать. Бабушка долго перебирала сухие пучки под потолком, принюхивалась, щурилась, а потом сказала коротко, отрезая пути к отступлению: — Иди, Нюра, с Богом. Ритка объяснит, как заваривать да, когда давать. На убывающей луне пойдёт на поправку твоя Ночька.
Отдавая пучок сухих лечебных трав, Рита случайно коснулась рук тёти Нюры. Они были горячие, сухие и исчерчены мелкими морщинками, похожими на бесчисленное количество дорог, разбегающихся во все стороны света. За свою вечную говорливость тётя Нюра получила прозвище Точила, которое прилипло к ней намертво. Все деревенские носили вторые имена вместо кожи: Санька Самуилиха, Шурка Очкан, Юрка Хондик, Цыганок…
---Дед Иван---
Бабушку Евдокию Ивановну деревенские нарекли Душенькой. Из образования у неё было три класса церковно-приходской школы, читала она по слогам. За пенсию, которую приносил одышливый почтальон Михалыч, ставила аккуратный крестик. Несмотря на возраст, хозяйство у неё было немалое: куры, гуси, овцы и козы с козлятами. Дом внутри пах сушёными яблоками, чабрецом и старым, пропитанным вековой тоской деревом. На окнах резные белые наличники смотрелись как морозные кружева. Перед домом раскинулся палисадник, утопающий в золотых шарах, а у самого крыльца рос шикарный куст красной бузины, посаженный дедушкой Иваном Андреевичем. — Гляди у меня, внученька: ягодки хоть и алые, налитые, а есть их нельзя — ядовитые! Сатанинское семя, — строго качала головой Душенька. Деда своего, Ивана Андреевича, Рита боготворила. Был он фронтовиком-сапёром, человеком молчаливым и основательным. Когда деда не стало, Рите едва исполнилось четыре года, но память цепко держала самое важное. Она помнила, как всюду ходила за ним хвостиком, путалась в полах его выцветшей рубахи. Он часто брал внучку на колени, запускал узловатые пальцы в её мягкие волосы и щекотал жёсткой седой щетиной шею. — Ай, щекотно, деда! — взвизгивала Рита и ёрзала, как егоза. — Терпи, партизанка, — басил дед, хитро прищуривая один глаз. Односельчане любили деда Ивана, регулярно тянулись к нему за советом или подмогой: то калитку навесить, то спросить что-нибудь о строительстве. Иногда дед, воровато оглядываясь по сторонам, наклонялся к самому уху Риты и заговорщицки шептал: — Принеси-ка стаканчики, доча. Только бабке — ни гу-гу. И Рита несла добычу — два тяжёлых гранёных стакана, стараясь ступать на цыпочках. Дед бражку уважал, но не злоупотреблял. Она стояла в прохладе подпола, накрытая плотной марлей. Почувствовав неладное, бабушка выходила из кухни, уперев руки в боки. Лицо её становилось строгим, но глаза смеялись. — Дед бражку пил? — на ходу спрашивала она. — Не пил! — отвечал Рита, гордо вскинув подбородок, сама не понимая, кого защищает. — А туда ходил? — продолжала расспросы бабушка, показывая в сторону подпола. — Туда ходил! — бесхитростно отвечала Рита. Бабушка охала, всплескивала руками, начинала громко причитать и ругаться на непутёвого старика, поминая всех святых, а девочка сжималась в комочек и виновато смотрела деду в глаза. Тот улыбался, притягивал её к себе и тихо говорил, гладя Риту по макушке: «Не переживай, доча!» Хороший был у Риты дед. Добрый.
---Простая жизнь---
Не только праздность и беззаботность окружали Риту. Огород за домом распахивался до самого горизонта — сплошное чёрное, жирное море земли. Всё лето мотыга въедалась в ладони намертво, оставляя багровые, горящие мозоли. Здесь не знали ни леек, ни шлангов: как польёт небо — так тому и быть. Но сам чернозём делал своё дело упрямо, по-хозяйски. Он выталкивал из себя всё живое напористо и нагло — тугие плети кабачков росли сквозь сухую корку, картофельная ботва стояла стеной.
К повседневным заботам прибавлялась помощь на скотном дворе. Главной королевой здесь была коза Зойка — черно-белая шкода с аккуратной бородкой клинышком. От неё густо пахло сладким, тёплым молоком. Пила она шумно, смешно подёргивая длинным ухом и фыркая в ведро от удовольствия. Хлебные корочки Зойка выхватывала прямо из пальцев мягкими губами, а потом обязательно благодарно тыкалась влажным носом в ладонь.
