Пока я жив. Глава 12. Павел

На физре играли в баскетбол.

Я эти уроки любил. Не потому, что лучше всех был, — хотя играл нормально, — а потому, что в зале всё было просто. Мяч, кольцо, беги. Никто не лез с тупыми вопросами, не надо было ничего доказывать. Просто играешь, выкладываешься, потеешь. И всё.

Я вышел в оранжевых адидасовских штанах от спортивного костюма, который отец привёз из ГДР. Он вообще привёз два таких — один себе, один мне. Нас и так частенько принимали за братьев, а в этих костюмах, когда мы шли вместе, и подавно. Мне это, честно говоря, нравилось.

Белая футболка была уже не новая, но мама её всегда стирала так, что она выглядела лучше новой.

В зале пахло резиной, краской и разогретым телом. Кроссовки скрипели по паркету, мяч звонко бил в пол. Я двигался легко, перехватывал, отдавал, пару раз забил. Всё как обычно. Тело после тренировок с отцом было в тонусе.

Потом звонок. Все потянулись в раздевалку. Я задержался в душе — встал под ледяную воду, чтобы смыть пот. Стоял, наверное, минуты три, пока мурашки не пошли по всему телу. Потом выключил воду, натянул штаны и босиком пошёл в раздевалку.

И сразу услышал.

— Ты чё, Крылов, совсем обалдел? Ты кому сказал «отвали»? Ты, чмо, кому это сказал?

Шулепов.

Игорь Шулепов. Местный мажор. Отец у него заведовал райторгом Первомайского района, где я живу, поэтому Шулепов считал, что ему всё можно. Высокий, наглый, с золотыми часами, которые не снимал даже на физру. Вокруг него вечно крутились двое — Юрок Гусятников и Толян Малышев. Прихвостни. Ржали над его шутками, поддакивали, делали, что он скажет.

Они опять донимали Крылова.

Олега Крылова. Он стоял у вешалки, ссутулившись, в своих дурацких больших очках, в застиранной футболке, из которой вырос, в шортах, которые выглядели так, будто их донашивали после кого-то. Худой, нескладный, с острыми лопатками. Он был сирота, жил с бабушкой. И это было видно по всему.

Но при этом Олег был лучшим по физике и математике. Именно он в девятом классе показал мне пару способов решения тригонометрических уравнений, которыми я потом удивил отца и математичку Татьяну Алексеевну. Олег вообще был интересным пацаном. Иногда мы шли вместе после уроков, и он рассказывал про звёзды, про чёрные дыры, про то, как устроена Вселенная. С ним было спокойно. За это я его уважал.

А Шулепов его ненавидел. За то, что умный. За то, что не лебезит. За то, что не даёт сдачи. За то, что просто есть.

Я вышел из душевой как раз в тот момент, когда Шулепов, озверев оттого, что Крылов попросил его отвязаться, шагнул вперёд.

— Ах ты, гнида! — выплюнул он. — Я тебя сейчас научу родину любить!

Он замахнулся. Крылов вжался в шкафчик, выставил руку. Гусятников и Малышев заржали, подначивали.

— Дай ему, Шулеп! Пусть знает!

Я успел сделать три шага. Босой, с полотенцем на плече.

— Шулепов, отвали от него, — сказал я.

Голос у меня был спокойный, но внутри уже всё завелось.

Шулепов обернулся. Увидел меня. На секунду в глазах у него что-то мелькнуло — он знал, что я занимаюсь боксом. Знал, кто мой отец. Но при своих он не мог отступить.

— А ты чё, Чупахин, вступился за дружка? — он ухмыльнулся. — Или вы с ним не просто дружки? Может, ты с ним того... — и сделал такой жест, после которого у меня просто сорвало крышу.

Я не помню, как бросился на него.

Помню только, что полотенце упало на пол, а мы уже сцепились. Он был выше, но я был злее и тяжелее. Мы врезались в вешалку, она рухнула, одежда разлетелась. Я бил его в корпус, зажимал в клинче, вбивал колени. Он цеплялся за шею, пытался ударить ногой, попал по бедру. Мы покатились по полу, осыпая друг друга ударами. Вокруг орали. Кто-то подбадривал Шулепова, кто-то меня, кто-то пытался нас растащить, но в гущу драки лезть боялись.

Бровь у меня горела — он зацепил, скорее всего, локтем, рассёк. Кровь заливала глаз, но я не останавливался. Внутри кипело то же самое, что на ринге с отцом. Только теперь по-настоящему. Без правил. Без гонга.

Шулепову досталось больше. Я поймал его в размене, врезал несколько раз по лицу, потом зажал в углу и бил короткими злыми ударами, пока он не закрылся и не начал орать. Из носа у него текла кровь, глаз заплыл, губа разбита. Он хрипел, но всё ещё огрызался.

Нас растащили физруки. Пётр Иванович, здоровый, как шкаф, схватил меня сзади за плечи и оторвал от Шулепова. Сергей Николаевич, второй, не менее крепкий, оттащил Шулепова к стене и встряхнул его, как щенка.

— А ну стоять! Оба! Прекратили! — рявкнул Пётр Иванович.

— Вы что творите?! Совсем одурели?! — добавил Сергей Николаевич, глядя то на меня, то на Шулепова.

Я тяжело дышал, кровь из брови капала на грудь, на пол. Шулепов размазывал по лицу сопли и кровь, всхлипывая от злобы.

— Он первый начал! — просипел Шулепов.

— Молчать! — оборвал Пётр Иванович. — Оба к директору! Живо!

Меня схватили за плечо, толкнули к выходу. Шулепова — следом. Мы шли по коридору — я босой, в одних спортивных штанах, с разбитой бровью, он — в рваной футболке, с распухшим лицом. Пётр Иванович и Сергей Николаевич шагали по бокам, как конвой.

Директорский кабинет был на втором этаже. Меня втолкнули в приёмную, потом — в сам кабинет. Шулепов ввалился следом.

Дверь за нами закрылась с тяжёлым, глухим стуком.