Про раньше

Все большие дела на сегодня переделаны. Сидим на крыльце. Тётя Оля приобняла меня за плечи.
— Умаялся?
— Не-а! Расскажи про «раньше»!
— Про что?
— Как папа был маленьким.
— Каким маленьким? Таким, как ты?
— Нет, когда лес на быках возил…
— Не на быках, а на волах; на быках не возят, потому как буйные.
— Когда лес на волах возил…
— Про это… Ну ладно, слушай!

Была война. Страшная война. Она шла далеко отсюда, далеко от Сибири, но затронула та война и Кирзу. Пришли по домам повестки из военкомата. Ушли мужики на фронт. Остались в селе старики со старухами да бабы со слезами и малыми детьми. Тут уж плачь — не плачь, а жить как-то надо самим. Утри нюни да иди работать! Кто ж в колхозе будет хлеб растить, сено заготавливать и всё прочее делать? То-то, некому! А на фронте нужны были брёвна. Стало быть, и лес валить — бабья судьбинушка. Спилят бабы сосну, сучки пообрубают, а кому брёвна вывозить? Да и на ком? Вслед за мужиками позабирали из села и лучших коней. Остались волы. Идут они медленно, а которые и с норовом… По-хорошему, погонщиков к ним приставить нужно крепких, а не детвору. А если никого, кроме детворы, нет? Вот и определил Николай Николаевич Пашинцев, председатель колхоза, отца твоего да ещё человек с двадцать мальчишек лет девяти-одиннадцати в погонщики. А над ними поставил присматривать Василия Егорыча.

— А каким был Василий Егорыч? Ты его знала?
— Знала, конечно. Кто ж в нашем селе друг друга не знает? Мужчина он был хоть и в больших годах, но ещё справный, по-сибирски крепкий. Очков не носил, с возрастом зоркости не утратил. И рука у него была крепкая: из ружья стрелял метко. Говорят, совсем молодым успел против Колчака повоевать, а потом всю жизнь охотничал. Вот его-то и отрядил Пашинцев начальствовать над всем воловьим хозяйством, над погонщиками, над вывозом брёвен. Можно сказать, начальником транспортного отдела назначил. И выделил ему саврасого жеребчика-трёхлетку из колхозного стратегического резерва, а ружьё у Егорыча было своё. Были у Егорыча и наручные часы. А откуда они у него — сказать не могу. Может, колхозные, может, собственные, а может, председатель свои ему дал, раз на такую должность выдвинул. Без точного времени в этом деле было никак нельзя.

— А зачем точное время, чтобы брёвна возить? Главное же — их просто привезти?
— Не скажи! Всё у Егорыча было продумано, по часам и минутам захронометрировано. Сколько волы идут к вырубкам, сколько времени уйдёт на то, чтобы на связанные меж собой брёвна приладить трелёвочную конную цепь, одним концом закреплённую к поперечной тяге — какая уж была тогда упряжь, такую и использовали. Сколько на обратный путь потребуется волочить по снегу брёвна до нижних складов — точно до минуты. А если обоз опаздывал, то садился он в седло и так, верхом, с ружьём за спиной, рысцой ехал навстречу обозникам. Мало ли что случится? Мужики были на фронте, а волки стали приходить совсем близко к селу. То ли оголодали, то ли бояться стало некого… Где уж тут разобраться? Только волчьи следы всё чаще стали видеть у колхозного скотного двора. У овчарни видели, у коровников…

— У папы своя упряжка была?
— Конечно! У каждого из ребят была пара волов, за которыми их Егорыч закрепил. А как иначе? Твоему отцу приписал Фому и Ярёму. Как только стал твой отец погонщиком, то в первый же день Ярёма, здоровенный вол с железным кольцом в носу, стоя на привязи у столба, решил подцепить его рогом. Мол, его это территория, и нечего незнамо кому тут мельтешить. Отец отскочил, а то бы быть беде, но до отцовой фуфайки Ярёма достал, выдрал клок. Егорыч вразумил вола сочным матом. Ухватил за кольцо и вывернул — да так, что тот упал на передние ноги. Вставил Егорыч в кольцо верёвку и, обмотав её несколько раз вокруг столба, оставил злодея в таком положении, что тот и шевельнуться не мог. А твоему отцу велел вынуть пару крепких прутьев из метлы, подойти к обидчику и бить со всей силы по морде, по носу. И кричать таким голосом, чтобы всем было понятно, что ты его не боишься, а серчаешь на него. Скотина скотиной, а доброе и недоброе слово и ей понятно. Бил его отец больно, чтобы в другой раз призадумался: стоит ли в сторону этого парнишки своей здоровенной башкой мотать. Егорыч стоял рядом и командовал: «Врежь ему, вражине! Ишь, чего удумал! Только по глазам не попади! Покажи ему, что ты мужик, а он так, травоядная тварь». Может, конечно, эта экзекуция больше нужна была твоему отцу. А ну как бояться волов станет? Тогда как брёвна возить?! Никак!

