Позывной Чайка

                               
               

               
                Александр ЗНАМЕНСКИЙ


                ПОЗЫВНОЙ: «ЧАЙКА»

                Рассказ

                1

   Эта история произошла в начале декабря 1942 года.

   Майор Николай Прилуцкий – корреспондент газеты «Красная звезда» - открыл переданную ему из рук в руки тетрадку в косую линейку, исписанную довольно небрежным почерком, и углубился в чтение.

   «Старший краснофлотец Василий Пименов, находившийся в авангарде пешей группы морских разведчиков, первым приметил неподвижное тело, лежавшее у большого камня. Не подходя к нему, он подал условный знак старшему разведгруппы лейтенанту Дубовику о своей находке, трижды ударив камнем о камень.

   - Что тут у тебя? – спросил лейтенант со шрамом на левой щеке от недавнего касательного ранения осколком мины,  неслышно приблизившийся к подчинённому. Позади него шёл радист краснофлотец Череда.

   - Да вот, товарищ лейтенант, обнаружил, ёлки-палки, неизвестный труп! Разрешите, так сказать, рассмотреть поближе?..

   - Ох, Вася, когда ты уже избавишься от своего многословия? Разведчик должен быть краток и молчалив….

   - Ёлки-палки! Я не понял. Молчаливый, товарищ лейтенант, ну никак не может быть кратким, при всём к вам уважении...

   Однако Дубовик  Василия уже не слушал, прямиком направляясь к большому камню у пологой горной стены, возвышающейся над узким скальным проходом.

   - Осторожно! Может, там фрицы засидку устроили… - предупредил старший дозора Пименов, который до войны считался в своём родном приволжском селе одним из лучших охотников на водоплавающую дичь.

   - Нет тут никого. Главстаршина Скориченко, пока ты языком молол, всю округу прочесал и доложил, что в Греции всё спокойно, - ответил лейтенант чуть позже, когда осмотрел тело неизвестного. – Это лётчик, и он ещё жив.

   - Немецкий летун? То-то недавно тут наши «соколы» сразу три «мессера» завалили…
 
   - Наш это лётчик. Понимаешь? Свой!

   …Память  к старшему лейтенанту Вадиму Чайке возвращалась медленно, какими-то толчками и заполошными картинками из недавнего прошлого. Вот он ведёт свой  «крылатый линкор» «Ил-4» на двухсотметровой высоте над траверзом Керченского пролива, возвращаясь из очередного разведвылета,  и слышит в  наушниках взволнованный  голос стрелка-радиста сержанта Петра Федорчука: «Командир, вижу супостата! Это же гидросамолёт! Счас я ему врежу!».  «Огонь!» - кричит Чайка, который и сам уже обнаружил «Дорнье-24», болтавшийся на сравнительно небольшой высоте. – Отжимай его мористее!». Последнюю команду он отдал, скорее всего, самому себе, поскольку  он сам, а не кто–то другой, находился за штурвалом боевой крылатой машины и именно ему необходимо было выполнить этот маневр, чтобы лишить врага возможности уйти  на предельно низкие высоты над самыми верхушками гор, на которых советский бомбардировщик не смог бы его достать.
 
   Прозвучало несколько пулемётных очередей, и в обшивке гидросамолёта появились пробоины. «Добавь ему, Петро! Чтобы жизнь мёдом не казалась…» - услышал в наушниках Чайка смачный бас штурмана лейтенанта Витковича, который даже причмокнул языком, как будто пробовал этот самый мёд на самом деле. Но вражеский пилот больше не хотел искушать судьбу и быстро пошёл на ещё большее снижение, уклоняясь от  боевого контакта с «Илюшиным».

   Как же в этот момент Чайка пожалел, что авиатехники ещё не успели переоборудовать вооружение на его машине, снабдив её реактивными осколочно-фугасными снарядами калибра 132 миллиметра, с помощью которых можно было наносить и вражеским торпедным катерам, и этим проклятым «летающим лодкам» куда более серьёзные повреждения.

   Однако, прежде чем исчезнуть из поля зрения их экипажа, враги  успели максимально навредить «этим проклятым русским» и вызвали  в этот район свои истребители.

   Тогда-то и стало морским авиаторам по-настоящему жарко, когда сразу с трёх сторон  одновременно на них набросилась, как стая бешеных псов, шестёрка «Ме-109»…

   Вообще осень 1942 года на туапсинском направлении выдалась кровопролитной. Фашисты стремились овладеть Туапсе любыми средствами. Чтобы не позволить частям 18-й армии, оборонявшим этот участок побережья, наладить с помощью нашего флота нормальное снабжение боеприпасами и продовольствием, фашистское командование приказало в этом месте усилить группировку своих военно-морских частей. В неё вошли торпедные катера, базирующиеся в Киик-Атлама, в Феодосии и Анапе, а также подводные лодки, рыскавшие между Туапсе и Новороссийском. Стремясь перерезать наши коммуникации, они  нападали на транспортные суда, а находить им их помогали гидросамолёты «Дорнье-24», которые безотлучно висели в воздухе до тех пор, пока не появлялись наши истребители. Но и от  них враги сравнительно легко ускользали, пользуясь лётно-техническими возможностями своих машин, способных летать на сверхмалых высотах. Пилоты этих «летающих лодок»   обнаглели до такой степени, что позволяли себе садиться на воду в местах, куда огонь береговых батарей не доставал, и преспокойно вести наблюдение за акваторией в течение многих часов.

