Пока я жив. Глава 11. Анатолий

Штаб округа я не любил.

Не просто не любил — я ненавидел туда ездить. Всякий раз, когда машина сворачивала на ту широкую, ухоженную аллею, ведущую к серому зданию с колоннами и непременной клумбой у входа, у меня внутри начинало подниматься глухое раздражение. Я уже знал, что меня там ждёт. Знал, кто на меня посмотрит косо, кто подожмёт губы, кто за спиной шепнёт очередную гадость. И знал, что всё это — не просто так.

Меня в штабе не переваривали. Я это знал. Знал, что любое лыко мне ставят в строчку. Что каждая моя привычка, каждое слово, каждый жест — всё разбирается, перемалывается и выплёвывается в курилках и кабинетах. Особенно их бесили сапоги.

Я всегда носил сапоги. В любую погоду, в любом месте. На полигоне, на стрельбище, в штабе дивизии, на совещаниях, на парадах. Это не было позёрством. Просто мне так удобнее. Нога в сапоге стоит жёстко, собранно, щиколотка зафиксирована — это важно и в поле, и на плацу, и в машине. А потом, случись что, если ты в сапогах, ты готов к любой ситуации, тебе только снаряжение нацепить, это дело нескольких секунд. А в туфлях я чувствовал себя раздетым, как будто снял часть формы. Офицеров своей дивизии я тоже приучил к сапогам — сперва негласно, потом, пользуясь единоличным правом определять форму одежды на предстоящие сутки,  на уровне ежедневных приказов. Мне было плевать, что говорят в штабе. Сапоги — это по-нашему. По-армейски. А то, что у них это вызывает злобу, — ну, тем лучше.

Поэтому и сегодня я ехал в штаб округа в своих хромовых, начищенных до блеска, и не собирался извиняться за это.

Сергей вёл машину ровно. Я сидел сзади, молча смотрел в окно на проплывающие дома и думал о том, что встреча с окружным начальством снова будет выматывающей. Там другие люди. Там, в этих высоких кабинетах, живут по другим законам. Там любят бумаги, согласования, оглядки, кивки. Там каждое слово нужно протирать через решето. А я так не умею. И не хочу.

У штаба мы остановились. Я вышел из машины, поправил китель. Сапоги гулко стукнули по асфальту. На входе меня встретил дежурный по штабу — капитан с папкой в руках, из тех, кто вечно суетится, но толком ничего не знает.

— Товарищ генерал-майор, — зачастил он, забегая вперёд, — вас... это... к заместителю командующего... назначено... то есть я хотел сказать — совещание у него в одиннадцать... просили... ну, подойти до этого... зайти...

Он мямлил, путался, перекладывал бумаги из руки в руку.

Я резко остановился, повернулся к нему.

— Капитан, соберись. Ты дежурный по штабу или кто? Говори чётко: куда, во сколько, к кому. И без этих «это... то есть...».

Он вытянулся, побледнел.

— Виноват, товарищ генерал-майор. Совещание у заместителя командующего в одиннадцать ноль-ноль. До этого просили зайти в отдел боевой подготовки.

— Вот так и докладывай, — бросил я и пошёл дальше, не оборачиваясь.

Внутри уже закипало. Эти штабные, с их вечной суетой, с их неумением связать двух слов, доводили меня до белого каления.

Дальше я ходил по кабинетам. Заходил в отдел боевой подготовки, потом в службу тыла, потом в управление кадров. Везде одно и то же: бумаги не готовы, согласования зависли, ответственные куда-то вышли, вернутся позже. Я не орал. Но говорил так, что офицеры бледнели и обещали подготовить всё к вечеру.

Особенно меня взбесил один полковник из отдела материального обеспечения. Я зашёл к нему в кабинет. Он сидел за столом, важный, как индюк, и пытался мне объяснить, что заявку на запчасти рассмотрят в следующем квартале, потому что «план уже свёрстан». Сначала я держался. Но он посмел повысить на меня голос. Это была его ошибка, потому что он этим вывел меня до того, что я закрыл дверь в кабинет на защёлку  и при закрытых дверях минут десять объяснял ему, что такое дивизия, которая готовится к зачётам, и что бывает с теми, кто срывает ей обеспечение. Слова я подбирал такие, какие в книгах и газетах не встретишь, а вот на заборах видишь постоянно. К концу разговора он сидел красный, потный, а потом, глядя в стол, буркнул, что заявку подпишет сегодня же, но это мне даром не пройдёт. Я развернулся и вышел, не прощаясь. Ещё и дверью хрястнул посильнее.

После совещания меня вызвали к заместителю командующего.

Я вошёл без стука. За длинным столом сидел генерал-лейтенант Смирнов Фёдор Иванович — сухопарый, с седыми висками, в очках. Он не поднялся, только кивнул:

— Проходите, Анатолий Константинович. Присаживайтесь.

Я прошёл, сел. Закинул ногу на ногу, откинулся на спинку стула. Сапог блеснул, и я заметил, как Смирнов скользнул по нему взглядом, но промолчал.

