Подарок

               

Стратегический план


Наши отцы курили. Не было ни одного, кого обошла бы эта вредная привычка. А Умар-ака, кроме сигарет, употреблял и насвай, вытряхивая его из носкаду — табакерки, сделанной из высушенной тыквы-горлянки, или, по-научному, лагенарии. Вот и мы — Санька, Валерка, Алик и я — собравшись доверительной компанией, решили, что жизнь скоротечна, а мы ещё и не начинали пользоваться табачными изделиями. И сейчас самое время, не упустить бы момент!

Наш генералитет — шестиклассники Санька с Валеркой — составил план. Сначала нужно было создать стратегический запас курева. Хотя бы пачек по десять на каждого. И пополнять его, чтобы не иссяк. Местом складирования определили чердак. Люк на чердак находился прямо над дверью Булушевых. Туда были оперативно доставлены несколько картонных коробок из-под лекарств, которые мы выпросили в аптеке после того, как помогли разгрузить завоз целебных пилюль, таблеток, порошков, жгучих горчичников, шприцев, бинтов, грелок и разнокалиберных клизм. Затем по плану начался процесс приобретения сигарет. После похода по заданию родителей за хлебом и прочей снедью в «Гульшан» всегда оставалась какая-нибудь мелочь. Её следовало не тратить на посторонние соблазны: газировку из автомата, который стоял рядом с «Гульшаном», мороженое в картонных стаканчиках, варёную кукурузу, кочаны которой продавались тут же, рядом с магазином. И даже на пакеты с кукурузными палочками в сахарной пудре или жареной картошкой. Не говоря уже про коробки с детской молочной смесью «Малыш», которую можно высыпать на ладонь и слизывать.

Родители регулярно давали деньги на кино. Но ходить можно не всякий раз. Ну, разве что на «Золото Маккены» пойти или на фильмы про индейцев: «Апачи», «Текумзе», «Ульзана» или другие, несомненно, стоящие внимания картины с неподражаемым Гойко Митичем в главных ролях. А сэкономленные деньги — опять же тратить на курительное дело.

Какие сигареты покупать? Тут решили так: на вкус и цвет товарищей нет, поэтому надо запасаться разными. Перепробовать много, чтобы потом остановиться на лучших. А покупать следует в «Гульшане», сказав, что это попросил отец. Продавцы нас всех и наших отцов знают, того гляди, получится. Наконец, когда план был детально проработан, приступили к его осуществлению. Копись, копись, дымись, дымись! И довольно скоро чердачный склад табачных изделий пополнился сигаретами: от рабоче-крестьянских «Памира», «Примы» и «Астры» до супердорогого «Космоса». Было тут и творение душанбинской табачки «Лал» (сигареты четвёртого класса). Санька, смеясь, сказал, что мне, третьекласснику, их курить пока по возрасту не положено. На пачке прямо написано ограничение!
 
Процесс приобщения к миллионным армиям дымящих папиросно-сигаретными изделиями хронологически совпадал с промежутком, когда родителей не было дома. Мы влезали на чердак и, выбрав определённую пачку, приступали к дегустации, курению не в затяжку. Удовольствие сомнительное, а если уж совсем честно, то никакое это не удовольствие. Во-первых, шифер раскалялся под летним солнцем так, что усидеть под ним, обливаясь потом, долго было невозможно – душегубка душегубкой. Во-вторых, извлечение дыма из сигарет сочеталось с соплевыделением, надсадным кашлем и слезами. Правда, отступать никто не собирался. Не по-мужски это. Совсем не по-мужски, да! Мы успокаивали себя тем, что всё дело в тренировках. Получится когда-нибудь и затягиваться. Однако с началом школы опыты по впихиванию в себя дыма  прекратились. Но стратегический запас красивых и не очень красивых пачек время от времени увеличивался. Вот наступит осень, будем жечь костры за киношкой «Нефтяник» ночью, печь в золе картошку, там-то и покурим на свежем воздухе.