   Место, где базировались  «Дорнье-24», искали  долго, используя для этой цели как воздушную разведку, так и наземную, но пока  отыскать её не смогли…

   - …Товарищ лейтенант, что будем делать со сбитым лётчиком? – спросил главстаршина Скориченко – человек неопределённого возраста с начисто лишённой волос головой. – Ему требуется медицинская помощь, а у нас он не выживет.

   - Времени у нас нет. Пора возвращаться. Попробуем дотащить его до своих, соорудив носилки из твоей плащ–палатки, - ответил лейтенант Дубовик, сворачивая самокрутку. Он давно уже предпочитал употреблять ядрёный солдатский табачок, только изредка балуясь папиросами, положенными ему по офицерскому статусу.

   Этот разговор происходил в небольшой пещерке, скрытой от  глаз постороннего наблюдателя, на которую разведчики наткнулись два дня назад, когда прочёсывали эту горную местность в поисках временной базы немецких гидропланов. Сюда они перенесли раненого лётчика, имени-фамилии которого, разумеется, не знали, поскольку авиаторы всегда отправлялись на боевые задания без документов и наград. Собственно, и сами разведчики делали то же самое, чтобы при случае  враги не смогли узнать, кто они и из какой части.

   - Вот только дождёмся возвращения Стаса с Гавриком, - сделав глубокую затяжку табачным дымом, добавил командир разведчиков. – Пора бы им уже быть здесь. Кстати, вот и они! Череда, готовь рацию к сеансу связи. Вдруг ребята что-то важное сообщат…

   О приближении краснофлотцев Сёмина и Извекова особым матросским посвистом известил Пименов, наблюдавший за местностью с небольшой каменной площадки рядом с входом в пещеру.

   Вернувшиеся разведчики, прежде чем приступить к докладу, жадно выпили из фляги хозяйственного главстаршины холодного чая, которым он их угостил. Их собственные фляжки уже давно были пусты.

   - Гансы вконец обнаглели, - откашлявшись, начал говорить рослый Сёмин, то и дело поглядывая  на Гаврика Извекова, взасос смолившего чинарик,  оставшийся от самокрутки Дубовика. Он словно ожидал подтверждения каждого своего слова от друга, видевшего все вместе с ним. – Немецкая подлодка среди белого дня всплыла у самого берега и прямо на наших глазах обстреляла пассажирский поезд, шедший вдоль берега… А ещё я видел, как один из немецких гидросамолётов кружил над нашими головами. Совсем низко, даже их лётчика в больших очках рассмотрел. Говорят, что все они какие-то заколдованные. Вроде бы их и сбить нельзя…

   Но более опытный разведчик, каким был Извеков, остановил товарища, положив ему руку на плечо. После чего жёстко произнёс всего несколько слов:

   - База гидропланов не обнаружена!

   - Радист, вот это и сообщи на «большую землю», - безнадёжно махнул рукой Дубовик.

   …Чайка, у которого чудесным образом фамилия и радиопозывной совпадали, давно обратил внимание на то, что во время боя не чувствует страха. То есть до первого выстрела страх есть, а потом куда-то бесследно исчезает, будто дымовая завеса после сильных порывов ветра. Вот и теперь, когда закружилась карусель боя, командир «крылатого линкора» забыл обо всех страхах, думая только о том, как довернуть свою боевую машину, чтобы  предоставить стрелкам больший сектор обстрела, дав им возможность поражать воздушные цели с большим успехом.

   - Справа пара «мессеров»! – предупредил он воздушного стрелка Савина и тут же услышал голос штурмана, сообщивший, что стрелок-радист поджёг один из истребителей противника.

   - Горит, гад! – пробасил  Виткович. – Командир, один есть!

   «А вот и второй, - подумал Чайка, провожая взглядом ещё один самолёт врага, вспыхнувший факелом после метких очередей Савина. – Зарылся  носом в воду…».

   Они успели поджечь еще один «Ме-109» перед тем, как перестала слушаться штурвала их собственная машина.

   - Кранты… - произнёс Виткович.

   - Экипажу покинуть самолёт! – крикнул в переговорное устройство старший лейтенант Чайка. И это был его последний приказ. Больше про тот бой он ничего вспомнить не смог, будто кто-то милосердно вытравил из памяти все детали гибели боевых друзей, его собственное ранение в бок и  чудесное спасение. Хотя, может быть, никаких особых чудес и не было. Просто удачно покинул горевшую машину, в воздухе у него вовремя раскрылся парашют, а вот при приземлении не повезло - он здорово ударился головой о камень. Только и всего.

   Очнулся Чайка в хорошо знакомых  местах и снова подумал о чуде, будто его перенесло во времени назад,  в то самое место, где они с Борькой когда-то удили рыбу и готовились стать «настоящими пиратами».

   А всё дело в том, что Вадим Чайка родился в посёлке Ольгинка Туапсинского района. Здесь прошли его детские годы, отсюда он уехал поступать в Ейское военно-морское авиационное училище, которое и окончил за полгода до войны. Но всё это было гораздо позже, а в те далёкие тридцатые годы они вместе с Борькой – одноклассником и «верным оруженосцем» - целыми летними днями пропадали в горах, где однажды и набрели на этот самый  потаённый заливчик, скрытый цепью скал, который тут же прозвали «заливом флибустьеров».