— Опять всю юбку репьями собрала? — бабушка ловко выпутывала сухой колючий шарик из подола Риты. — Иди-ка лучше козе хлебца покроши, пока я подойник сполосну. Рита доставала из кармана припасённый сухарь. Зойка тут же тянула морду, щекоча пальцы жёсткими усами. — Да куда ты торопишься, егоза, подавишься! — смеялась девочка, разламывая корочку на мелкие кусочки.
Вечером воздух густел, принося запах остывающего укропа и дорожной пыли. Рита несла ковшик с тёплой водой. Бабушка с небольшой табуреткой усаживалась рядом с Зойкой.
— Ну что, кормилица, заждалась? — говорила козе Душенька.
И тут же, без пауз, продолжая, обращалась уже к Рите:
— Подай водицы, дочка. Только лей тихонько, между пальцами, чтоб кожу не стянуть. После дойки Рита с удовольствием пила парное молоко, процеженное сквозь несколько слоёв марли. Молоко оставляло на верхней губе Риты белые пенистые усы, которые она совсем не замечала, наслаждаясь вкусом.
День всегда завершался водными процедурами. С утра ледяную воду из колодца набирали вёдрами и разливали по эмалированным тазикам рядом с грядками. За день солнце прогревало её до состояния парного молока. А вечером наступал черёд заветного алюминиевого ковшика и простого серого мыла. Оно было скользким, предательски выскальзывало из рук, норовя упасть в грядку.
После таких дней, насыщенных физически и морально, спалось сладко. Ох, как сладко — без снов Рита проваливалась в темноту до первого петушиного крика.
---Яблоки---
Культурная жизнь не обошла стороной маленькую Муратовку. На самой высокой точке оврага стояло простое деревянное здание — местный клуб. С его крыльца открывался вид на заброшенный сад, когда-то посаженный школьниками. Когда-то в этом незатейливом помещении регулярно показывали фильмы. Со временем молодежь потянулась в города, жителей поубавилось, в середине восьмидесятых районная администрация махнула на Муратовку рукой и киноленты перестали завозить. Несмотря ни на что, культурно-массовый сектор ещё теплился. Заменой кинолентам стал старый кассетный магнитофон «Весна», бесконечно крутивший хриплый голос Аллы Пугачёвой и надрывный — Михаила Муромова. Никто не танцевал: сидели вдоль стен на лавках, беседовали, сплетничали, грызли жареные семечки, плюя шелуху в кулёк из газеты. Поход в клуб был событием. Женщины приходили нарядными, в крепдешиновых платьях, мужики — в начищенных кирзачах. И только Рита, как белая ворона среди павлинов, куталась в старую телогрейку. В ней было тепло и уютно, можно было смело садиться прямо на пыльные доски. Клуб построили на месте старой школы. С крыльца открывался вид на сад, посажённый на крутом склоне оврага. Некогда сад был поистине роскошным. В неухоженности и запустении этого прекрасного места всё ещё можно было различить архитектурную задумку юных агрономов. Время никого и ничего не щадит, прекрасный сад стал походить на призрак. Сквозь жгучую крапиву в человеческий рост ещё проглядывали скрюченные кусты смородины, колючая проволока одичавшего крыжовника и выродившаяся малина. Яблони давно переродились в «дичку». Без ухода сад медленно оседал в землю, растворялся в бурьяне. От этого вида становилось горько и тоскливо. Муратовка тоже медленно умирала, тихо, но верно. Подрастающая молодежь не хотела оставаться в глуши, молодые побеги и надежда этих мест один за другим потянулись за лучшей долей в большие города, оставляя родительские дома зарастать лебедой. Только в воспоминаниях отдалённо слышится сытое мычание коров и натруженный стон колхозной пилорамы. Потихоньку, год за годом, жизнь оставляет это удивительное место, унося запахи и звуки с собой.
***
Память — удивительная материя. Она навсегда сохраняет милые сердцу моменты, связывая их в тугие узелки. В городской речи нет-нет, да и проскочат местечковые словечки-паразиты: покивилить (помешать суп), сцапнуть (отковырять засохшую грязь), поцведовать (попробовать на язык). Одно такое слово мгновенно перематывает плёнку памяти назад, заставляя перелистывать дневники памяти. Рита незримо телепортируется назад в прошлое, на ту самую тёплую завалинку под кустом красной бузины. Иногда зимой, стоя у окна квартиры и рассматривая фонари, заметённые метелью, Рита вдруг отчётливо чувствует во рту вкус той самой ледяной воды из колодца. Нос явственно ощутит запах сухого августовского сена и почувствует уже несуществующий тёплый запах скотного двора... Старый бревенчатый дом навсегда станет её частью — тёплый, чуть покосившийся набок, пахнущий сухой бузиной, печкой и парным молоком. Этот дом теперь необитаем, но его стены помнят маленькую девочку Риту в телогрейке, которая ждёт вечера, чтобы послушать, как протяжно поют доярки.