Пучеглазый Мерседес

                Пучеглазый «Мерседес»




Это было в начале двухтысячных. В России появились первые свободные деньги, и те, до кого они дошли, поспешили осуществить главную мечту советского человека: вкусить прелести западной жизни.

Лазурный берег, Канны, Ницца…

Группа моих приятелей из нефтегазовой отрасли решила устроить себе рабочую командировку на Ривьеру. Мне поручили забронировать номера в легендарном «Негреско». Логика безупречная: судьбоносные решения по добыче газа не могут приниматься в дешёвых номерах. Приехав заранее, я понял, что альтернатив нет: только там я увидел «золотые унитазы». Нефть ведь тоже называют чёрным золотом — полная цветовая и статусная гармония.

В прокате я взял предписанный статусным регламентом совершенно новый «Мерседес» Е-класса. Четыре круглые фары сделали его в моих глазах не солидным седаном, а просто «Пучеглазым». На спидометре красовалась пара десятков километров.

Несколько дней ушли на «совещания» и прогулки от Канн до Монако. В разгар обсуждения добычи золота (далеко не всегда чёрного) кому-то пришла блестящая мысль: махнуть на Корсику.

Глядя на друзей, я узнавал себя десятилетней давности. В свой первый приезд в Ниццу я умолял жену фотографировать меня исключительно на фоне гигантских въездных дорожных щитов. Зачем сниматься у старинных церквей? Поди потом докажи знакомым, что за руина за спиной. А тут всё кристально ясно: крупными буквами «NICE» или «MONACO» и рядом я. Эволюция, впрочем, неизбежна: через десять лет я перестал фотографироваться сам и начал снимать то, что вижу.

Загрузившись на паром вместе с машиной (оставив оплаченные номера в «Негреско» за собой), мы высадились на острове.

Прибытие отметили в ближайшей «таверне». На языке нефтяников «таверна» — это самый дорогой ресторан города, где порции прямо пропорциональны амбициям.

В Аяччо, на родине Бонапарта, мы угодили в плотную прибрежную пробку. Поток едва полз. Засмотревшись на морские пейзажи, я на секунду отвлёкся.

Впереди идущая машина резко встала.

На черепашьей скорости наш двухтонный «Мерседес» клюнул в бампер крошечную, доживающую свой век малолитражку. Та от подобного фамильярства подпрыгнула и… насадилась на капот впереди стоявшего авто. А впереди, сверкая алым боком, стояла новенькая «Феррари», чей покатый багажник послужил трамплином для драндулета.

Поток замер. Увидев композицию, моё сердце перестало биться.

Картина на набережной открылась эпическая. Из алой «Феррари» не спеша вышел господин в безупречных льняных брюках и тёмных очках, чьё лицо выражало вселенскую скорбь мировой аристократии. Следом из средней машины выкарабкался местный дедушка в рваных парусиновых штанах и стоптанных шлёпанцах. Заломив руки, он буквально зарыдал над разбитым задом своего железного коня, который за тридцать лет верной службы ни разу не примерял на себя роль бутерброда между «Мерседесом» и «Феррари».

Высыпавшие корсиканцы бурно загалдели. Мой мозг наотрез отказался распознавать французскую речь. Командировочные, не понимая ни слова, быстро оценили масштаб катастрофы и принялись участливо хлопать меня по плечу: «Спокойно, командир, если что — мы этот остров купим вместе с Наполеоном».

Съехав на обочину у кафе, мы сели оформлять протокол. Местные настойчиво совали мне стандартный бланк constat amiable. Но в агентстве проката на материке меня строго предупредили: «На Корсике держи ухо востро, кругом жулики».

Следуя инструкции, я категорично отказался что-либо подписывать, прямо заявив вспыльчивым островитянам:
— В Ницце меня предупредили: на Корсике одни аферисты!

На набережной повисла секундная тишина, какая бывает перед вендеттой. Никогда не забуду их лица в этот момент.

Пришлось звонить в прокат. Выслушав мой сбивчивый отчёт, менеджер буднично бросил:
— Подписывайте протокол. Машина на ходу? Отлично. Вернётесь в Ниццу — сразу заменим на новую, всё покрывает страховка.

Жизнь мгновенно заиграла прежними красками. Мы тут же заказали вина, утешили дедушку, выпили с корсиканцами за дружбу народов и расстались почти родственниками.

«Пучеглазый» отделался лёгким испугом, если не считать одной детали: от удара сорвало замок капота. Закрываться наотрез он не желал. Тогда один из наших габаритных нефтяников взобрался прямо на нос машины и, уцепившись за ветку платана, принялся ритмично скакать на капоте, пока мы пытались защёлкнуть защёлку.

Под искренние аплодисменты всей прибрежной террасы — оценившей то ли гибкость «древесного акробата», то ли прочность немецкого автопрома — замок щёлкнул, и мы покатили дальше.

В Ницце мы оставили ключи портье, попросили встретить машину на замену и со спокойной душой ушли на пляж. Вернувшись, я обнаружил на парковке всё того же помятого «Пучеглазого».

Звоню в гараж:
— Где обещанная замена?
— Мы уже доставили!
— Как доставили, если ключи у меня в кармане?
— Минуту, высылаем ещё одну.

Когда через час я спустился на крыльцо, у парадного входа в «Негреско» в ряд красовались… три абсолютно одинаковых новеньких представительских «Мерседеса». Швейцары в парадных ливреях с благоговейным ужасом взирали на этот внезапный ведомственный автопарк.

В дверях стоял запыхавшийся, насмерть перепуганный курьер из гаража. Дрожащими руками протягивая мне третью связку ключей, он робко пролепетал:
— Месье… Простите ради всего святого за путаницу! Вот ваша машина. Но… если вы не против, разрешите мне забрать две остальные?

Мы переглянулись и покатились со смеху. Чтобы парень окончательно не лишился рассудка от страха перед клиентами «Негреско», нефтяники с широкой русской душой затащили его в бар отеля.

Бедняга впервые в жизни оказался посреди антикварной роскоши и золотых интерьеров дворца. За бокалом ледяного коктейля под звон хрусталя он почувствовал себя шейхом. В неописуемом восторге и в знак бесконечной благодарности за спасение от гнева начальства он тут же позвонил в офис и оформил нам продление аренды без единого сантима доплаты.

В итоге, в качестве дружеского подарка от нефтяников, «Пучеглазый» отправился со мной домой в Нормандию. Ещё дней десять я по-королевски раскатывал на нём по нашему городку, пока жена категорически не запретила парковать машину перед нашими окнами — чтобы, упаси бог, не дать местным бабушкам-часовым лишнего повода заподозрить нас в ограблении княжества Монако.