   «Друг, тут морской карась клюёт как сумасшедший! Смотри, этих я наловил на креветок!» - И в подсознании Вадима Чайки возникли образы ослепительно белых рыб с красными глазками, трепетавших на кукане, а рядом улыбающееся веснушчатое лицо Борьки. «Где он теперь? На воде, на земле или под землёй? Кто это может сказать? Но в тот день Борька твёрдо решил поступать в военно-морское училище…» - припомнилось Чайке.

   Стараясь прогнать возникшие видения, сбитый лётчик помотал головой и пристально посмотрел на акваторию  знакомого залива. «Что это там, внизу, на водной поверхности? - спросил он самого себя. – Впору не доверять собственным глазам…».

   А внизу небольшой буксир деловито тащил за собой гидросамолёт, чтобы поставить его в нужное место, рядом с другими  «Дорнье-24», укрытыми камуфляжными сетями.

   «Так вот где они оборудовали базу проклятых «летающих лодок»? Здесь их никак не меньше шести… Жаль, что нет возможности срочно сообщить об этом месте командованию!» – успел подумать Вадим и на всякий случай вытащил из кобуры пистолет, снял его с предохранителя и передёрнул затвор.

   В это мгновение до его слуха донёсся хруст мелких камней под сапогами и звук чужой речи:

   - Хальт! Хенде хох!
 
   Обернувшись, Чайка увидел толстого фашиста, наставившего на него автомат. Не раздумывая, он выстрелил во фрица снизу вверх, угодив тому прямо в рот, разинутый в злобном крике. Падая, враг дал очередь из  своего «шмайссера», отправив все пули  в небо. Но убитый враг был не один. К месту выстрелов уже спешили сразу с двух сторон другие автоматчики, лишая Чайку возможности спастись. Это так казалось врагам. Сам же Вадим знал, что не всё ещё потеряно.
Давным-давно он на спор спрыгнул с этой высокой горной площадки, нависавшей над водами залива, вниз – и ничего, остался цел. «Так почему бы прямо сейчас не повторить этот  «мировой рекорд по прыжкам в воду», как назвал его Борька?..» - спросил самого себя Вадим.

    – Мы ещё полетаем!

    Кажется, последнюю фразу он прокричал вслух, когда бежал к краю площадки, чувствуя, как немецкие пули впиваются в правую ногу.  Толчок, и он уже в воздухе, а затем, подняв целый каскад брызг, врезается в водную гладь залива.

   Осенью рано темнеет, потому-то немцы решили перенести поиски русского утопленника на следующее утро. Невдомёк им было, что утром они никакого тела в воде не обнаружат, а найдут  при помощи водолазов только небольшой подводный грот, в котором кто-то припрятал старые рыболовные принадлежности. Этот самый грот первыми нашли Вадим с Борисом гораздо раньше немцев. В нём, под самым сводом, сохранялся большой воздушный пузырь, и там можно было свободно дышать, держа голову над водой. В этом гроте и отсиделся Чайка, переждав активность немцев в его собственных поисках.

   И всё же далеко уйти за ночь Вадиму не удалось, сказались ранения и большая потеря крови. Последние силы оставили его в том самом месте, где его и обнаружили морские разведчики.

   - …Товарищ лейтенант, лётчик малость оклемался, - сообщил радостную новость Василий Пименов, разбудив Дубовика. – Он даже смог ответить на заковыристый вопрос  Стаса Сёмина об этих проклятых «летающих лодках». Он уверяет, что вовсе они не заколдованы, просто оснащены бортовыми радиолокационными станциями и способны улавливать издалека приближение наших самолётов и кораблей. Поэтому вовремя улепётывают, как только для них  появляется малейшая опасность нападения с нашей  стороны.

   - Что ещё он сказал о «Дорнье»? – вскочил на ноги лейтенант Дубовик,  плохо  соображавший со сна.

   - Так я же вам и толкую. Лётчик говорит, что нашёл их чертову базу… Она тут неподалёку. Залив флибустьеров знаете? Так вот, она там.

   - Что еще за залив флибустьеров? Первый раз о таком слышу… - сдвинул мохнатые брови на переносицу командир разведчиков.

   - Так лётчик и на карте готов указать нужное место, - заверил Пименов.

   Лётчик, которому уже перевязали раны, чувствовал себя значительно лучше.

   - Это правда, что вам удалось обнаружить базу «Дорнье-24»? – сразу перешёл к самому важному вопросу Дубовик.

   - Правда, - кивнул  Чайка. – Могу провести вас туда даже с закрытыми глазами.

   - Боюсь, у вас сил не хватит на подобный марш-бросок, - отрицательно покачал головой Дубовик. – Мы так долго её искали, что теперь побежим в то место, которое вы укажете, очень быстро. Вам придётся здесь подождать…

   - Нет, я сам доведу вас до залива флибустьеров. Так будет быстрее и надёжнее. В этих местах я знаю каждую козью тропу… Я ведь родом из этих мест.

   - Что же, тогда не будем терять время. Всё проверим и передадим координаты чёртовой базы по рации нашему командованию.