Гандбол


В самом начале сентября к нам в класс заглянул Виктор Николаевич. Он пригласил нас прийти посмотреть на тренировку ребят и девочек, занимающихся гандболом под его руководством, и сказал, что, если понравится, можно записаться в секцию. До детско-юношеской спортивной школы от нашего дома № 25 по улице Ленина нужно пройти мимо трёхэтажки, где живут мои одноклассники Марина Калачина и Зейнеб Алиева, а также Серёга Тарасов, которому отец недавно подарил щенка немецкой овчарки, привезённого с заставы на афганской границе. Потом — белый дом, в котором живут Игорь Баженов, Сашка Юношев и Маха Матусманов; потом ещё одна трёхэтажка, в которой квартира Серёги Артазеева, что учится в нашей школе в одном классе с Санькой Булушевым. Затем здание почты. За ним — трёхэтажка рыжей Элки Пробст и Наташки Рыжих, чья мать работает в нашей школе учительницей. Между этим домом и зданием фотоателье, немного вглубь, расположена ДЮСШ — одноэтажное здание с борцовским залом с жёсткими матами и тремя площадками под открытым небом: баскетбольной, волейбольной и для ручного мяча, — отделёнными друг от друга сеткой-рабицей.

Посмотреть пришёл весь наш класс. Почти все и остались. Понравилась эта динамичная игра: с силовой борьбой, с различными комбинациями, с высокими прыжками и финтами, позволяющими обмануть соперника, со стремительной сменой ситуаций на площадке, со множеством забитых как с игры, так и с пенальти голов, с «пляской» вратарей, стремящихся не допустить точного броска в свои ворота… Нет в этой игре только защитников и только нападающих: все в нападении и все в защите. Здесь быстрый мяч!

Занятия в спортивной школе не очень сочетались с курением. Да и заседания клуба «начинающих дымоиспускателей» сошли на нет. Все были чем-нибудь заняты: выполнением домашних заданий, секциями и кружками, помощью родителям. Алик, например, после школы бежал на почту помогать матери-уборщице, а потом нянчил младшую сестрёнку-инвалида.


Новый предмет


У нас появился новый предмет — таджикский язык. Его вела мать Фери и Бехи Маматпаноевых, Гульнара Назаровна. Для кого-то в нашем интернациональном классе он должен был быть родным, для кого-то не станет таковым никогда, но точно уж не останется чужим. Многие русскоязычные в классе уже сносно понимали речь своих таджикских соседей. И хотя она отличалась от забони адаб; (литературного языка), была «забони к;ча» или «забони бозор» (языком улицы или базара), это давало возможность быстро и успешно осваивать новый предмет, иногда слышать в качестве похвалы даже «офарин» («браво») и получать честно заслуженные «пятёрки».

В конце сентября мои дворовые друзья стали ездить на хлопок, так как пришло время «пахтачин;». В районных центрах Таджикистана школы пустели с третьей декады сентября до середины ноября. Начиная с шестого класса и по выпускной, все отправлялись собирать «белое золото». А мы учили:
Пахта-пахта джон пахта,
Руида чун гулдаста,
Дар чамани колхозхо,
Кушода раста-раста.
Сахро мисли гулистон,
Монанди богу бустон,
Пахтахо хар су хандон,
Хандон, хандон бишкуфта…

Отец любил слушать, как я декламирую стихотворения. Живо интересовался, что нового я узнал в школе. Его радовали мои успехи в изучении таджикского языка. Мы играли с ним в слова: я называл слово по-русски, а он его — по-таджикски. Потом менялись. Сколько же он их знал! Да и неудивительно: он был бригадиром бурильного отделения и общался с бригадой на этом языке. Папа несколько раз прочитал попытки моих переводов и дал совет: «Не слова в стихотворении пытайся перевести, а сердцем слушай! Оно подскажет тебе, о чём музыка другого языка. Не точный перевод нужен и даже не смысл, а чувства, которые возникают!»

Вот что я чувствовал тогда, повторяя слова стихотворения Махмуда Диёри:
Хлопок, хлопок, душа моя — хлопок,
Как букеты цветов,
На колхозных полях,
В сомкнутых колоннах, стройных рядах.
На ладони цветник,
Райский сад, где бессмертья родник,
Там коробочек хлопка повсюду улыбки,
На глазах у крестьян от счастья слезинки...

Эту написанную на листке в клеточку полнейшую ересь о хлопке в раю я решился положить перед уроком на учительский стол Гульнаре Назаровне. Потом мы рассказывали стихотворение наизусть, построчно переводили. Радовали учителя пониманием того, что «улыбка хлопка» — это образ раскрывшегося курака (коробочки), когда из этой самой коробочки появляется снежно-белое волокно. В конце занятия с удовольствием принесли дневники для отметок. После звонка народ побежал в столовую за пирожками, а Гульнара Назаровна подозвала меня, безошибочно угадав по почерку автора «произведения», и сказала: «Ты молодец! Такого перевода я никогда раньше не видела!» Листочек она положила в тетрадь со своими конспектами.