— И Ярёма понял, что нельзя бодаться?
— Понял чего тогда Ярёма или нет, трудно сказать — сам ведь всё это затеял, и по заслугам было воздаяние. Но зла на твоего отца не держал. Вёл себя впредь смирно. Отец наваливал в ясли Ярёме пахнувшее летом сено и сыпал в кормушку ржаную дерть — сколько положено. Отощавший вол — не работник. Убирал у него в стойле, щёткой вычёсывал хвост и бока, скребком счищал прилипший к бокам и коленям засохший навоз. Под надзором Егорыча расчищал копыта, чтобы гниль не завелась и вол не обезножил. Здесь обязательно нужны два человека, всякий инструмент и специальный станок. Это тебе очень даже не просто так — это целая наука! Егорыч в этой науке был не иначе как профессор и отца копытной премудрости обучил.

– Ты говорила, что папа тогда был у погонщиков главным?
– Говорила, так и есть! Глаз у Егорыча намётанный: среди вверенной ему детворы он сразу отличал тех, кто ему помощник, а кто до самостоятельности ещё не дорос. Отцу твоему два раза объяснять ничего не требовалось — всё с лёту схватывал. Одним словом, хозяин, хоть и помладше многих других погонщиков был. Вот и стал его Егорыч старшим обозным величать, ну и уполномочил соответственно.

Перед каждым нарядом на работу проводил разъяснения: что делать да как. А когда волки стали к Кирзе подходить, то инструктировал, что при их появлении обозникам предпринимать: «Если волки будут рядом, а волы встанут, надо их из-под ярма освободить. Волы не побегут, вас не бросят. А освободившись от груза, займут круговую оборону. Вам нужно за ними оказаться, в кругу, но смотреть, чтобы не затоптали. Волк — зверь умный. Он будет нападать и отбегать, чтобы какой-нибудь из волов вперёд вырвался, строй нарушил. Тогда они остальных волов от него теснить станут, а того попробуют отогнать подальше и втроём-пятером на него навалиться. Даже если такое и произойдёт, то на остальных нападать уже не станут — будут наскоро терзать добычу. А с набитыми желудками какая уж охота? У лесоповала атаковать не станут: там костры из обрубленных сучьев неугасимой купиной горят, шум от людей опять же. Ближе к селу дым от печей их должен отпугивать. Аккурат к середине пути — лучшее место для их шкоды».
И ведь как в воду глядел! Так оно и случилось.

 — Значит, волки напали на обоз и загрызли волов?
— Слушай всё по порядку — и всё узнаешь! Зимой темнеет рано, и транспортировку надо закончить засветло. А в тот день какая-то заминка вышла, сильно замешкались. Много раз Егорыч смотрел в сторону дороги, по которой должны были вернуться его работники, вслушивался в морозную тишину в надежде услышать крики «цоб-цобе», которыми погонщики время от времени подбадривают волов, направляя их двигаться прямо. Ничего! Ни звука! И часы на его руке указывали на то, что очень даже пора ехать навстречу обозу. Поехал.

— Скажи, что он успел! Скажи! Мне страшно!
— Тебе сейчас страшно, а каково им было тогда? Твой отец шёл с передней парой волов, в которой Ярёма был впряжён всегда справа — такой вол называется «цоб». Слева в ярме — вол, называемый «цобе». Волы учуяли незваных гостей прежде, чем он увидел прямо по дороге фигуры трёх хищников. Совсем близко. Волки просто стояли и ждали. Темнело. Различить подробности было никак нельзя, но твоему отцу казалось, что волки оскалили пасти, что с их вывалившихся наружу языков капает слюна, что они облизываются на него в предвкушении пиршества. В голове у твоего отца проскочила мысль: почему только трое? В волчьей стае должно быть куда как больше трёх! Где остальные? Идут по пятам обоза? И тут он то ли увидел, то ли ему стали казаться сбоку от обоза огоньки волчьих глаз. Волы встали. Из их расширенных ноздрей валил пар. Чтобы выяснить, почему передняя пара прекратила движение, к отцу подбежали погонщики, идущие следом. «Волки! Волки!» — раздался их истошный вопль. «Волки! Волки!» — стали кричать по всему обозу. Оторопь охватила мальчишек. Страх начисто вымел из их памяти всё, чему учил Егорыч. Да и неспроста! Волки не ушли с дороги, не отступили. А страх, чувствовавшийся в голосах детей, был сладостной музыкой для волчьего слуха. Будто кто сливочным маслом мазал по звериным сердцам и возбуждал волчий аппетит.