   Как сказал морской разведчик лейтенант Дубовик, так всё и было сделано. Через два часа разведгруппа Черноморского флота вместе с примкнувшим к ней сбитым лётчиком по фамилии Чайка вышла к месту дислокации гидросамолётов «Дорнье-24».
Сразу же точные координаты базы были переданы командованию флота. А ещё через час разведанная авиабаза противника перестала существовать. Её разбомбили морские лётчики из  гвардейского авиаполка. Того самого полка, в котором служил лётчик Вадим Чайка. 

   Майор Прилуцкий, прочитав последний абзац,  закрыл тетрадку и вопросительно уставился на лейтенанта Соловца, одетого в халат и сидевшего на госпитальной койке. Именно он пятнадцать минут назад предложил ему ознакомиться с документальным рассказом, написанным от руки, который, по его мнению, мог бы стать хорошим материалом для газеты.

   - Кто автор? Почему материал не подписан? Назови мне автора, и я вместе со своим репортажем о лётчиках-гвардейцах срочно перешлю его в Москву.

   - В том-то и беда, что автор мне неизвестен, - пожал плечами Геннадий Соловец – фотокорреспондент флотской газеты и по совместительству  кинооператор, которому поручено было вести летопись славных боевых дел моряков-черноморцев. – А то бы этот рассказ ещё неделю назад украсил четвёртую полосу нашей флотской газеты…

   - Что, даже нет никаких мыслей по поводу кандидата на авторство?.. – с явным сожалением  в голосе спросил Прилуцкий. – Материал заслуживает особого внимания…

   - Я тут, товарищ майор, не напрасно бока пролёживаю, несмотря на свои ранения, контузию и прямое попадание… - усмехнулся в пшеничного цвета усы Соловец. Ему было приказано редактором газеты во всём помогать представителю центрального военного издания, прибывшего в Туапсе для того, чтобы собрать материал о героях гвардейского минно-торпедного авиаполка, базировавшегося где-то неподалёку. Однако Геннадию не повезло: угодил под очередной авианалёт фашистских стервятников, был контужен, и теперь военные врачи из местного госпиталя занимались возвращением его в строй. – Между прочим, отснял целую плёнку о жизни госпиталя. И тут ещё мне в руки попался этот рассказ… Я нашёл его в своей прикроватной тумбочке. Возможно, автором этого материала был краснофлотец Павел Кушнаренко, который лежал в нашей палате. Даже герой этого рассказа – лётчик по фамилии Чайка – тоже здесь лечился…

   - И где же сейчас краснофлотец Кушнаренко и его героический лётчик? - нетерпеливо перебил Прилуцкий.

   - Павел скончался от ран, - безнадёжно развёл руками Соловец. – А лётчик Вадим Чайка сбежал в свой полк. Знаете, я заметил одну закономерность: гвардейцы не любят долго лечиться. Это моё личное наблюдение. Можете использовать его в своих очерках. Дарю.

   - Большое спасибо. Попробую что-нибудь разузнать о краснофлотце у медперсонала, - произнёс майор, пряча тетрадку в карман. – А вам желаю скорейшего выздоровления. Мы вместе отправимся к гвардейцам авиаторам.

   - Готов хоть сейчас! – радостно встрепенулся Геннадий. – Замолвите там за меня словечко  врачам.  Надоело здесь отлёживаться, мочи нет!..
 
   В кабинете начальника госпиталя майор Прилуцкий застал только симпатичную девушку в медицинском халате, в которой с большим удивлением  признал свою давнюю московскую знакомую Наташу Яблочкову. Пару лет назад он даже ухаживал за ней, но дальше этого их роман так и не продвинулся. Прилуцкий неудачно женился на девушке из «солидного семейства», папа которой был генералом и занимал важную должность, потом развёлся, и думать забыл о своей юной пассии. Тогда Наташка была студенткой-второкурсницей медицинского института. А сейчас…

   - Наташка! Ты как тут оказалась? – воскликнул Прилуцкий, широко, будто для объятий, расставив руки.

   - Николай?.. Николай Андреевич, кажется? – растерянно заморгала длиннющими ресницами Наташа. – А я тут  военфельдшером. В институте недоучилась – война началась. Я и ушла…

   - Куда? – вопросил майор.

   - В академический отпуск. И сразу в военкомат.

   - Побоялась, что война без тебя окончится?.. – покачал головой Прилуцкий. – А она, видишь, без конца и края…
 
   Яблочкова помолчала, потом сказала:

   - Вообще-то мне пришёл вызов из института. Требуют, чтобы я вернулась на учёбу.  Обещают засчитать мою работу в госпитале как производственную практику за четвёртый курс.

   - А ты что?

   - Не знаю. Здесь сейчас столько дел. Фашисты наступают. Раненых много. Да и вообще! Вы видели, что они с городом сделали? До войны он был зелёный и ласковый, а теперь превратился в одно сплошное пожарище… Думаю, что сейчас я нужнее здесь!

   - Ничего, незаменимых людей не бывает. Обязательно поезжай в институт, - назидательно произнёс Прилуцкий. – В Москве встретимся, я тебя замуж возьму…

   Ответить на это полушутливое предложение руки и сердца она не успела, поскольку в кабинет вошёл высокий мужчина в очках.