Одобрение окрылило меня. Это так увлекло меня, что о курении я и не вспоминал. Я возомнил, что переведу все стихотворения из школьных учебников таджикского языка и вообще сделаюсь переводчиком-
тарджумоном. Правда, через некоторое время эта мысль обиделась и покинула меня. Не могла поладить с другой, уже находившейся в моей голове на постоянном месте жительства: стать помощником бурильщика в бригаде у отца и найти вместе с ним крупнейшее месторождение нефти в мире.




Подготовка ко дню рожденья


Мелькали дни. Завершился сентябрь, мало отличавшийся от знойного августа. Подходил к концу октябрь. Жара спала. Небо стало высоким и прозрачно-голубым. Щедрая осень продолжала дарить свои плоды. На базарах и базарчиках к развалам арбузов и дынь прибавились горы гранатов, айвы, из которой получается божественного вкуса рубинового цвета шахиншахское варенье. На смену одним сортам винограда созрели другие…

Приближался мой день рождения. Мама и старшая сестра Лариса решили сделать его радостным и запоминающимся — приготовить для ребят с нашего двора что-нибудь особенно вкусное. Вся наша лестничная площадка оказалась в деле.

Моя бабушка Екатерина Яковлевна, жившая в однокомнатной квартире рядом с нами, отвечала за приготовление её знаменитого меннонитского Kueck — чёрного пирога, пропитанного густым, консистенции мёда, виноградным сиропом из тёмных сортов винограда, рецепт которого передавался в нашей семье, наверное, столетиями. Всякий раз, колдуя на кухне над пирогами, бабушка приговаривала по-немецки:
Wer will guten Kuchen backen,
Der muss haben sieben Sachen:
Eier und Schmalz, Zucker und Salz,
Milch und Mehl, Safran macht den Kuchen gelb!
Кто хочет испечь хороший пирог,
Должен иметь семь вещей:
Яйца и жир, сахар и соль,
Молоко и муку, а шафран делает пирог жёлтым!

Сосед, дядя Джурабой из двухкомнатной квартиры, что напротив наших дверей, готовил светло-золотистый туй-плов. Не тёмный чайханский, повседневный, а особенный, праздничный. «Джурабой-ака, — спросил я, — правда ли, что плов — главное блюдо на любом дастархане?» Джурабой-ака утвердительно покачал головой и произнёс строки хвалы плову, называя его «хотун Музаффар» (именем могущественного средневекового правителя):
Зи хар неъмат, ки бар хон офаридан,
Биринчи зард султон офаридан.
Чу хотун Музаффар сартихи буд,
Зи бахраш мазхари нон офаридан.
Средь блаженств, что для дастархана творили,
Плов жёлтый — правитель-султан и творенья венец.
Явства над собою о плова победе всех вокруг возвестили.
Плов вкушать — значит счастливо жить, наконец.

Джурабой-ака — главный плововар нашей трёхэтажки, душа дома. Когда грядут торжества, все просят его приготовить плов. У него это, бесспорно, получается. Ош шавад! (Да будет плов!)

Мама и сестра приготовят тончайшую лапшу-паутинку, «Tjiljtje» (тьильтья), в ароматном курином бульоне, сваренном из упитанной трёхлетней курицы. Они нарежут непременные к плову салаты, выстроят их в ряд с пикантной корейской морковью и капустой — ведь без них никак! Из десятка видов выберут не слишком жгучие, милостивые к непривычным к остроте языкам и губам морковчу и кимчи. Испекут песочное печенье, тающее во рту, и торты — штук шесть. Одного-то на всех не хватит, а ещё ведь нужно разнести соседям по большой глубокой косе куриной лапши, лягану плова, по кусочку торта, печенье к чаю. Хамсояи наздик аз хешованди дур бехтар аст (близкий сосед лучше дальнего родственника). Так здесь принято. Это давняя традиция. Все её бережно соблюдают. Это Таджикистан! А мы здесь родились, местные мы! Нам ли не продолжать её?