— А где в это время был Егорыч?
— Егорыч был ещё далеко, а больше спасения ждать было неоткуда. И тут твой отец стал командовать: «А ну, давай, пацаны, по-быстрому распрягайте волов, вынимайте притыки! Нечего стоять!» Сам бросился к своей паре, своим примером показал, что надо делать. И остальные пришли в себя. Быки быстро сбились в стену, заняли круговую оборону. За их спинами было страшно, но появилась и какая-то надежда. В руках у погонщиков были палки толщиной с черенок от лопаты, с крючками, чтобы вставлять в носовые кольца волов и вести за собой. Эти палки так и назывались — «водила». Да разве ж это защита!

Воловье построение не смутило волков. В какой-то момент на дороге собралась вся стая — все восемь её членов. Видно, на совещание. А потом началось. Стали они нарезать круги у кольца нашей обороны, чтобы сдвинуть пятнадцать пар волов. Самые крупные волки делали попытки схватить какого-нибудь вола за нос, но тут же отскакивали, чтобы через минуту-другую напасть на другого. Искали слабейшего. Дошла очередь до Ярёмы. И здесь у них промашка вышла. Тот не растерялся, а может, уже и бывал в таких передрягах раньше: стремительно выбежал из строя и ловким движением огромной головы подцепил зазевавшегося нападавшего на рог.

— Ярёма отбросил матёрого волка, но там же были ещё крупнее и злее?
— Были. Но крупный волк — не значит самый опытный. Крупный, молодой, дерзкий — это преимущество в атаке, а для обороны дерзость не очень хороший помощник. Здесь рассудительность важнее, осторожность, предусмотрительность. Опыт! А опыт на базаре не купишь. Что толку в чужом опыте? Да никакого! Опыт своей шкурой зарабатывается. Удар Ярёмы заставил волка взвизгнуть от боли и отлететь на несколько шагов. Другие товарищи и родня по стае волка, отведавшего воловьего рога, кинулись к Ярёме, чтобы повиснуть на его боках, вцепившись в них своими острыми, как бритва, зубами, ухватить его сзади, рвать ему пах. Не тут-то было! Ярёма попятился назад, не стремясь растоптать почти поверженного супостата, а остальные волы бросились к нему на помощь. Кольцо обороны переместилось, только и всего! Ярёма в этом кольце был явным вожаком.

— Волки отступили?
— Нет! Серые не лыком шиты! Раз получилось одного вола разъярить и выманить из строя, то отчего не получится с другими? Они перегруппировались. Встали так, чтобы в один прыжок добраться до уязвимых мест вола, уж если тот рванётся в их сторону очертя голову, пренебрегая инстинктом самосохранения. А волкам что — трус ли, храбрец ли вол — всё одно: говядина.

— Сколько времени всё это происходило? Неужели Егорыч не мог скакать быстрее?
— Сколько времени это длилось? Твоему отцу стало казаться, что вечность. И что это никогда не закончится. Погонщики перестали кричать, надсадив горло. Что будет, если Егорыч опоздает? Или не приедет вовсе? Может, с сердцем у него стало плохо? Может, лежит он посреди избы у лесозаготовительного склада совсем мёртвый, и нет никому дела ни до него, ни до обоза. Ни до полутора десятков обозников. Что будет, если вернувшиеся с вырубки по домам измотанные женщины не вспомнят о задержавшемся сегодня обозе? А если волки вымотают волов? И те устанут? Как не устать, если целый день волочить брёвна! Будь ты хоть трижды вол, а устанешь.

— А что мой папа? Что он в это время делал?
— Забыл твой отец все молитвы, которым учила его мать, твоя бабушка Софья Андреевна… И отчаяние стало закрадываться в его душу. Но не отвернулся от него Господь. Ибо лучшая молитва — добрые дела. А что самые правильные молитвы без дел? К молитвам обязательно должны прикладываться одобряемые Богом поступки. А если только добрые дела без молитв? Тогда доброе дело и есть молитва! Так-то! А твой отец, можно сказать, сделал очень хорошее дело в тот раз. Без преувеличения — хорошее.
— Когда уже Егорыч наконец приедет и задаст волкам?