   - Что тут у нас, Яблочкова? – строго спросил он, проходя к письменному столу.

   - Да вот, Виктор Аверьянович, старого знакомого встретила, - смутилась Наташа и быстро выскочила за дверь.
 
   - Майор Прилуцкий, корреспондент «Красной звезды», - представился Николай.

   -  Да, мне про ваш приезд уже сообщили…

   После разговора с начальником госпиталя Никитиным майор Прилуцкий узнал, что рукопись рассказа, найденного фотокором Соловцом,  принадлежит военврачу Алексею Сытнику, который «…увлекается литературным творчеством и в свободное от служебных обязанностей время немного пописывает стихи и прозу. К тому же, текст в тетрадке написан его рукой». Так сказал сам Никитин. На вопрос: «Где находится Алексей Сытник в настоящее время?», Прилуцкий получил следующий ответ: «В Москве. Он срочно отозван в распоряжение Главного медико-санитарного управления армии и флота. Вероятно, поехал за новым назначением».

   Так и не удалось корреспонденту повидаться с автором рассказа, оставшимся без названия. Не удалось ему встретиться и с героем этого рассказа Вадимом Чайкой. Однако для себя он твёрдо решил, что с лётчиком познакомится обязательно, когда прибудет в гвардейский минно-торпедный авиаполк. Название же для рассказа он придумал сам после того, как перечитал его тем же вечером. «Залив флибустьеров» - так будет называться этот рассказ, когда его увидят на страницах «Красной звезды» читатели.
               
                2

   Со славной боевой историей гвардейского авиаполка военный журналист Прилуцкий в общих чертах познакомился ещё в Москве, когда получал от редакции командировку на Черноморский флот. Эта авиационная часть была сформирована  в конце 1939 года в Крыму. Первым её командиром стал знаменитый на весь Черноморский флот лётчик майор Алексей Григорьевич Биба, комиссаром – полковой комиссар Иван Алексеевич Водянов, командиром первой эскадрильи – Фёдор Михайлович Чумичёв. Последний, кстати сказать, и теперь оставался одним из лучших лётчиков полка. Несколько экипажей вновь сформированной части получили боевое крещение сразу же в боях с белофиннами. В том числе и экипаж Ивана Васильевича Арсеньева, теперешнего заместителя командира полка по лётной подготовке.

   Ранним утром 22 июня весь личный состав полка был поднят по тревоге. Все думали, что начались крупномасштабные боевые учения, но это была война. И уже на второй день лётчики этой авиачасти, выполняя первый боевой приказ, нанесли бомбовый удар по военно-морской базе в Констанце. Да и вообще, весь первый военный год в московскую редакцию приходили известия о славных боевых делах гвардейцев из этого полка. Неудивительно, что именно туда и был послан опытный военный журналист, специализировавшийся на военно-морской тематике и давно мечтавший написать серию очерков о лучших морских авиаторах.

   И всё же волею случая к гвардейцам журналист попал только через три дня, побывав сначала в гостях у  «ястребков», базировавшихся в районе станицы Лазаревская. Именно о лётчиках-снайперах из истребительного авиаполка ВВС Черноморского флота, отражавших массированные налёты фашистских бомбардировщиков на туапсинский порт и за пятнадцать осенних дней сбивших пятьдесят самолётов врага, сделал свой первый репортаж из этих мест Прилуцкий, рассказав о лётчиках Литвинчуке, Старикове, Щербакове и других, отличившихся в боях за Туапсе.  И, конечно, о командире истребителей Науме Захаровиче Павлове, героически погибшем в одном из воздушных боёв конца сентября.

   В штабе гвардейского полка, куда Прилуцкий добрался из Лазаревской на попутной полуторке, ему сразу посоветовали написать об эскадрилье гвардии майора Фёдора Чумичёва, наиболее отличившейся в последних боях.

   - Неужели того самого Чумичёва, который служит здесь с самого основания части? – подивился Прилуцкий.

   - Его самого, - утвердительно кивнул замполит полка гвардии майор Забежанский. – Да вот лучше с ним вас познакомит его замполит гвардии майор Стешенко. Степан Афанасьевич, поведайте журналисту из «Звёздочки» обо всех ратных успехах эскадрильи, - распорядился  гвардии майор Забежанский, обращаясь к невысокому офицеру, чьи знаки различия были скрыты под чёрным регланом. 

   - Хотелось бы ещё познакомиться и со старшим лейтенантом Чайкой, - выразил желание Прилуцкий.

   - Хороший лётчик, - снова согласно кивнул замполит полка. – Недавно получил новую машину и возглавил новый экипаж. Он во второй эскадрилье, где командиром гвардии майор Дмитрий Минчугов. Где у нас сейчас вторая эскадрилья?

   - На задании, - коротко ответил Стешенко.

   Подробнее об этом «задании» Прилуцкий узнал уже в расположении эскадрильи гвардии майора Чумичёва, где ему сразу представили лётчика Василия Минакова, только что переведённого в гвардейский полк из другой авиационной части.

   - У соседей он занимал должность командира звена, - пояснил Стешенко. – У нас он пока командиром экипажа. Расскажите, Василий Иванович, корреспонденту о своих впечатлениях о первых боевых вылетах на нашем театре военных действий.