Подарок


Застолье удалось на славу. Всё было восхитительно вкусно. Ненасытные глаза ещё впитывали изобилие, руки ещё тянулись к многочисленным приятностям на столе. Жаль, что животы имели предел. Жизнь местами, несомненно, удивительно приятная штука! После финального чаепития пришёл мой брат Андрей. Он властно скомандовал: «А ну, пацаны, помогите Ларисе отнести тарелки на кухню, сейчас всем вам будет сюрприз, а Вовке — подарок!» Затем попросил у мамы какую-нибудь простыню или покрывало, которые не жалко испачкать, и быстро вышел. Мы переглянулись: что за подарок такой, который нужно спешно обернуть в старую простыню? И тут меня осенило: он сейчас принесёт щенка овчарки! Точно такого же, как у Серёги Тарасова, — с самой границы! Щенка, о котором я столько раз рассказывал дома и которого так страстно желал. Мама спросила Ларису: «Ты не знаешь, что это за подарок?» Но та лишь отрицательно покачала в ответ головой.

Вот он, этот долгожданный момент! Сердце забилось часто-часто. Брат принёс огромный узел, внутри которого проступала большая коробка. Значит, он для усиления интриги поместил щенка в коробку! Узел брат водрузил с торжественностью посреди стола, развязал… Очень медленно из большущей коробки он стал доставать коробки поменьше, поднимал их вверх обеими руками, чтобы всем было хорошо видно, потом опускал к столу, вытряхивая их содержимое. Скоро там, где совсем недавно стояли тарелки с яствами, образовалась не то чтобы вершина Эвереста или Чогори, но всё же приметная гора из нашего сигаретного запаса. Мама растерянно смотрела на этот «подарок». А мои верные друзья, почувствовав неладное, сразу засобирались домой. Так я остался один против ещё запечатанных и уже начатых пачек табачных изделий. Голова у меня закружилась посильнее, чем от двух выкуренных подряд сигарет, и глаза оказались на мокром месте. Я готов был провалиться под землю, но не сумел провалиться даже на этаж ниже, в аптеку. Пришлось слушать изобличения брата. Он говорил абсолютную правду, раскладывая всё по полочкам, с холодной дедукцией сыщика Шерлока Холмса. А я чувствовал, что мне нужен доктор, не обязательно Ватсон. Просто доктор из больницы, в которой работает мама, так как мне становилось всё хуже и хуже. Мама молча плакала. Сестра осуждающе смотрела на меня: « Все так старались для тебя, а ты? Ты подвёл нас! Что скажет бабушка? Что скажет дядя Джурабой? Да ты весь наш двор подвёл!»

Потом они вышли на кухню мыть посуду. Брат, сделав своё чёрное дело, ушёл по своим неведомым делам. А я лёг на диван в надежде заснуть и проснуться в другом мире, где не было этих злосчастных сигарет, где не было такого подарка — ни на день рождения, ни вообще. Что будет с моими друзьями, если их родители узнают о нашем чердачном курении? Заплаканные глаза сами собой сомкнулись, и я почувствовал, как диван вместе со мной куда-то плывёт по воздуху…

Сколько времени я проспал? Не знаю. Проснулся. Услышал разговор между мамой и сестрой: «Обманывал нас всех… Тратил деньги на отраву…» Они размышляли, пытаясь понять, как такое могло случиться. Слова их вонзались в меня, как отточенные ножи. Я чувствовал такую же боль, какую причинил маме. Собравшись с духом, я поднялся с дивана, направился на кухню и, стараясь не разреветься, произнёс, клянясь папиным здоровьем, что больше никогда — слышите, никогда в жизни! — не прикоснусь к сигарете. Мама взглянула на меня с тоской в глазах: «Как же хочется тебе верить!»

Неделя пролетела, и с вахты вернулся отец. Он вынул из кармана и протянул мне коробочку со «взрослыми» часами «Ракета»: «С днём рождения, сынок»! Я опустил взгляд, чувствуя, как земля уходит из-под ног:
— Папа, я не достоин…
И тогда, словно исповедуясь, рассказал обо всем. Отец не увидел в моем проступке вселенской трагедии, но счёл нужным предостеречь:
— Курение — пустое. Спорт — вот что тебе нужно.
Сам он, признался, не в силах расстаться с этой пагубной привычкой, но другим не советовал начинать.
— Считай, — добавил он, — что все положенные на нашу семью сигареты я уже выкурил.
Он все же вложил коробочку в мою ладонь:
— Когда почувствуешь, что способен простить себя сам, — тогда и наденешь.

В тот день, когда на торжественной линейке 25 мая 1977 года мне вручили похвальный лист за отличное окончание начальной школы и мама заплакала от радости, я застегнул кожаный ремешок часов на своём запястье. Теперь они отсчитывали новое время.