— Чуткое ухо волков уловило топот подкованных лошадиных копыт, но охота была в самом разгаре, а желанная добыча так близка… Егорыч издалека сумел различить тёмную массу сгрудившихся воловьих тел на белом полотне зимней дороги и метавшиеся тени хищников. Выстрелил вверх, огрел коня нагайкой, стал орать что было сил: «Твою ж мать, твою же мать!» Выстрелил ещё. Теперь нужно было перезарядить двустволку. Перезарядил на скаку. Звук выстрелов сделал своё дело: стая убралась в лес. А старый охотник, наверняка зная, что не попадёт, выстрелил ещё и ещё. Он, привстав на стременах и пытаясь разглядеть за воловьими спинами детей, орал: «Живы? Вы живы там?»

Крики Егорыча и запах пороха не так тревожили волов, как волчий запах. Возбуждение в стаде стало спадать, но стена волов сама собой так бы и не разомкнулась, если бы Егорыч не стал разводить их к возам. Тут и обрадованные спасением погонщики взялись помогать. Кто-то плакал от пережитого и от радости, что всё наконец-то закончилось и что закончилось именно так. Кто-то молчал, медленно приходя в себя. Волы потянули брёвна. «Цоб-цобе!» Впереди их ждали тёплые стойла, ясли с кормом и чувство безопасности до самого утра. Они смогут лечь на подстилку из опилок и отдохнуть, пережёвывая жвачку. Сегодня они сделали всё, что смогли, и даже больше. «Цоб-цобе, родные, цоб-цобе!»

— А что было потом, когда они спаслись?
— Утром твой отец вынул из печи один из трёх караваев хлеба, которые испекла наша мама, а твоя бабушка — Софья Андреевна. Отрезал половину, завязал в чистую тряпицу крупной соли. Придя на воловий двор у лесных складов, ломал куски хлеба, посыпал солью и с ладони давал Ярёме. Ярёма очень аккуратно, боясь уронить лакомство, брал хлеб с руки, медленно жевал.

Думая, что он один и никто его не видит, твой отец встал на колени перед волом, плакал и просил прощения за тот случай, когда бил его по морде и кричал на него. А ведь Ярёма вчера спас их от смерти. Твой отец плакал и не заметил, как подошёл Егорыч. Егорыч положил твоему отцу руку на плечо и сказал: «Ничего-ничего! Поплачь, Яша! Мужики, конечно, того… без слёз обычно обходятся. Но бывают случаи, когда слёзы — это признак большой силы, а не слабости. Вот ты просил прощения у Ярёмы, значит, столько в тебе силы, чтобы сделать это. Поплачь! Я никому не скажу…»

— Тётя Оля, скажи, эти брёвна помогли победить фашистов?
— Помогли! Без них бы точно Гитлера не одолели! Из газет в Кирзе узнали, что контрнаступление нашей армии под Москвой закончилось разгромом немецко-фашистских дивизий, что враг отброшен от нашей столицы, что блицкриг у Гитлера окончательно не задался. Но до победы было ещё очень далеко. Сколько? Этого никто не знал. Зато все знали, что фронту нужны брёвна из сосен Караканского бора. А значит, нужно снова ставить волов под ярмо, идти на лесосеку и волоком по снежной зимней дороге тянуть с верхних складов к нижним сибирский лес. Раз за разом, ходка за ходкой. Только теперь каждую последнюю ходку — в сопровождении Егорыча, верхом на саврасом трёхлетке с ружьём за спиной…

— Вовша, ты уснул, что ли?
— Нет, слушаю про «раньше».
— Это «раньше», Вовша, на самом-то деле кусочек «сейчас».
— Это как?
— Ну вот, нет уже давно с нами ни Пашинцева, ни Егорыча, ни Ярёмы — умерли. А всё одно, словно живые, если мы о них помним. Да и был бы твой отец таким, какой он есть сейчас, без того случая? Нет, не был! Да и было бы это «сейчас» без тех брёвен, что шли на фронт?

Вот и ты думай: что бы ни сделал — оно навсегда остаётся. И хорошее, и плохое. Захочешь сам что забыть — другие припомнят. А другие забудут, так Бог не без памяти. Натворил чего — одного раскаянья мало. Исправить всё нужно. Успеть бы только!