   Улыбчивый лейтенант, глядевший на собеседника прямо и открыто, произнёс:

   -  Театр военных действий у нас один. На разведку летали, щупали Чёрное море и Азовское. Возле Анапы прищучил нас «мессер», еле отбились…

   Гвардии лейтенант оказался словоохотливым, и Прилуцкий узнал от него много интересных подробностей о ратных буднях эскадрильи, увиденных новичком, что называется,  свежим взглядом. Однако, в воздушных боях гораздо раньше этот лётчик себя успел зарекомендовать как опытный боевой командир экипажа, и тут уж назвать его новичком  было никак нельзя.

   - А что за задание выполняет сейчас экипаж старшего лейтенанта Чайки? – вновь вернулся корреспондент к чрезвычайно интересовавшей его личности.

   - Всё благодаря тому же экипажу Минакова, - пояснил замполит третьей эскадрильи.

   – Во время воздушной разведки ими были сделаны снимки в порту Феодосии. После чего наши специалисты  установили, что на снимках запечатлён  повреждённый транспорт «Ташкент», ранее захваченный фашистами. Так вот, немцы задумали его отремонтировать и ввести в строй. Этого сделать мы им не позволим…

   «До войны «Ташкент» считался  гордостью транспортного флота страны. И вот он оказался в руках врага… - с сожалением подумал майор Прилуцкий. – Видимо, немцам очень не хватает своих собственных плавсредств, чтобы бесперебойно доставлять живую силу и технику в районы предстоящих боёв в Крыму…».

   - Вторая эскадрилья получила приказ нанести торпедный удар по транспорту «Ташкент» в  Феодосии, - продолжил Стешенко. – На задание отправились три экипажа. Способ атаки – торпедный удар. Самое сложное здесь состоит в том, что экипажам давненько не доводилось атаковать противника в качестве «низких» торпедоносцев, но погодные условия не оставили  никакого выбора.

   - Что значит – «низкие»? – поинтересовался Прилуцкий, что-то быстро записывая в своём блокноте.

   - Это значит, что  торпедоносцам придётся атаковать транспорт на предельно малых высотах, а это чревато серьёзными потерями, - пояснил опытный в таких делах лейтенант Минаков. – Кстати, один из экипажей второй эскадрильи возглавляет мой старый товарищ по прежнему месту службы, лейтенант Василий Андреев. Мы с ним бывали и не в таких переделках…

   Тут-то Николай Прилуцкий и обратил внимание на  шум авиационных двигателей, доносившийся со стороны моря. Ещё раньше услышали его Стешенко с Минаковым.

   - Вторая эскадрилья возвращается! – радостно сообщил гвардии майор. – Пошли, встретим ребят и первыми поздравим их с успешным выполнением задания.

   Выйдя из теплого помещения диспетчерской, где велась беседа, все трое быстро направились к тому  месту, куда должны были приземлиться самолёты второй эскадрильи, но ещё  в воздухе Прилуцкий обратил внимание на то, что на посадку заходят только два самолёта из трёх, отправившихся в полёт.

   «Похоже, Минаков оказался провидцем. И этот бой не обошёлся без потерь. Чей же экипаж не вернулся с задания?..» - пронеслось в голове Прилуцкого. Ответ на свой вопрос он получил через полчаса, когда лётчики, вернувшиеся из боя, немного отдышались и смогли в подробностях рассказать  об этом  вылете.

   - До места долетели  нормально, - вспоминал Василий Андреев, коренастый здоровяк с голубыми глазами. - Часа через два пробили облака прямо над Феодосийской бухтой. Над портом Минчугов подал команду «атака». Мы  снизились до двадцати метров и сделали боевой заход на транспорт. Навстречу нам ударил ураганный огонь. Снаряды рвались не только в воздухе, а и на поверхности моря. При таких условиях трудно точно прицелиться и сбросить торпеды так, чтобы они прошли между молами, ограждавшими порт с моря, и попали в цель. Мы с Минчуговым атаковали «Ташкент» с дистанции восемьсот метров. Затем крутым противозенитным маневром вышли из зоны огня. Торпеда Минчугова взорвалась у стенки защитного мола. Где взорвалась торпеда, выпущенная мной, точно не скажу, не видел. А вот старший лейтенант Чайка сбросил торпеду с расстояния четырёхсот метров и точнёхонько угодил в центр транспорта. Так что «Ташкент» после взрыва его торпеды окутался плотным облаком дыма. Но и самолёту Чайки крепко досталось. Он сумел дотянуть только до Лазаревской и приземлился на аэродроме истребителей…

   «Значит, снова не удастся повидаться с этим героическим Чайкой, - с досадой подумал Прилуцкий. – Снова мы с ним разошлись… или, скорее уж, разъехались. Я от истребителей, он – к истребителям. Просто неуловимая личность, да и только. Но ничего, мы с тобой ещё встретимся, герой моего будущего очерка. Обязательно встретимся!».

   В этот  момент на командном пункте полка  появился пожилой седобородый человек в лётном шлеме, при этом все, кто находился здесь, почтительно встали. Видимо, здесь его хорошо знали. Слегка прихрамывая, он подошёл прямо к корреспонденту, как будто знал его лично.

   - Майора Прилуцкого просят срочно прибыть в Сочи, - передал он и отступил назад.
 
