Пока я жив. Глава 13. Нина

Мне позвонили в середине дня.

Я сидела у себя в кабинете  с кучей  договоров. Звонок по внутреннему телефону из приёмной директора. Просьба срочно подняться. В приёмной у телефона стояла секретарша и, прикрыв трубку ладонью, растерянно смотрела на меня.

— Нина Александровна, это из школы. Говорят, что-то случилось.

Я взяла трубку. Голос директора звучал напряжённо, но он старался держать официальный тон.

— Нина Александровна, произошёл инцидент. Ваш сын подрался. Прошу вас подъехать. Немедленно.

Я не стала задавать лишних вопросов. Уточнила только, в каком Павел состоянии. Ответ был уклончивый: «Жив, здоров, но требуется ваше присутствие». Я повесила трубку, взяла плащ, сумку и вышла.

По дороге я держала себя в руках. Я знала своего сына. Он не из тех, кто лезет в драку первым. Если поднял руку — значит, для этого была причина. Не сомневаюсь, что причина была. Но сейчас, в эту минуту, я не могла позволить себе эмоции. Я — юрист. И я — мать. Эти две роли во мне всегда рядом, но в стрессовой ситуации первая побеждает.

В приёмной директора уже стоял гул. Мамаша Шулепова — высокая, полная, в дорогом платье, подчеркивавшем то, что вообще-то полагается скрывать, с золотыми серьгами — орала так, что было слышно, наверное, на первом этаже. Она нависала над моим сыном, тыча пальцем, и выкрикивала что-то визгливое, истеричное, полное ненависти.

— Это не ребёнок! Это преступник! Его надо не из школы исключать, а судить! У него руки в крови! Мой Игорёк пострадал! Ты!.. — она задыхалась. — Выродок! Бандит! Исключить! Из комсомола! Из школы! За решётку его!

Павел стоял посреди кабинета. Босиком, в одних спортивных штанах, с полотенцем через плечо, с разбитой бровью, из которой сочилась кровь. Лицо бледное, но спокойное. Он не оправдывался, не отвечал. Просто стоял, чуть опустив голову, и смотрел в одну точку перед собой. И в этом его спокойствии было столько достоинства, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Шулепов сидел на стуле у стены. Вид у него был — хуже некуда: нос распух, глаз заплыл, губа разбита. Рядом суетилась его мать, прижимала к его лицу мокрый платок, охала, громко комментировала каждую царапину. Сам Шулепов нагло смотрел на моего сына, но в его глазах я прочитала страх.

Директор, пожилой мужчина с залысинами и вечной мигренью на лице, сидел за своим столом и беспомощно поглядывал то на меня, то на Шулепову. Завуч стояла у окна, поджав губы.

Я закрыла за собой дверь. В кабинете стало тихо. Даже Шулепова на секунду замолчала, обернувшись.

— В чём дело? — спросила я ровно, глядя на директора.

Он открыл было рот, но Шулепова опередила.

— Это вы — мать этого хулигана?! — взвизгнула она, вскочив со стула. — Наконец-то! Вы видели, что он сделал с моим сыном?! Вы видели его лицо?!

Я медленно повернулась к ней. Прошлась по ней взглядом с ног до головы, не торопясь, с той холодностью, на которую способна только женщина, умеющая считать не секунды, а факты.

— Сядьте, — сказала я тихо, но так, что она поперхнулась. — И перестаньте орать. Здесь не базар.

Она опешила. Я воспользовалась паузой и подошла к Павлу. Провела рукой по его лбу, отвела волосы, осмотрела рану. Он чуть поморщился, но не отстранился.

— Кровь надо остановить, — сказала я спокойно, ни к кому не обращаясь. — Есть перекись и пластырь?

Завуч засуетилась, вышла из кабинета. Я снова повернулась к директору.

— Я хочу знать, что произошло. Последовательно. С фактами. Можете начинать.

Директор замялся, принялся объяснять. Что-то про то, что мальчики подрались в раздевалке, что учителям пришлось их разнимать, что оба виноваты, но Шулепов пострадал сильнее. Шулепова снова встряла, перебивая, тыча пальцем в Павла, требуя немедленного исключения.

Я подняла руку.

— Помолчите, — произнесла я, не глядя на неё. — Я не с вами разговариваю.

Она задохнулась от возмущения, но замолчала.

Я повернулась к директору.

— Теперь вы, — сказала я. — Мой сын мне регулярно рассказывал, что ваш Игорь — а я не сомневаюсь, что он говорил мне правду, лгать, знаете ли, он у нас не приучен, — систематически травил одного из учеников. Олега Крылова. Мальчика, который не может дать сдачи. Сироту. Я так поняла, что сегодня Игорь перешёл от слов к делу. Мой сын вмешался. Что сделала школа за это время? Какие меры были приняты к Шулепову раньше?

Директор заморгал.

— Ну... я... у нас не было сигналов.

— Не было сигналов? — я чуть приподняла бровь. — Вас информировали о том, что происходит в классе? Классный руководитель? Учителя? Хоть кто-нибудь?