На столе перед ним лежала целая гора бумаг. Докладные, рапорты, жалобы. Он положил на неё ладонь, посмотрел на меня поверх очков.

— Вот, полюбуйтесь, Анатолий Константинович. Это всё — только за сегодня. На вас. Что происходит в вашей дивизии?

Я не шелохнулся.

— А что в ней происходит, Фёдор Иванович? Дивизия работает. Готовится к зачётам. Справляется.

— Справляется? — он поднял бровь. — А почему тогда на вас пишут? Вот, например, начальник автомобильной службы округа. Вы ему сегодня нахамили.

— Я не хамил. Я сказал, что он бездельник. Это разные вещи.

— Он считает иначе. От него докладная. И вот ещё — из отдела боевой подготовки. Вы им угрожали, что поведёте начальника отдела за ухо к командующему.

— Не угрожал. Предупредил.

— А вот это, — он вытащил из стопки лист, — жалоба от полковника Гриценко. Вы, оказывается, при всех назвали его «тыловой крысой».

Я усмехнулся.

— Ну, это было не при всех. При тех офицерах, которые сидели с ним в кабинете.

— И, наконец, от полковника Яшкина, заместителя начальника МТО. Вот послушайте, что он пишет:  «Прошу принять меры к командиру 34 мотострелковой дивизии генерал-майору Чупахину А. К. который ворвался ко мне в кабинет, закрыл меня в нём, кричал на меня матом, угрожал физической расправой». Вы уже и до этого докатились,Чупахин? Раньше вы офицеров штаба округа не материли и кулаками перед ними не размахивали.

— Он смотрю, времени зря не терял, аж целую петицию родил. Ваш полковник Яшкин заявку на запчасти, которая была направлена ему еще в августе, продержал у себя до конца третьего квартала и собирается выполнить даже не в четвёртом квартале текущего года, а перенести на первых квартал следующего. Я как должен без запчастей по-вашему, товарищ генерал-лейтенант, на зачёты выходить? У меня в середине ноября по плану боевой подготовки, утверждённому командующим, тактические учения. Я на них тоже без запчастей пойду? А если этот Яшкин на меня ещё раз позволит себе голос повысить, то наш сегодняшний разговор покажется ему игрой в детской песочнице.

Смирнов снял очки, потёр переносицу.

— Анатолий Константинович, вы понимаете, что с вашим характером вы сами роете себе яму? Ваша дивизия — одна из лучших. Мы вам даём всё, что просите в приоритетном порядке. Но это не даёт вам права разговаривать с людьми так, как вы разговариваете.

Я подался вперёд.

— Фёдор Иванович, а  мои рапорта и  докладные вы читали? Или вам принесли докладные ваших подчиненных, и вы решили, что я зверь? Вот Гриценко. Вы знаете, сколько раз он срывал поставки горючего моим полкам? Три раза за год. Три! Из-за него батальон стоял в поле без солярки. Я ему сказал «тыловая крыса» — и это было самое мягкое, что я мог сказать. А он побежал жаловаться.

Я откинулся на спинку.

— Начальник автомобильной службы. Ему посылаешь заявки — они лежат без движения. А когда приезжаешь, он разводит руками: «Согласование у смежников». Какие, к чёрту, смежники? Это его работа! Пусть сначала у себя порядок наведёт, а потом жалуется. И вообще, они все с полковничьими погонами ходят, некоторые даже с генеральскими. Пусть хоть кто-нибудь спустится на землю, покомандует дивизией хотя бы год, выведет её в передовые. А потом поговорим. Но нет. Не царское это дело – дивизией командовать. В штабе округа лучше – и теплее, и для некоторых сытнее. Виноват, товарищ генерал-лейтенант.

Смирнов слушал, не перебивая. Видно было, что он устал. Не от меня — от всего этого потока бумаг, в котором настоящие проблемы тонули в жалобах тех, кто просто не хотел работать.

— Я вас услышал, Анатолий Константинович, — сказал он наконец. — Но пойми и  ты: если на тебя будут писать столько, сколько пишут, мне придётся докладывать командующему. А тот разбираться. не будет, ты прекрасно его знаешь.

— Пусть докладывают, — я пожал плечами. — Я свои полки знаю. И люди мои знают меня. А жалобщики... Пусть сначала сами сделают хоть что-то, кроме бумаг. Потом поговорим.

Он долго смотрел на меня. Потом вздохнул.

— Ладно. Бумаги ваши подпишу. Получите всё, что запросили. С Гриценко и Яшкиным тоже поговорю. Но  постарайтесь, чтобы в следующий раз жалоб на вас было меньше.

Я поднялся.

— Постараюсь, Фёдор Иванович. Но за жалобщиков не ручаюсь.

Он махнул рукой:

— Идите.

Я кивнул, развернулся и вышел. В коридоре было тихо. Только звук моих сапог по паркету.

В машине я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Штаб округа остался позади. Ненавидел я его. Но своё дело делал.

И пока дивизия била в цель лучше других, я буду приезжать туда в сапогах. И разговаривать со штабными так, как я хочу. Вернее, так, как они этого заслуживают. И пусть они бесятся. Мне так удобнее.