   - Это капитан Рыбак из штаба флота, -  негромко пояснил Стешенко. – По возрасту деду давно пора на заслуженный отдых, а он всё летает. Сейчас на гидросамолёте в качестве простого посыльного…

   Невзрачный «МБР-2» - лёгкий гидросамолёт лодочного типа, фанерный тихоход, вооружённый двумя пулеметами ШКАС, - дожидался хозяина в конце лётного поля.

   Прежде чем взлететь, капитан Рыбак молча передал Прилуцкому точно такой же шлем, какой был на его собственной голове, и только после этого сделал знак, что всё готово к полёту. Но взлёт на короткое время пришлось отложить, поскольку к самолёту подкатил мотоцикл с коляской, из которой выскочил какой-то человек и замахал руками. Это был Геннадий Соловец, тот самый Соловец, с которым Прилуцкий должен был работать в паре, но руководство госпиталя, где лечился флотский фотокорреспондент, не дало разрешения на его преждевременную выписку. Только теперь он появился на «творческих горизонтах», как сам любил говаривать.

   - Товарищ майор, за вами не угнаться! – забравшись на крыло и пожимая руку Прилуцкому, радостно сказал он. – Мне говорят: «Прилуцкий отправился  к истребителям». Я туда! «Где майор?». «Был, но весь вышел». «С кем общался? О ком будет писать?». «О лучших «ястребках». Я всех сфотографировал! Только здесь вас и догнал…

   - Извини, друг! Вызвали в Сочи. Спешу. Сфотографируй всех лётчиков из второй и третьей эскадрилий. Особенно из второй. Твои снимки нашей газете очень пригодятся, - сказал Прилуцкий.

   - Будет сделано. Считайте, что мои  снимки уже дожидаются вас в моей «берлоге» в Адлере. Заскакивайте, когда появится возможность…

   Сказав это, Соловец лихо спрыгнул с плоскости крыла, и морской вариант знаменитого небесного тихохода «У-2», взревев двигателем, стал выруливать на взлётную полосу.

                3

   В Адлере Прилуцкий оказался только в середине декабря. До отлёта военно-транспортного самолёта в Москву оставалось ещё несколько часов, и корреспондент «Красной звезды» решил навестить Соловца, чтобы забрать обещанные им  фотоснимки.

   «Берлога» Геннадия располагалась в самом центре города, в подвале бывшего фотоателье, которым до войны заведовал тесть фотокора Израиль Гольдберг. Именно он приобщил зятя к своей профессии, открыв все тайны ремесла или те самые «творческие горизонты», о которых теперь к месту и не к месту упоминал Соловец.

   Прилуцкий спустился в подвал двухэтажного дома, верхний этаж которого выгорел от попадания зажигательной бомбы, и постучал в дверь.

   - Какие люди и без охраны, - покручивая ус, весело произнёс Геннадий, отворяя дверь гостю. – Хорошо, что застали меня дома. Хоть я и здесь обитаю, прямо на рабочем месте, но бываю тут нечасто. Жену с детьми в самом начале войны отправил в Одессу к тёще. А теперь там немцы… Что с родными  сталось? Не знаю. Ну да ладно, не будем о грустном. Главное, вы у меня. По такому случаю есть повод выпить и закусить.

   - Да я ненадолго, - заметил Прилуцкий. – Через  три часа самолёт…
Соловец провёл гостя в небольшое квадратное помещение, где, кроме стола и двух табуреток, не было никакой другой мебели.

   - В наше время три часа – это целая маленькая жизнь. Располагайтесь, Николай Андреевич, и чувствуйте себя, как дома, - сказал Геннадий, расставляя на столе оловянные кружки и миски. Затем стол украсила большая фляга со спиртом, а в тарелках появились кислая капуста и солёные огурцы, а также хороший кусман сала. – Накатим понемногу, а потом вдогонку ещё добавим. Со свиданьицем!

   Коллеги выпили и закусили. Потом Соловец отодвинул посуду в сторону и разложил на столе отснятые фотографии.

   - Все они, как положено, подписаны. Сзади к каждому снимку подклеена бумага с информацией о том, кто, когда и где изображён на снимке. Это фотоотчёт о пребывании в истребительном полку, а тут снимки, сделанные у гвардейцев. Между прочим, когда вы от них улетели, а я остался, мне там крупно повезло: удалось слетать на бомбёжку в Гурзуф и всё заснять на кинокамеру.

   - Жаль, что меня не было с вами, - искренне пожалел Прилуцкий. – Думаю, получился бы превосходный боевой репортаж.

   - Ещё бы! Но я могу поделиться воспоминаниями. Дело было так. Крымские партизаны сообщили командованию ВВС Черноморского флота, что в Гурзуфе, в корпусах бывшего военного санатория…

   - Я бывал в этом санатории до войны, - вставил майор.

   - …отдыхают гитлеровские офицеры-фронтовики, - продолжал Соловец. – Авиабригаде, куда входит и гвардейский авиаполк, было приказано уничтожить фашистов, когда они все окажутся в одном месте. Лучшего времени, чем перерыв на обед, вряд ли придумаешь.  Семь наших самолётов вооружили бомбами разного калибра – от десяти- до двухсотпятидесятикилограммовых. Группу возглавили командир авиабригады полковник Токарев со штурманом гвардейского полка майором Толмачёвым. Ведомыми у них летели в правом пеленге командир  полка гвардии подполковник Канарёв и комэски  гвардии майоры Чумичёв и Минчугов, а в левом – гвардии старший лейтенант Чайка и гвардии лейтенанты Андреев с Минаковым. Я летел вместе с Чайкой.