Он молчал.

— Я так и думала, — продолжила я тем же холодным тоном. — Драка между крепкими десятиклассниками, это не то же, что и между учениками начальной школы. Последствия вы видите сами. Я думаю, может быть, мне стоит направить официальный запрос? Запрос о том, как в вашей школе осуществляется профилактика правонарушений. Почему ученик, которого систематически унижают, не получил защиты. Почему моего сына вы ставите в положение обвиняемого, в то время как он защитил другого ребёнка. Я могу сделать это. В письменной форме. С копией в районный отдел народного образования, прокуратуру Первомайского района, а заодно и в Первомайский райком партии, членом которого, насколько я знаю, вы состоите. Первого секретаря райкома я знаю очень неплохо, он не так давно обращался ко мне за консультацией и разрешил ему звонить в любое время. Кстати, письмо в «Московскую правду» я тоже могу организовать.

В кабинете стало очень тихо. Шулепова, кажется, забыла, как дышать. Директор побагровел, попытался что-то сказать, но я не дала ему рта открыть.

— И вот ещё что, — я сделала паузу. — Если у моего сына возникнут хоть какие-то проблемы. Если его только попробуют исключить из школы, исключить из комсомола.  Снизят оценку по поведению. Если ему испортят характеристику. Если хоть одна запись об этом инциденте появится в его личном деле без моего присутствия и без юридической оценки... я приду сюда уже не одна. Я приведу сюда помощника прокурора и инспектора детской комнаты. И тогда мы разберём эту драку с точки зрения закона. А заодно — и то, что ей предшествовало. Все факты. Вся вашу хвалёную воспитательную работу, — я усмехнулась, — которой я, судя по всему, не наблюдаю.

Я замолчала. Обвела взглядом кабинет. Шулепова сидела красная, как свёкла, и только открывала рот, не в силах произнести ни слова. Директор вытер лоб платком.

— Нина Александровна, я понимаю, но... — начал он.

— Вы понимаете, — перебила я. — Это хорошо. Тогда будем считать, что разговор о последствиях состоялся. А теперь пусть мне расскажут, что было на самом деле. С самого начала.

Директор растерянно переглянулся с завучем. Я прошла к стулу, села, положила ногу на ногу, сцепила пальцы на колене. И стала ждать.

— Павел, — сказала я спокойно, глядя на сына, — расскажи, что случилось.

Он поднял голову. Голос у него был глуховатый, но ровный.

— Шулепов снова прицепился к Крылову. Я сказал, чтобы отстал. Он начал оскорблять. Потом замахнулся на Крылова. Я не сдержался.

— И что было дальше? — спросил директор.

— Драка, — коротко ответил Павел. — Малышев и Гусятников стояли рядом, подначивали. Но в драку не лезли.

В этот момент дверь распахнулась. В кабинет влетели трое — Таня Баева, Оля Комова и Сергей Невзоров. Все трое — из нашего класса, запыхавшиеся, взъерошенные, но с решительными лицами.

— Это правда! — выпалила Таня, не дожидаясь вопросов. — Шулепов давно Крылова травит! Он и нас доставал!

— Мы видели, как он к нему на уроке лез, — поддержала Оля. — Пашка просто вступился.

— Шулепов первый замахнулся, — добавил Сергей, глядя директору прямо в глаза. — Мы видели. Если надо, повторим при всех. Слышишь, Шулеп? Потому что нам это тоже начало надоедать. Тебе Пашок сегодня накостылял? Я тоже могу.

Шулепова взвилась:

— Это всё подкупные свидетели! Они врут! Мой Игорёк не мог...

— Помолчите, — снова оборвала я её, не повышая голоса.

Директор тяжело вздохнул, посмотрел на ребят, потом на Шулепова, потом на меня.

— Я разберусь, — произнёс он наконец. — Вызову всех, опрошу. И приму меры.

— Надеюсь, — сказала я. — И хочу, чтобы о принятых мерах вы сообщили мне письменно.

Он кивнул.

Я поднялась, взяла Павла за плечо.

— Иди в раздевалку, переодевайся, — сказала я тихо. — И жди меня внизу.

Он кивнул и вышел. Я ещё раз обвела взглядом кабинет.

— Драка — это плохо, — произнесла я, глядя на директора. — Но то, что ей предшествовало, — хуже. Разбирайтесь. По-настоящему.

И вышла.

Внизу, у раздевалки, Павел уже ждал. Одетый, с сумкой. Бровь заклеена, взгляд хмурый.

— Домой, — сказала я.

Он молча пошёл рядом.

— Мам, я...

— Основной разговор будет дома, — перебила я. — При отце.

Он замолчал.

Мы шли через школьный двор. Ветер гнал по асфальту сухие листья. Я чувствовала, как внутри всё дрожит, но не подавала виду.

Дома отца ещё не было.  Я сняла плащ, бросила сумку на тумбочку и ушла на кухню.

— Мой руки и садись обедать, — сказала я, не оборачиваясь.

Павел ушёл в ванную. Я налила суп, поставила тарелку на стол. Он сел, начал есть. Я сидела напротив, делая вид, что читаю бумаги. На самом деле не видела ни строчки.

Я молчала. Пусть помолчит и он. Пусть почувствует. Иногда тишина действует сильнее крика.

После ужина он встал, отнёс тарелку. Я забрала её, не глядя.

— Иди, делай уроки, — сказала я сухо.

Он ушёл в свою комнату. Я осталась на кухне. Смотрела в окно и думала. Думала о том, как быстро всё изменилось. Ещё утром он был просто школьником. А теперь — участник драки, у которого могут быть серьёзные проблемы.

Отец вернулся поздно вечером.

Я услышала, как хлопнула дверь, как он разулся. Потом он вошёл на кухню, остановился у меня за спиной.

— Что случилось? — спросил он.

Я рассказала. Коротко, по-деловому. Он слушал, не перебивая. Потом молча прошёл в гостиную.

— Павел, сюда иди, — позвал он. И по его тону я поняла: сейчас будет разговор.

Паша вышел из комнаты. Я села на диван, скрестила руки на груди. Муж стоял у окна, заложив руки за спину.

— Сядь, — сказал он сыну.

Тот сел.

— Рассказывай, — велел муж.

Павел повторил всё заново. Муж слушал. Потом повернулся, оперся ладонями о стол.

— Значит, так, — начал он. — Я не буду спрашивать, почему ты полез. Я знаю. Но теперь объясню, что будет дальше.

Он говорил жёстко. Про юридические последствия, про то, что Павел боксёр, про то, что пострадавший Шулепов — это доказательство. Я слушала и добавляла своё. Без крика, но каждое моё слово было, как пощёчина.

— Ты понимаешь, что ты наделал? Ты ударил человека, чей отец имеет связи. Если завтра он напишет заявление, нам придётся доказывать, что ты не бандит.

— Я защищал Крылова! — крикнул Павел.

— Крылова! А ты подумал, что с ним будет завтра, когда тебя не будет рядом? Шулепов отыграется на нём. Ты не решил проблему, ты её обострил.

Павел снова сорвался:

— И что мне было делать?! Стоять и смотреть?! Я не буду молчком стоять, когда Шулепов гнобит Крылова! Это не по-мужски!

— Молчать! — муж ударил ладонью по столу. — Ты с кем разговариваешь?

Павел осёкся.

— Сначала научись разговаривать спокойно, щенок. А потом говори, что по-мужски, а что нет. Понял?

— Понял.

— Завтра в школе извинишься перед директором. И перед Шулеповым. Не потому, что он прав. А потому, что так надо.

Павел опустил глаза.

— Я не буду извиняться. Ну то есть перед Вячеславом Михайловичем извинюсь, а перед Шулеповым не буду. Потому что мне не за что перед ним извиняться.


— Иди. Но если начнутся последствия, будешь отвечать сам. Может хоть тогда научишься платить за то, что делаешь.

Он вышел. Я посмотрела на мужа.

— Толь, мне кажется, ты перегнул. Ведь по своему он в чём-то тоже прав. Шулепов действительно отравляет Крылову жизнь, а потом, когда я ждала Пашу из раздевалки, Сергей, его одноклассник, мне рассказал, из-за чего началась драка, Потому что Шулепов сказал Пашке то, что простить на самом деле нельзя.

— Я поговорю с ним позже, — ответил он.

Через час он пошёл к сыну. Я осталась в гостиной. Слышала их голоса, но не разбирала слов. Потом муж вернулся, сел рядом.

— Переживает. Но поймёт.

Я кивнула.

— Я тоже на него накричала. Но иначе нельзя. Пусть знает, что у каждого поступка есть цена.

Он обнял меня за плечи.

— Знает. Теперь знает.

Мы сидели молча. За окном шумел ветер. В квартире было тихо. Только из комнаты Павла доносилось ровное дыхание — он, кажется, уснул.

Я поднялась. Подошла к окну, одёрнула штору. На подоконнике лежал старый, потрёпанный учебник истории. Видно, Павел листал его днём. Я взяла книгу, провела ладонью по обложке. Вспомнила, как он сидел за этим столом в первом классе, как выводил палочки в тетради, как боялся, что не успеет.

А теперь он подрался. Защитил слабого. И стоит перед всей этой машиной последствий, в которой сам пока не разбирается.

Я положила учебник на место. Подошла к двери его комнаты, приоткрыла. Он спал, отвернувшись к стене. Дышал ровно.

Я закрыла дверь. Вернулась к мужу.

— Пусть поспит, — сказала я тихо.

Он кивнул.

Мы выключили свет. В темноте, уже лёжа, я чувствовала, как внутри понемногу отпускает. Не совсем. Но достаточно, чтобы дожить до утра.

Я закрыла глаза. За стеной спал мой сын. Рядом дышал муж. И этого было достаточно, чтобы не сорваться.

Остальное — завтра.