   - Повезло! – с нескрываемой завистью, глядя на Геннадия, выдохнул Прилуцкий.

   - Да! Я устроился в кабине воздушного стрелка, приспособил аппаратуру к съёмке. И вперёд, к звёздам! Потом был двухчасовой полёт над морем. Недалеко от Гурзуфа самолёты стали заходить на цель со стороны горы Медведь. Высота восемьсот метров. Зенитки врага молчат, словно воды в рот набрали. Видимо, «творческие горизонты» для них оказались недоступными. Попросту говоря, нас здесь не ждали. Ведущий, а за ним и мы сбросили бомбы прямо на здания санаторного комплекса. И тут в наушниках раздаётся сконфуженный голос нашего штурмана по фамилии Сергиенко: «Командир, запоздал малость. Бомбы пошли с перелётом, разорвались на набережной…». «Тёха-матёха! - вскричал Чайка. – Ты что, штурман, бомбить разучился?!». «Так это были наши?! – ворвался в разговор восторженный голос стрелка-радиста Жуковца. – Они как раз угодили в зенитную батарею фрицев! Я успел сфотографировать!». Отснял на киноплёнку всё это и я. В общем, было бы счастье, да несчастье помогло. А когда вернулись с задания, выяснилось, что два санаторных здания были полностью разрушены, только вот...

   - Что? – нетерпеливо воскликнул Прилуцкий.

   - Партизаны потом сообщили: во время нашего налёта санаторий пустовал. Все фашистские отдыхающие ещё утром покинули Гурзуф. Сработала хвалёная разведка фрицев…

   - Да, не повезло, - сочувственно покивал Прилуцкий.

   - Только экипаж Чайки снова отличился, разбомбив зенитную батарею. За что ему и его подчинённым была объявлена благодарность командования.

   - Счастливчик этот Чайка! – сказал Прилуцкий и вытащил из пачки снимков ещё несколько штук, на которых изображалась скромная свадебная церемония. За длинным столом сидели морские лётчики, поднявшие за молодых свои чарки и кричавшие «Горько!». А во главе стола целовалась парочка – статный лётчик с чёрными волнистыми волосами и невеста в фате. Что-то в облике этой самой невесты показалось Николаю Прилуцкому очень знакомым, до боли близким и даже родным.
   
   - Кто это тут снят?! – вскричал он, вскакивая из-за стола.

   - Это военфельдшер Яблочкова, - ответил Соловец. – Да эти снимки не для вашей газеты. Это для виновников торжества… Кстати, рядом с невестой тот самый Чайка. Когда он лечился в госпитале, то очаровал нашу фельдшерицу по самое не могу.

   - Тот самый неуловимый Чайка? – горестно вопросил Прилуцкий, бросая  снимки на стол.

   - Почему же неуловимый? – не согласился Геннадий. – Яблочкова его легко уловила в свои женские сети. Так что теперь она не Яблочкова, а самая что ни на есть Чайка.

   - А я-то думал, что Наташка уже в Москве, ждёт – не дождётся моего возвращения… - тихо, чуть ли не про себя, произнёс Николай.

   Однако Соловец расслышал эти слова и ответил так:

   - Нет, товарищ корреспондент, она перевелась из госпиталя в лазарет к авиаторам,  чтобы быть поближе к любимому мужу!

   Жалость к себе, зависть к сопернику – все эти чувства  как-то сразу навалились на Прилуцкого. «Наташка, Наташка! Как же ты могла?..» - словно заезженная грампластинка прокручивала одни и те же слова в его голове.

   Соловец, заметив, как изменился в лице Прилуцкий после того, как увидел снимки со свадьбой, снятой в офицерской столовой, истолковал перемену в настроении коллеги по-своему. Ему показалось, что тот раздосадован невозможностью личного знакомства с Чайкой.

   - Не журись, майор, - сказал он, переходя на «ты» и разливая по кружкам остатки спирта. – На твой век ещё хватит героев для очерков. А про Чайку я уже сам написал. Можешь ознакомиться во время полёта до Москвы.

   Сказав это, Геннадий передал ему  экземпляр флотской газеты, на страницах которого был помещен небольшой материал о комсомольско-молодёжной свадьбе в гвардейском полку. Были там и фотографии целующихся молодожёнов.

   …Как оказался в салоне самолёта, следовавшего на Москву, Прилуцкий помнил очень смутно. Проспал весь полёт. На военном аэродроме его уже ждала редакционная «эмка», доставившая военного корреспондента прямо к зданию редакции. Его материалы были срочно нужны газете.

   О своей бывшей зазнобе Наташе Яблочковой вслух Прилуцкий  больше никогда не упоминал.  И только изредка, через много-много лет, листая  старые семейные фотоальбомы, бывший военный журналист подолгу засматривался на один-единственный снимок, на котором осталось запечатлённым счастливое лицо  очень красивой девушки в подвенечной фате, ставшей чужой женой.